Зорюшка

Белые ночи в Петербурге были в самом разгаре. Москва мог сколько угодно утверждать, что за свои почти девятьсот лет отучился нормально крепко спать, ему, мол, достаточно пятнадцати минут, расположившись щекой на мягонькой кипе принесенных ему на подпись документов, но сейчас, утомленный тяжелой трудовой неделей, Миша дрых в Сашиной кровати как миленький. Сквозь приоткрытое окно доносился уличный шум, стояло самое романтичное для северной столицы время года — влюбленные со всей страны приезжали, чтобы, проплывая на катере под разведенными мостами, сделать предложения своим вторым половинкам. Студенты отдыхали от своих сессий, расположившись с бутылками пива прямо на брусчатке перед Эрмитажем, громко фальшивили музыканты на Невском — Саша их не особо любила, редко кто из них мог похвастаться действительно достойным вокалом, но, как и подобает культурной столице, все же уважала любое творчество хотя бы за старания. Для нее же самой период белых ночей всегда ознаменовался мучительной бессонницей. Город не засыпает — его воплощение тоже. Кто-то крикнул с улицы, тюль шевельнулся от легкого ветра. Миша, сладко обнимающий подушку, поменял положение и снова затих. Саша обернулась на него и не смогла сдержать полную умиления улыбку. Волосы Москвы, прежде тщательно уложенные, растрепались, на макушке образовался очаровательный хохолок, на щеке отпечатался след от подушки. Губы приоткрылись, показав ровную кромку белых зубов. Одеяло прикрывало Мишу от поясницы до коленок. Редко когда Петербург могла лицезреть его таким безмятежным, расслабленным и… беспомощным, ненадолго сбрасывающим со своих плеч бремя ответственности за страну. Обычно Саша всегда вырубалась первая, а когда продирала глаза, уже близилось время обеда, и Миша вовсю активничал у нее в квартире — он и в булочную к тому моменту за Сашиными любимыми пышками успевал сходить, и с Лужковым по телефону поругаться, и раздать ц/у половине Московской области… Но сейчас Миша действительно спал. Наверное, в последний раз таким он был в глубоком детстве, еще до того, как в его жизнь вторгся Золотая Орда. Миша вдруг наморщил нос, словно каким-то образом услышал Сашины мысли. Веки его затрепетали, являя Саше расфокусированный взгляд голубой радужки. Он потер подушечками пальцев уголки глаз и приподнялся на локте: — Саш? Ты чего не спишь? — Прости, — искренне проговорила она, обхватывая себя руками. Становилось зябко. — Разбудила? — Да нет, приснилось что-то… Замерзла? — он провел костяшками по ее обнаженной спине, губами пробежался по выступающим позвонкам. — Иди ко мне, согрею. Они сплелись конечностями, Саша поводила ступнями по Мишиным икрам, нос спрятала у него на шее, и Миша усмехнулся. — Отморозила совсем. Что-то случилось? — Белые ночи же, Миш. Как тут уснешь. — Будь моя воля, я бы вообще драгоценное время на сон не тратил. Сплю как убитый только когда к тебе приезжаю, хотя мы наверняка могли бы найти занятие чуть более интересное… — Нет, — строго оборвала она его, приложив палец к хитро улыбающимся губам, — не могли бы. Спи давай, и правда хотя бы у меня выспишься. — Не хочу, я выспался, — капризно протянул Москва, целуя Сашины костяшки и лукаво заглядывая ей в глаза. Выглядеть он стал чуть моложе и свежее после того как снес половину исторических зданий у себя в центре, однако вокруг глаз у него все равно собрались едва заметные морщинки. Увидит в зеркале хотя бы одну — и снова два часа со своим мэром гавкаться будет, что реновация слишком медленно продвигается. — Тебя хочу, Саш. Голос Миши упал на терцию, улыбка сползла с губ, и во рту Петербурга пересохло от ответного желания. Не встретив сопротивления, Миша ухватился губами за мочку ее враз порозовевшего уха, лизнул шею, спустился ниже. Саша ахнула и вплелась пальцами в золотые волосы, когда Москва затеял игру с ее сосками, твердыми и остро реагирующими на каждое прикосновение. — Ми-иш… Пальцами тот творил что-то уж совсем невероятное, Сашино тело ловило электрические импульсы наслаждения, от которых ноги сводило сладкой судорогой, и когда Москва плавно стек вниз, задействовав свой язык для более приятных вещей, чем привычная его болтовня на собраниях, с набережной вдруг раздались далекие выкрики и аплодисменты. — Что там, Дворцовый развели? — хитро ухмыльнулся Миша, властно поглядывая на разнежившуюся Петербург и целуя ее коленку, взбираясь все выше губами по внутренней части бедра и покусывая шелковую кожу, свои следы на ней оставляя. Взял и всю романтику испортил, гад, уж что-что, а это он умел — брякнуть какую-нибудь чушь совершенно невовремя. Сашу буквально выдернуло из тягучей неги, предвкушение наслаждения сменилось мимолетным недовольством, она Мишину голову коленями сжала и пальцами за его подбородок ухватилась. — Сейчас Троицкий, — она ослабила хватку и чуть отодвинула правую ногу, давая Мише пространство для маневра. Тот намек понял, самодовольно заткнулся и снова принялся за дело.