Vinegar & salt

      — Думаете, вы меня сейчас напугали?       Вопрос этот, несмотря на формулировку, звучит несколько взвинченно. Дёрнул же её чёрт сесть в его машину, которая несётся теперь с заблокированными дверями неизвестно куда — это Катя уже понимает. Везти её домой Воропаев явно не собирается.       — Я о вас вообще не думаю. Слышали о таком явлении, как эффект попутчика? Сегодня вы прочувствуете его в полной мере. Мне ведь всё равно, с кем разговаривать. Хоть с Екатериной Пушкарёвой, хоть с чёртом лысым. Позвоните родителям, чтобы не волновались. Не горю желанием стать причиной чьего-то сердечного приступа.       Делать нечего. Спорить бесполезно, умолять — унизительно. Да и общество Воропаева для неё предпочтительнее, чем собственное. Особенно после того, что произошло в финале этого вечера и о чём лучше забыть. Кто, как не Александр, может в этом помочь?       Её враньё он слушает внимательно, улавливая уже хорошо знакомые по блистательным и лживым докладам нотки.       — Мамочка, прости, я знаю, что папа меня очень ждёт, но я вынуждена переночевать у Юлианы. Да. Нет, она не заболела, но так много работала, что сегодня всё закончилось обмороком. Представляешь?.. Ты же знаешь, какая она хорошая и как я ей обязана. Она живёт одна, и ей немного страшно возвращаться в пустую квартиру. Да. Нет, к нам она приехать не может, мам. Человек после обморока хочет лечь в свою удобную кровать, а не ютиться на полу… Нет, мы не на такси, нас подвозит Александр Юрьевич, помнишь его? Да-да, один из акционеров. Ну что ты, он очень порядочный и воспитанный. Конечно. Вот мы уже подъезжаем к дому Юлианы. Мам, я позвоню утром, хорошо?.. А то у неё голова болит, и не хочется ей досаждать. Поцелуй за меня папу… Ну а что он может сделать? Я разве делаю что-то, за что меня можно отругать?.. Я помогаю подруге. Как вы меня и учили. Спасибо, мамочка, что понимаешь. Хорошо. Целую вас. Спокойной ночи. Да, мам! С Колей мы договорились, что он поедет к себе, так что не ждите его. Ну пока. До завтра. Да, всё передам! Пока-пока.       Разговор этот парадоксально вызывает у него тошноту и в то же время греет душу. Очевидно, что родители Пушкарёвой — авторитарные, неповоротливые ретрограды, что по их милости она изранена гиперопекой и ищет её у каждого встречного, включая его; и всё-таки они у неё есть. И, наверное, любят её по-настоящему, пусть и странной любовью.       — М-да, — резюмирует Александр, когда она убирает мобильный в сумочку. — Во-первых, вы прирождённая лгунья. Очень натурально. А во-вторых, вам самой не смешно вот так отпрашиваться у родителей? Вам ведь сколько, двадцать пять, кажется?       — Насколько я помню, вы обо мне вообще не думаете. Советую продолжить эту полезную практику.       Они всё едут по Садовому. Прелесть и ужас Москвы в том, что можно бесконечно наматывать круги по её кольцам. Особенно если за рулём человек, явно находящийся не в ладу с собой.       — Что вам от меня нужно? — требовательно спрашивает Катя.       — А не кажется ли вам, что я могу задаться тем же вопросом? Я вас сюда не приглашал, так что не перекладывайте с больной головы на здоровую.       — Здоровую ли?       — Что вы имеете в виду? — елейно интересуется Воропаев, но тут же понижает голос до угрожающего баса: — Если вы думаете, что я всерьёз похвалил вашу проницательность, не обольщайтесь. Совершенно ясно, что вы стояли на крыльце и занимались вуайеризмом. И такое я не прощаю.       — Боже мой! — Катя издевательски всплёскивает руками. — И что же, меня ждёт наказание? Хотя почему ждёт? Просто дышать одним воздухом с вами — уже наказание.       — В таком случае, вам придётся покинуть эту планету. Думаю, гуманоиды встретят вас как родную.       Она не сдерживает смешок.       — А знаете, что я ещё думаю? Что вам сейчас так плохо, что вы готовы быть где угодно, только бы не наедине с собой. Вы готовы соврать дражайшей маме и терпеть моё присутствие, просто чтобы хоть на что-нибудь отвлечься. А это означает лишь одно: всё далеко не так прекрасно, как вы малюете. Нет, в работе всё отлично. За вами установлен неусыпный контроль, так что в этом я не сомневаюсь. Значит, это личное. Что?..       Катя молчит, прикусив губу.       — Жданов подкатывал?       Она смотрит на него нарочито спокойно, и он понимает, что попал в точку.       — Что вам известно о наших с ним отношениях?       — Думаю, что многое. Думаю, эти отношения начались задолго до вашего преображения. Призна́юсь, окончательно паззл сложился для меня уже после того, как стала известна история с «Никамодой». Исключительно потому, что я не наблюдал за вами двумя достаточно пристально — а следовало бы. Думаю, в какой-то момент Андрей испугался того, что сделал. Переписать на вас семейное дело — шаг весьма и весьма опрометчивый. Мне легко поставить себя на его место. Что бы сделал я, осознав ошибку? Конечно, приложил бы все усилия, чтобы держать вас на коротком поводке. Учитывая, что вы влюблены в него с первого дня — ваша собачья преданность выдавала вас с потрохами, — конечно, он решился изобразить пылкого поклонника. На что только не пойдёшь ради любимой компании… Пошёл бы и я. Правда, хочется верить, что я действовал бы изящнее и эффективнее. Андрюша не вымуштровал вас в достаточной степени, и поэтому в феврале случился тот приступ кристальной честности. Или, быть может, Жданов вас сильно ранил? Вы узнали правду? Не удивлюсь, совсем не удивлюсь, если он обсуждал свои похождения с Малиновским, а вы подслушали и решили отомстить. Это делает вас интереснее. Между прочим, комплимент искренний. Цените.       — Ценю, — отвечает Пушкарёва одними губами.       «А может, уже хватит пялиться на её губы?»       — Ну, а теперь с Катей Пушкарёвой не стыдно и в свет выйти, и Андрей наверняка пытается вернуть ваше расположение, чтобы обеспечить транзит власти и снова возглавить компанию после вашего ухода. Павел Олегович ценит ваше мнение, и если вы замолвите словечко за его отпрыска, он к вам прислушается. Вы, разумеется, в растрёпанных чувствах. Андрей наверняка смотрел вам в глаза и в декольте, клялся луной и небесами, а вы старательно держали спинку и изображали безразличие, но… Женщины любят отъявленных мерзавцев, и тут ничего не попишешь. Вы очень умны, но вы женщина. И это, пожалуй, ваша единственная слабость.       — Замолчите.       У неё, должно быть, горит лицо, только этого не видно в полумраке и с тонной вечерней штукатурки. Жаль, что на ней столько косметики. Женщины не понимают, что в таком количестве она им не нужна.       — А слабо вам, Александр Юрьевич, решиться на другой монолог?       — Какой же? — с хитрой улыбкой любопытствует он, уже зная, что услышит в ответ.       — Расскажите, почему вы ушли из «Зималетто». В вашу незаменимость на госслужбе не верится, увы.       — Во всём вам хочется дойти до самой сути, да, Катя? Что ж… Вы правы, на госслужбе незаменимых нет, все — винтики одной большой бездушной машины. И возвращение в министерство меня не обрадовало. Но другого выхода не было, потому что на посту главы компании я потерпел крах куда более сокрушительный, чем любимый нами Андрей Палыч. Скорее всего, потому, что у меня не было такой исключительной секретарши. Был только Ярослав Борисыч, а мы с вами знаем, что как экономист в очном противостоянии с вами он проиграл. А уж в моральном отношении… Ну, куда господину Ветрову до ваших сияющих высот?       — Такими темпами до самой сути мы не дойдём и к утру.       — Тем больше причин не расставаться.       Она вскидывает аккуратно выщипанную бровь.       — Ну а что, Катя? Проявите спонтанность. Побудьте молодой и сумасбродной. Проведите со мной несколько дней, не явитесь на работу, махните в спонтанный тур по Золотому кольцу, наконец! Столько возможностей, и все как одна проплывают мимо вашего напудренного носика.       — Я не могу позволить себе не явиться на работу. На меня возложили ответственность, которую я должна оправдать.       — Какой напыщенный канцелярит. В министерстве вы были бы как влитая. Только, по-моему, вы этим сухим языком драпируете один простой факт: если вы не появитесь утром в «Зималетто», Андрей воспримет это как проявление слабости. А вы, я уверен, уже сполна её проявили. Как далеко ему удалось зайти, а?.. Украл поцелуй-другой? Залез под платье? Утащил в пыльную подсобку?       — Вы забываетесь.       Грудь часто вздымается, из ушей, того и гляди, повалит пар. Оскорблённая невинность.       — Уверяю вас, вы не хотите знать, что происходит, когда я забываюсь. Но так и быть, даю вам передышку и возвращаюсь к своему печальному сказу. Всё было очень просто. Я повадился посещать казино, чтобы сбросить стресс. А в итоге, конечно, нажил гораздо больший. Не без помощи Ветрова — не удивлюсь, если он в доле с этими громилами. На тот момент у меня в обороте не было нужной суммы. Поэтому я принял щедрое предложение господина Хмелина: деньги в обмен на саботаж производственного процесса. Мы ударили по рукам, я получил оплату своих трудов, а Ярослав организовал исполнение хмелинского заказа.       — Ч-что?.. — потрясённо выдавливает Катя.       — Неужто вы во мне разочарованы?       Удивительно, но она действительно разочарована. Она ожидала чего угодно, только не такого примитива. В тщательно продуманный образ Воропаева Александра Юрьевича такой поворот не укладывается никак. С таким же успехом Кандинский мог бы дописать портрет авторства Репина — получилось бы столь же нелепо. Он кожей чувствует её разочарование и растерянность и прилагает усилия, чтобы не заскрипеть зубами на весь салон. Сосредотачивается на мелькающих рекламных растяжках, считает их, как овец перед сном, а на самом деле пытается найти определение эмоции, сжигающей его изнутри. Ему стыдно? Он уязвлён? Нет, не то. Скорее, обескуражен. Потому что пушкарёвское мнение с какой-то стати его задевает. Ему ведь никогда не доставался её восхищённый взор из-под очков, и всё же, и всё же… Она всегда его уважала. А сейчас что — перестала?       — Этому должно быть разумное объяснение, — твёрдо говорит Катя.       Ищет оправдания. Пытается встроить этот казус в свою картину мира. Предсказуемо — так уж устроены женщины. Во всяком случае, другие ему не встречались.       — Не всему есть разумное объяснение. Вы слишком превозносите разум, который, к слову, возник случайно, в эволюционном хаосе. Но ему подчиняется далеко не всё.       — Ну разумеется. И тем более не вы, да, Александр Юрьевич? Ваш удел — подчинять других.       — Честно говоря, я и сам не знаю, в чём мой удел.       В эти слова просочилась то ли горечь, то ли печаль, и он тут же берёт прежний менторский тон:       — Всему виной банальные эмоции. Драйв, способ отвлечься, чувство — абсолютно иллюзорное, — что управляешь самой судьбой. Знаете, как у Стинга: священная геометрия шанса. Не видишь света, не замечаешь течения времени и проваливаешься в обманчивое ощущение, что наконец-то эту геометрию разгадал.       — Вы думаете, меня это потрясло? — она даже смеётся. — Почему люди теряют голову в казино, мне хорошо известно. А вот почему взрослый мужчина, так долго мечтавший о кресле главы компании, делает всё, чтобы эту самую компанию добить… Вот это всем загадкам загадка.       — А вы бы спросили у Жданова.       — Да отстаньте вы от него, — цедит Катя с величайшим презрением. — В отличие от вас, Андрей свои ошибки исправил честным трудом.       — Несколько месяцев на производстве, и он в ваших глазах уже Кюхельбекер, не меньше. Не забудьте заложить в бюджет расходы на обелиск. Установим его прямо у ресепшен, чтобы родина не забыла подвиг Жданова-младшего.       — Тратить бюджетные деньги на совершенно ненужные затеи — это ваш стиль руководства. Не мой.       — Интересно, если ни один из нас не остановится, наша пикировка продолжится до скончания времён?       «Или закончится вполне определённым финалом. Как там пишут в плохой беллетристике? Заткнуть рот поцелуем». Он резко выворачивает руль — случайно занесло на встречку, — и Пушкарёва взвизгивает от неожиданности.       — Надо же. И вам ничто человеческое не чуждо.       — Остановите машину.       — Остановлю, когда посчитаю нужным.       Кате становится страшно. Она скользит по его профилю оценивающим взглядом и силится понять, что с ним происходит. Она никогда его не боялась — разве что его интеллекта; а в эту секунду видит в нём источник самой настоящей опасности. На что он способен, оставшись один на один с женщиной, которая, как ни крути, уступает ему в физической силе? Куда он может её привезти и что сделать? Его тёмная натура, конечно, залакирована элитным образованием, тысячами прочитанных книг и всеобъемлющей эрудицией, но сколько таких же, как он, творили самые непредставимые мерзости? Дура она, настоящая дура. Если бы не Андрей, эта идиотская ночь не случилась бы… Только ему до этого нет никакого дела. Он, как и подобает джентльмену и рачительному партнёру, вызвался подвезти Надежду Ткачук до отеля. И, возможно, проводит её до самого номера. Она, наверное, заселилась в люкс с джакузи и кроватью размером с небольшой аэродром. А Кате завтра предстоит улыбаться этой киевлянке и как ни в чём не бывало подписывать контракт. Жданов тоже будет вести себя так, словно ничего не произошло. А что, собственно, произошло? Для него точно ничего нового.       — Хотите правду?       Она вздрагивает и понимает: страх ушёл. Она никого и ничего не боится больше, чем саму себя.       — Хочу.       Это тихое «хочу» бьёт по его нервам, окончательно их расшатывает.       — Я ненавижу «Зималетто». Это здание, это нелепое слово и все ассоциации и воспоминания, с ним связанные.       Катя почему-то сбрасывает туфли и с ногами забирается на сиденье. Обнимает колени и просит:       — Рассказывайте.       Она именно просит. Мягко и понимающе, как заправский психолог. Язвить не хочется. Хочется, чтобы этот момент не заканчивался. Но такое желание для Александра Воропаева — что-то недопустимо лирическое. Поэтому он издаёт усталый вздох и будто делает ей одолжение:       — Так и быть, расскажу.