Десять шагов

Ребёнок, которого не обнимала деревня, сожжёт её дотла, чтобы почувствовать тепло. Африканская пословица

«Выше правды есть любовь, выше закона — милость, выше справедливости — прощение». К.Кинчев

      Первой жертвой стал какой-то неумытый малявка. На вид ему было не больше десяти. И больше уже не станет. Потому что пуля летела быстрее, чем он мог бежать.       Кир знал, что навсегда запомнит взгляд этого мальчишки в момент, когда он направил на него пистолет. Растерянный, непонимающий. Судя по лицу, он сначала подумал, что это какой-то розыгрыш. Но пистолет не был игрушечным. Дуло смотрело прямо на пацана. — Беги, — сказал Кир, целясь в него.       Мальчишка побежал. Без крика, без плача, без единого звука. Только кроссовки заскрипели по кафельному полу.       Отзвук выстрела наполнил коридор детского дома. Пацан упал. Так падает мягкая игрушка, которую уронил ребёнок. Пуля вошла ему прямо в затылок. Он умер, не издав ни единого звука. Не закричав, не позвав на помощь. Когда живёшь в детдоме, быстро усваиваешь: нет смысла плакать и просить о помощи, потому что никто тебе её не окажет.       Кир опустил пистолет и, не взглянув на труп, зашёл за угол арки, ведущей к лестнице на верхние этажи. За ней открывался просторный зал и двери столовой. Он удачно подгадал время: все как раз возвращались с ужина. Десятки глаз одиноких, обозлённых, жестоких детей разных возрастов оказались устремлены на него. Голодные до любви, настороженные глаза, такие же, как у него самого. У кого-то в них читалось непонимание, неверие. «Это же розыгрыш, да? Это игрушечный пистолет?» — спрашивали их взгляды. А кто-то понял сразу, смотрел глазами, расширенными от страха и шока. Кир видел этот страх и пил его, как воду. Втягивал в себя, как в воронку чёрной дыры. Страх делал его сильнее, значительнее, напитывал, раскрывался за спиной чёрными крыльями вечного мрака. Мрака, куда он отправит столько людей, сколько сможет. А потом последует за ними.       Теперь они заметили его. Увидели Кирилла Северина по-настоящему. Он больше не призрак. Теперь они его увидели.       Мёртвая, кладбищенская тишина вибрировала от человеческого страха. Воздух наполнялся его вонью. С театральной медлительностью Кир поднял руку с пистолетом и направил дуло в люстру под потолком. Вдох. Выдох. Второй — и выстрел. Стекло зазвенело, осколки брызнули во все стороны, свет погас. Тишина рассыпалась, как порванная нитка бус, и наполнилась криками ужаса. Кир не хотел их слышать. Он поправил наушники на голове, включил заранее приготовленную песню и прибавил громкости.       Игра началась.

«Robert's got a quick hand He'll look around the room, But won't tell you his plan He's got a rolled cigarette Hanging out his mouth, He's a cowboy kid, yeah He found a six-shooter gun In his dad's closet, and with a box of fun things I don't even know what But he's coming for you, yeah, he's coming for you… All the other kids with the pumped up kicks You better run, better run outrun my gun All the other kids with the pumped up kicks You better run, better run faster than my bullet» «Роберт скор на расправу, Он осмотрит свою комнату И ни за что не расскажет свой план. У него изо рта торчит самокрутка, Он отчаянный парень, да. Он нашёл шестизарядное ружьё В шкафу своего отца, спрятанное в коробке Со всякими прикольными штуками, И я даже не представляю, что будет дальше, Но он идёт за тобой, да, Уже идёт за тобой… Эй, детишки в навороченных кроссовках, Вам лучше бежать, лучше бежать, Спасайтесь от моего ружья. Детишки в навороченных кроссовках, Лучше бегите, лучше бегите Быстрее моей пули».

      Воздух наполнился какофонией воплей. Дети и подростки заметались. Живая лавина хлынула вверх по лестнице, расталкивая друг друга. Кто-то падал, кто-то бежал чуть ли не по чужим головам. Они были похожи на испуганное стадо овец, вырвавшееся из загона и бестолково метавшееся по сторонам. Часть кинулась обратно в столовую и захлопнула дверь. Наверняка закроются на ключ, попытаются выбраться через окна и вызовут полицию. Ничего, Кир доберётся до них позже. Патронов хватит на всех.       Крики и звуки выстрелов, конечно, просачивались через накладные наушники, но Кир всё равно слышал песню достаточно громко, чтобы подпевать и насвистывать вместе с солистом. Он шёл по коридору, как чума, как нашествие беды, и люди бежали от него. Но многие не успевали. Никто из них ещё не научился обгонять пули.       Что, интересно, чувствовали те парни, Эрик Харрис и Дилан Клиболд, когда так же шли по «Колумбайну» и расстреливали людей? Опьяняющую власть, упоение ею? Сам Кир не чувствовал ничего. Он надеялся на облегчение, надеялся, что это будет хотя бы весело. Надеялся на ощущение власти. Да, оно было и с каждым новым выстрелом увеличивалось. Но всё равно ощущалось как-то фантомно, отстранённо, словно с кем-то другим. Внутри у Кира было пусто и сухо, как в пересохшем колодце.       А выстрелы раздавались снова и снова. И люди падали.       Падали.       Падали.       Падаль. Все они — падаль.       Кир не сразу заметил, как перепачкался в крови. Понял это, только когда краем глаза уловил своё отражение в высоком зеркале. Кровь, похожая на брызги краски, особенно выделялась на светлых вытертых джинсах и белых подошвах кедов. Она была и на серой футболке, и на двухцветной чёрно-белой рубашке, и на руках. Кровь была даже на лице — пустом, неподвижном, ничего не выражающем. Лице мертвеца, которым Кир был настолько давно, что не мог вспомнить, сколько. Скоро его тело тоже станет мёртвым, и всё это наконец закончится. Последний патрон ждал своего часа в нагрудном кармане рубашки. Главное, успеть воспользоваться им до приезда полиции. Интересно, кто-то уже успел вызвать её? В любом случае, стоило поторопиться.       Кир поднимался по лестнице жилого крыла детского дома. Не спеша, как на прогулке, проходился по коридору и стрелял во всех, кого видел. Время от времени отворачивался, чтобы посмотреть на неподвижные тела, лужи и брызги крови на полу и стенах. Где-то он, не заметив, наступил в красное, и теперь за ним тянулся отчётливый кровавый след в форме подошв кроссовок. Песня в наушниках играла уже, наверное, по пятому кругу. За это время кто-то наверняка вызвал полицию. Нужно было ускориться, но не хотелось. Иначе всё это не имело никакого смысла. Даже если он не успеет добраться до Силантьева, главное — успеть пальнуть себе в голову до того, как мусора схватят его. Уж на это много времени не потребуется. Так что Кир был спокоен, как мертвец, коим и являлся на самом деле.       Интересно, где Силантьев и его шестёрки? Уже дрожат от страха, забившись в какой-то ссаный угол? Они ведь не могли не понимать, что он придёт за ними. Если вообще знали, что это он. Кир надеялся, что знали, и что не сбегут. Особенно Силантьев, хрен с ними, с остальными. Вот он удивится, когда поймёт, что Кирилл Северин пришёл за ним. «Поздравляю, — скажет ему Кир. — Всё это затевалось, главным образом, из-за тебя».       Силантьев, который оставил ему шрам на лице. Силантьев, разбивший прощальный подарок последних приёмных родителей — гитару, о которой Кир мечтал. Силантьев, делавший жизнь в детдоме ещё хуже, чем она была. Он действительно был гвоздём программы, вишенкой на торте. Его Кир решил оставить на сладкое. Этого выблядка он будет убивать медленно. Быстрой смерти он не заслуживал. Сначала стоит прострелить колено (или оба), чтобы не убежал. А потом… О, Кир придумает, что с ним делать. Главное — успеть.       Большинство уже, видимо, успело попрятаться. Овцы спятили от страха и не понимали, что сами загоняют себя в ловушку. В каком бы уголке они не забились, Кир всё равно их достанет, ведь он знал это здание вдоль и поперёк. Но кое-кто ещё попадался в коридорах и открытых комнатах. Некоторых он даже не знал или знал только по именам, но это не меняло ровным счётом ничего. Главное — просто стрелять. Плевать, в кого.       Отдача снова и снова ударяла в плечо. Это было похоже на чьи-то сильные толчки. К этому ощущению Кир привык, пока тренировался, стреляя по бутылкам. И ни разу Герман не заметил, что его пистолет исчез. Идиот. Такой же, как все взрослые.       В одной из жилых комнат оказалась какая-то тощая девчонка лет двенадцати с непромытыми, мышиного цвета волосами. То ли не успела найти укрытие, то ли не сообразила от страха. Застрелив её, Кир осмотрел комнату, никого не обнаружил и покинул её. В противоположном конце коридора из какой-то комнаты выскальзывали трое пацанов того же возраста, но тут же застыли, заметив стрелка. Хотели сбежать — и не успели. — Бэнг-бэнг, — сказал Кир, подняв пистолет.       Выстрел. Выстрел. Выстрел.       Пацаны падали на пол один за другим с разницей в доли секунды. Пуля лишила их возможности вырасти, как и миллионов других возможностей. Хотя у таких отбросов, как они, детей с государственной помойки, никаких возможностей не было. Кир знал это. Ведь он сам был таким же отбросом. Можно ли сказать, что он сделал им одолжение?       Тяжесть оружия в руках успокаивала, внушала уверенность. На пистолет, выкраденный у Германа, можно было положиться. Теперь Кир был хозяином положения. Теперь Кирилл Северин больше не местный чокнутый. Не отбитый, не призрак, не невидимка, которого все либо не замечали, либо избегали. Он наконец отомстил всем и каждому, кто отворачивался, закрывал глаза или, наоборот, с любопытством наблюдал за очередной потасовкой с Силантьевым, как за цирковым представлением. Всем. Они все были виноваты. И то, что Кир сделал, станет его самым ярким, значимым поступком. Его самым громким криком — и последним.       Выстрел. Выстрел. Выстрел. — Кирилл…       Он не знал, как расслышал этот дрожащий тихий голос сквозь музыку в наушниках. Кто-то позвал его, кто-то, кто знал его лично. Это уже интересно. Кир повернул голову на звук и увидел Зойку. Старая знакомая. Зоя Михайловна, она же Зойка, она же Фрекен Бок, заведующая по воспитательной работе. Тучная гром-баба советской закалки в очках и с голосом Иеринхонской трубы, с седым пучком на голове, вечно в старушечьих юбках. Бодрая для своего предпенсионного возраста, она держала под собой весь детдом, а иногда её вопли было слышно аж с другого этажа. Зойка, для которой он, Кир, был костью в горле. Поглядев на неё, он стащил наушники и повесил на шею.       Зойка сидела в углу коридора, под подоконником. Неопрятные седые петухи выбились из всегда строго зачёсанного пучка, очки перекосились, по одному из стёкол бежала тонкая трещина. Даже губы воспитательницы были бледными. Бледнее было только лицо мёртвого мальчишки лет семи, распростёртого на её коленях. Крови было так много, что невозможно было определить, откуда именно она текла. Видимо, один из тех, кого Кир зацепил на первом этаже. Кровь растекалась по полу, пачкая посеревший поцарапанный линолеум и отёчные ноги Зойки в старушечьих ботах. Она держала мальчишку так, будто укачивала, чтобы он заснул. Так, будто он был её собственным ребёнком. Так, словно его ещё можно было спасти. — Кирилл… Кирилл, послушай… Пожалуйста, послушай.       Кир слегка склонил голову в сторону воспитательницы. Он слушал. Даже преступникам дают право на последнее слово. — Кирилл, остановись… Я тебя прошу… Не ради себя, я старая уже… Но дети… Они же… не прожили…       Губы Фрекен Бок некрасиво дрожали, делая её ещё более жалкой. Теперь она казалась совсем не такой грозной и строгой, как обычно. Зойка, которая говорила, что он больной, и ему надо лечиться. Зойка, которая столько раз сама отправляла его в психушку, когда переставала с ним справляться. Просто чтобы отдохнуть от проблемного Северина. Зойка, придумывавшая унизительные наказания типа уборки туалетов. Раньше Кир был в её власти. Теперь они поменялись местами.       Её голос дребезжал, как поцарапанная виниловая пластинка. — Кирилл… Ты же на самом деле не такой. Не жестокий. Прошу, останови…       Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выст…       Щелчок. Патроны кончились. Продолжая насвистывать песню, Кир заправил новый магазин и пошёл дальше.       Больше на воспитательницу он ни разу не посмотрел.       Теперь, умерев от его руки, она знала, какой он на самом деле.

***

      В детдоме стало заметно тише. Настолько, что Кир отчётливо слышал поскрипывание подошв кедов по старому линолеуму. Скучные казённые коридоры, выкрашенные в голубой, опустели. Тишина была гробовой, кладбищенской — в прямом смысле слова. Ему здесь всегда так не хватало тишины, едва ли не больше, чем всего остального. Вечно шум, строгие окрики воспитателей, чей-то злой или просто тупой смех, плач и жалобы малявок, болтовня телевизора, споры, грохот посуды в столовой, топот, шум драк, игр или бега… Нескончаемый шум. Как же Кир от него уставал. Поэтому практически не снимал наушники. Зато теперь здесь наконец-то было тихо. Теперь так будет всегда. Он представил, как это место через десяток лет станет мрачной городской легендой, всё здесь покроется пылью и начнёт истлевать, а рано или поздно сюда проберутся искатели приключений, исследователи заброшек и природа.       Интересно, кто-нибудь запомнит, кто именно устроил здесь бойню? Кто-нибудь будет помнить его, Кирилла Северина? Герман, например. Хоть кто-нибудь запомнит, что он был, что он жил? И как именно он закончил?       Наверное, это было очевидно с самого начала. Или, по крайней мере, с того момента, когда он увидел маму мёртвой.       Странно. Он до сих пор не чувствовал никакого удовлетворения. Только ту же глухую безвыходность, что и обычно. Безвыходность и пустоту.       Проходя по очередному коридору — кажется, четвёртого этажа, — Кир бросил взгляд в окно. Закат истекал кровью. Его детдом — тоже.       Краем глаза он уловил движение. Резко повернул голову — и направил пистолет на группку обезумевших от ужаса, убегавших подростков.       Выстрел. Выстрел. Выстрел.       Где же Силантьев?.. — Кирилл!       Взрослый мужской голос прорвался через музыку в наушниках, прошил узнаванием, мурашками по хребту и стреляющей прямо в тело волной… чего? Страха? Отрицания? Кир не успел понять. Он развернулся так резко, что наушники съехали с головы и сползли на шею. Пальцы крепче сжали пистолет. Рука начала подниматься, готовая выстрелить — и замерла.       Метрах в десяти, в другом конце коридора, стоял Герман. Герман, задыхающийся от бега, с покрытым испариной лицом, волосами, всклокоченными ещё больше обычного, абсолютно бешеными глазами… и кровавым пятном на светло-серой, под цвет глаз, рубашке. Прямо в районе живота.       Воздух враз потяжелел, и Киру стало трудно дышать. Сердце сорвалось в крутое пике. Герман быстро глянул вниз, на пятно, и поспешно поднял руки в успокаивающем жесте. Руки тоже были в крови. Да даже застиранные бело-голубые джинсы и ботинки, всё тоже было в крови. — Я не ранен. Это… не моё.       Страх за жизнь Германа отхлынул, только чтобы уступить место другому страху. Как он узнал? Он не должен быть здесь! Не должен видеть всё это! Кир не хотел, совсем не хотел этого! Герман здесь не при чём! Его появление прихлопнуло Кира, как мухобойкой, и он застыл, потрясённо глядя на отца и сжимая его же пистолет.       Он знал, что скажет Герман. Знал и не хотел этого слышать. Что его отличало от Зойки и других взрослых? Он тоже виноват, виноват намного больше других. Виноват настолько, что на него тоже стоило бы направить пистолет. Если бы не он, может, мама осталась бы жива, а он сам не попал бы в детдом.       Также Кир знал одно. Теперь, когда отец появился здесь, он не выстрелит больше ни в кого. Кроме самого себя. — Ты ни в чём не виноват.       Слова Германа достигли его быстрее пули и пробили насквозь. Душу словно продырявило. Киру стало нечем дышать. Тело враз окаменело. Всё, что он мог, это смотреть на отца и искать подтверждения в его глазах. — Ты не виноват, Кир, слышишь? Хотел бы я сказать, что понимаю, почему ты это делаешь… но это будет фальшью. Я… я представить себе не могу, через что ты прошёл в этих стенах, пока меня не было рядом. Поэтому ты ни в чём не виноват. Ты не убийца, Кир. Я знаю. Просто ты забыл об этом. Ты просто… ты просто запутался и потерялся. По моей вине, в том числе. Но это всё, на самом деле, не важно. Важно то, что у тебя чистая душа. Я увидел это в твоих глазах, когда ты родился. Они остались такими же. Пожалуйста, не пачкай свою душу кровью.       Кира затрясло. Словно льдина в его груди начала ломаться, и через трещины наконец начали протекать чувства. В словах Германа звучала любовь. Именно она растопила эту огромную льдину у него внутри. Такая любовь, о которой он мог только мечтать в самой глубине души. Безусловная, безоценочная, неистребимая, глубокая, как Тихий океан. Любовь, которой Кир жаждал и боялся больше всего на свете. — Заткнись.       Жестокость, боль, злоба — это всё уже не пугает. Их Кир знал слишком хорошо. Он состоял из них. Любовь — вот что по-настоящему страшно. Любовь — это оружие массового поражения. Она могла его уничтожить. Он просто не выдержит её.       Почему? Почему любовь куда больнее ненависти?       Герман начал медленно приближаться к нему, всё так же, с поднятыми руками. — Это не даст тебе ничего. Не поможет. Месть не очищает душу. Облегчение пройдёт очень быстро. Ты не освободишься от мучений. Прошу, не лишай себя шанса. Не загоняй себя во мрак. — Заткнись!       Глаза вдруг начало колоть от непрошеных слёз. Как так вышло? Почему он даже не дрогнул от чужих смертей, страданий и боли, а тут, стоило отцу сказать всего несколько слов, и Кир уже готов развалиться на части? Как Герману каждый раз удавалось находить бреши в его броне, касаться словами души? Как? Кир ненавидел его за это. Ненавидел так же сильно, как любил. Любил не просто, как отца, и не как человека, не как мужчину, а как всё и сразу. Как божество. Как единственное в жизни, ради чего стоило бы умереть.       Голос Германа дрожал. Слова сочились кровью из раны. — Я всё равно тебя люблю. Знай это, Кир. Мне плевать, сколько людей ты убил и убьёшь ещё. Плевать, даже если убьёшь меня самого. Плевать, как сильно ты меня ненавидишь. Я люблю тебя, несмотря ни на что.       Три слова. Три простых слова, которые Кир давно похоронил в себе, как и надежду когда-нибудь услышать их. Он не заслуживал этих слов, но папа сказал их. Папа смотрел на него, и любовь сияла у него в глазах.       Кир со всхлипом выронил пистолет и бросился к нему, а папа распахнул для него объятия.       Объятия были крепкими до невозможности дышать. Такими, будто они защищали друг друга от взрывов. Губы Кира искали губы папы — и наконец нашли. Это был порыв, инстинктивное действие, которому невозможно противиться. Соприкосновение губ стёрло всё: чужие смерти, кровь на их телах, один и тот же пол, одну и ту же кровь, мнение общества о таких отношениях. Папа целовал его. Целовал так, как Кир об этом мечтал. Поцелуй призывал их обоих забыть страх, обиды и одиночество и соединиться, чтобы быть вместе. Отныне и навсегда.       «Я люблю тебя». Перепачканные в чужой крови, крови убитых Киром людей, они говорили это друг другу касаниями губ. Снова и снова. Словно это могло что-то исправить.       Для Кира это исправило всё.

***

      Он проснулся резко, как от удара, а на самом деле всего лишь от звонка будильника. В комнату просачивался тусклый свет осеннего дня, а в голове всё ещё звучал голос Германа.       «Я люблю тебя, несмотря ни на что».       Сон. Это был всего лишь сон.       Кир перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и заплакал.       Он смог заставить себя выйти из комнаты только минут через десять. Нужно было поскорее умыться холодной водой, чтобы Герман ничего не заметил. Сам он обнаружился на кухне, на которой пахло свежим кофе, сырой осенней свежестью и сигаретами — отец, как обычно, стоял, подогнув одну ногу под другую, и курил в окно. Холодок лизнул Киру ноги, и он поёжился. — Привет, — сиплым со сна голосом сказал он. Отец покосился через плечо и повернулся к нему, держа руку с сигаретой на отлёте, за рамкой окна. — Привет.       Герман смотрел так же, как всегда: спокойно, открыто, но с затаённой настороженностью. Как будто в любую секунду ожидал, что Кир выкинет какой-нибудь фокус. Неожиданно для самого себя он искренне улыбнулся отцу. Тот улыбнулся в ответ.       Как бы Герман повёл себя, если бы Кир превратил свой сон в реальность? Обнял бы он его? Сказал бы те же самые слова?       «Я всё равно тебя люблю. Я люблю тебя, несмотря ни на что».       Кир сможет это проверить, если захочет.       В конце концов, он знал, где Герман хранил пистолет.