Пионерский галстук

Возвратившись к Илье, Леша чувствовал себя очень странно. Чувство давящее преследовало по пути к домику, а сейчас же разрослось до ужасных размеров. Самое страшное, что причину конфуза Губанов и предположить не мог. Точнее мог, но все попытки что-то исправить были тщетны. Илья лишь иногда подбадривал, выхватывал из гнетущей атмосферы. Мог рассмешить, мог посоветовать что-нибудь, мог просто рассказать какую-то историю. Просто внезапно рассказать о себе. И как Илья не боялся говорить так много личного? Он будто знал, что Леша не осудит. Он будто знал, что тот все поймет... Сбор на дискотеку проходил в панике, держащая его все время за горло. С Вовой он встретиться, а дальше что? Если где-то среди толпы найдет Дашу? Семенюк не побоится публично наговорить глупостей. Честно, это у него получалось лучше всего. Он любил прелюдии, не стеснялся и не молчал. Можно было и завидовать храбрости, и сочувствовать глупости. Губанов сам не понимал, почему мнение Вовы кажется ему таким значимым. Если он и пойдет потанцевать с Дашей, то что? Что тогда? Да ничего не произойдёт. Побесится и успокоится. Куданова была милой и спокойной девушкой. И уж точно ничего плохого она не могла сделать Вове. Тот как обычно все возводил в такую степень, что Дарья становилась чуть ли не врагом всего человечества. И тут Леша выдохнул. Еиу не надо выбирать. Наконец-то не надо выбирать. План всегда есть. План есть на любой случай, на все развилки, которые мелькали в голове. И Леша был уверен в том, что не прогадает. — Готов? Илья выглядел взволновано. Впервые он так долго стоял перед зеркалом и так тщательно осматривал себя со всех сторон. Постоянно что-то дёргал и поправлял, затем возвращался обратно. Это было чем-то похоже на день сурка: каждые 10 минут действия повторялись. Все было ради одной милой девушке, о которой так часто упоминал Коряков. — Готов. Где-то послышалась едва знакомая музыка. Что-то не пропускало вперёд, заставляло стоять на месте и глядеть вдаль. Перед лицом будто стояло два силуэта: Вова и Даша. И почему-то Леша узнал о ненадежности своего плана только сейчас, оказавшись на танцплощадке. Много взглядов пожирали Губанова прямо на месте. Он неуверенно пробирался через толпу, чувствуя лёгкую панику от голодных взоров. В этом и не было ничего плохого, но и хорошего мало. И хорошего стало ещё меньше, когда среди стольких пионеров он не нашел Его. Дашу он увидел сразу же. И ее Леша старался избегать. Старался избегать, пока не забыл о Вове. Почему-то Вова был важнее всяких Кудановых, которые так неловко оглядывали толпу, стоя рядом с подругами. Звёзды, кажется, сами освещали площадку. Все казалось таким тихим и организованным: играла музыка, все танцевали и улыбались. Почему-то все приобретало розоватый оттенок. Над танцплощадкой будто появился невидимый купол, защищающий от всего, что могло пойти не так. Даже вожатые казались расслабленными и погруженными в атмосферу движений. Разговаривали наконец не только о лагере, но и о личной жизни. Делились чем-то и танцевали. Танцевали и чем-то делились. И один Губанов не мог найти покоя. Он так хотел найти Вову, что и время перестало быть чем-то значимым. И Семенюк так и не появился. Но появилась Куданова. Появилась неожиданно и так нежданно. И так не вовремя. — Леша, привет, — так нежно и ласково прозвучал женский голос. — А я и не знала, что ты тут. Леша даже не мог этому радоваться. Сердце лишь обеспокоенно дрожало, а ноги хотели нести куда подальше. Опять необходимым показалось заглянуть на площадку. Опять необходимым показалось найти Вову. На футболе, когда время занятий уже пробило, Леша уселся на скамейку и с неохотой наблюдал за игрой. Всегда было интересно играть, не всегда было интересно наблюдать. Смотрел он исключительно на Вову и болел тоже исключительно за него. Мысленно, конечно, болел. И у Семенюка получилось одержать победу. И впервые Леша увидел Вову с кем-то, кто дорожил им и любил. Его команда, кажется, была с ним одним целым и от такого что-то вновь сжалось в сердце. Свое чувство Губанов затаил глубоко, не желая с ним разбираться. А может и знал причину, но не хотел самому себе признаваться в этом. — Может, потанцуем? Хотелось грубо ответить: "Не сейчас, Даш!", Но не смог. Кивнул неуверенно и, постоянно оглядываясь, двинулся с Кудановой к середине. Как же ужасно он себя чувствовал: выглядел нервно и ощущал себя идентично. И почему его так волнует этот Вова? Очередной разгильдяй, который каким-то образом удерживает на плаву. Но что-то в нем изменилось после похода на речку. Где-то он стал открытым, где-то искренним. И от этого у Губанова отказывалось все работать рационально. Хотелось выбросить Вову и продолжить наслаждаться танцем с Дашей, но нет! Как бы не так! Куданова двигалась плавно и медленно, утягивала за собой и позволяла полностью ощущать друг друга. И все это как-то утихомирило бунтующие мысли, остановило пыл и медленно привело все в порядок. И только сейчас, успокоившись, Губанов мог заметить, какая же красивая сегодня Даша. Она всегда была красивой, но сегодня особенной: розовый свет падал на ее оголённые плечи, заставляя слегка смущаться. Платье на ней было словно воздушным, постоянно следовало ее прихотям. Туфли, кажется, не доставляли ей дискомфорта, а лишь наоборот. Она двигалась уверенно и эту же уверенность с лёгкостью передавала Лёше. — Ты не говорил, что так хорошо танцуешь. Она усмехнулась, слегка прикрывая глаза. — Так я и не хорошо танцую. Даша в изумлении выгнула одну бровь, будто насмехаясь нас последними словами. Только она одна управляла его телом полностью и целиком, заставляла бездумно повторять за ней и двигаться под музыку. — Ты явно себя недооцениваешь. Губанов почувствовал лёгкий румянец, который прильнул к щекам. Мысли успокаивались от осознания того, что все идёт строго по сценарию, придерживается его и все. Нету никаких драм, ничего. Он просто проводит время в компании хорошей девушки. Чувство давящее прекратило свое нападение, это давало шанс рациональным мыслям. Мыслям, которые были вдали от Вовы. — Да ну, — отмахнулся стыдливо. — Все не так. И снова заиграла музыка, и снова все вокруг просто пропало. На фоне остались размытые силуэты, а в фокусе была только Даша Куданова. И он кружился, смотрел на нее и не хотел замечать больше никого. Да пошел этот Семенюк. Если решил специально убежать от него, то скоро сам и вернётся. И резко кто-то врезался, сбил с ног и подтолкнул к Даше. Спина вновь адски заскулила, напоминания о площадке. И только все стало хорошо, и только все стало мгновенно плохо. — Не буду я танцевать с Дашей! — передразнивал интонацию Леши Семенюк. — Вот, блять, как ты не танцуешь! Он сжимал кулаки и снова злился. Но на этот раз уже не на Лёшу, а на Дашу. Или одинаково на обоих. Куданова не поняла ни слова, стояла в каком-то ступоре. Некоторые повернули головы и смотрели с каким-то недоумением в глазах. Вова мог перекричать даже музыку, делал это и не останавливался. Из него будто что-то вырывалось. Он будто все ещё сдерживался, чтобы не перейти на срывающийся голос. Глаза его и горели, и блестели так странно. Может, сказав он ещё пару слов, из-за злости заплакал. Но Вова держался, держался так сильно, что прирос к земле. — А ты где был?! И Леша последовал тому же примеру. Так много времени и сил он потратил на поиски Вовы, а тот снова возвращается не в проходящий момент. И получается, что Губанов снова и ошибся, и предал одновременно. Почему же Семенюк постоянно появляется там, когда не надо и не нужно? Почему объявляется только для конфликтов? — А я тебя ждал! — Вова задыхался в собственных словах. — Ждал очень долго! Чего ждал? Ждал, пока снова Даша найдет первой, снова Даша завяжет диалог, снова Даша будет нуждаться в Лёше больше? Сейчас даже музыка как-то притихла, вожатые навострили уши и начали пробираться сквозь толпу. — Где ждал, Вова?! Где?! И Семенюк склонил голову, испугался и отступил. Выглядел в точности так, как когда его отчитывала Татьяна Денисовна. Пальцы беспощадно впивались в руку, стараясь заглушить собственный пал. Прикусывал губу настолько сильно, что оставались видные порезы. Дышал так часто, что начал задыхаться. И ведь раньше такого не было. И ведь при Татьяне Денисовне все было не так! А при Лёше ему стало стыдно, обидно и тоскливо. — Сам знаешь... Сделал шаг назад, затем ещё и перешёл на бег. Пробежал по тропинке и скрылся за деревьями. Был впервые таким чувствительным, хотя раньше и не показывал себя так. Коряков тоже отпрянул, с сочувствием и страхом глядел на уходящий в даль силуэт. И Леша стоял, чувствуя на себе поедающие взгляды. Раньше они были в нем как-то заинтересованы, осматривали, а сейчас же были осуждающие и грубые. Как он мог сорваться на Вову? Как Вова не сорвался на него? И почему слова так ранили? Какое Семенюку вообще до него дело? Или хоть до самой Кудановой. И Губанов вздохнул. Так неожиданно тяжело стало кругом. Ну зачем он такое ляпнул? Неужели хочет, чтобы все повторилось? Нет! Хватит, хватит этого всего! Везде есть что-то ужасное, везде есть что-то страшное и странное. Нельзя убегать. Нельзя убегать от всего, что пугает. Нельзя убегать от проблем. Нельзя бросать Вову. И побежал за ним же. Не оставит, не позволит всему просто испариться. Не позволит самому себе бросить все наутёк, как было всегда! В медпункте он не пошел искать, да и не хотелось. А сейчас что-то само тянуло, само не позволяло остаться. Но была и причина: его выгнали. Леша не хотел оставаться там. Там, где каждый смотрит на него с таким презрением и страхом. Почему? Почему он это сделал? И ведь Алексей был полностью уверен, что дело даже не в толпе, нет. Остался бы, извинился. Сказал, что плохо себя чувствует и все было бы в порядке! Никто не любил Семенюка, никто его не признавал и никогда не жалел. Все бы в любом случае посчитали, что Леша прав. Не было у Вовы и шанса оказаться невиновным. И эта мысль, которая пронеслась в голове, показалась до боли отвратительной и несправедливой. Вова он...всегда был непонятным, странным, хулиганил, устраивал споры и был главным участником всех конфликтов. Знал о лагере всё, знал все о всех, будто жил тут. Всегда смеялся и шутил, даже если шутил грубо. И на этом все заканчивалось. На этом все заканчивалось для остальных. На этом все заканчивалось для Лёши. И именно сейчас он разглядел что-то ещё. Спускался к речке, проход к которой показал ему Вова. Почему-то сердце вело туда, почему-то это "сам знаешь" намекало на речку. На площадке, как выяснилось, его не было, так где ещё? Мог убежать в свое тайное место, мог. Но почему-то не верилось, что у речки Леша не найдет хоть что-то: записка, какой-либо предмет, не важно! Ничто не важно! Просто найти хоть какую-то подсказку, хоть какой-то намек. И нашел. Нашел не предмет, не записку, не послание. Нашел самого Вову. — Уходи. Звучало неубедительно и тихо. Голос сравнялся с тишиной, стал хрипловатым и спокойным. Он больше не кричал, он больше не видел в этом необходимости. — Уйди сейчас же. И Губанов сделал шаг. Нет, не назад. Он приближался. — Отъебись. И Леша был готов выслушивать оскорбления сейчас столько, сколько он заслужил. Только бы остаться рядом, не уходить. Остаться тут. Остаться с Вовой. — Уходи, блять, уходи! Только сейчас Семенюк поднялся и был таким...словно искренним в своих чувствах. Он нервно кусал губу, весь дрожал и чуть ли не падал. Лицо все было уставшим и...заплаканным? Вова плакал? Сейчас Губанов почему-то понял, что вся эта насыщенность она была самообороной. Глядя на него сейчас, понимал, почему с ним общается Илья и так любит команда. Он ведь и правда не такой, каким кажется всегда. Семенюк делает в своей жизни много ошибок, много о них сожалеет, но не показывает. Не показывает, что ему не плевать. Не показывает, что тоже хоть какие-то чувства. Замыкается в себе постоянно и держится до того, пока не лопнет. Почему? Почему Семенюк так старательно ухватывается за свой образ хулигана? Или же не образ? Считает ли это сильным поступком или слабым? — Ты не должен был это видеть...— прибавил Вова уже тихо. — Я не хотел. Уйди и забудь об этом. Забыть? Но почему? Просто...Да. Все изменилось. Но изменилось в сторону гораздо лучше, чем было раньше. — Это нормально. Вов, — впервые это имя звучало так ласково, — абсолютно нормально выражать свои эмоции. — Да ничего ты не понимаешь! Он прикусил губу так сильно, что пошла кровь. Так хотел он сейчас сдержаться, не заплакать. Не заплакать при Лёше. Это казалось чем-то запретным. Казалось слабым поступком. — Все для тебя так легко! А это, — он взмахнул рукой, — абсолютно другое! И тут Губанову даже не нашлось, что сказать. Все слова и каждое предложение стоило так много, что становилось не по себе. Почему? Почему не может хоть что-нибудь сказать? — Вова, пожалуйста, — Леша невольно стал мягче и нежнее, — скажи мне. И Семенюк застыл. Перестал злиться или хмуриться. Остался в лёгком непонимании. Он никогда не задумывался о том, как проще или правильно доложить свои чувства. Илья он...понимал без слов. Сразу же разглядел все, сразу же понял. Леша был исключением. Все ему надо было говорить и объяснять. — Я не могу. Просто не могу. Опять отвёл глаза в сторону, словно опасаясь столкновения с чужим серым взором. Вова ощутил облегчение. Постоянно вокруг него крутилась навязчивая мысль, что Губанов разочаруется. Разочаруется как и остальные. Уйдет. Уйдет, с понимаем того, что не такой уж Семенюк и непробиваемый. Не настолько сильный, не настолько упрямый, не настолько холодный и безразличный. И неожиданно Леша раскрыл руки, словно приглашая в объятия. И так оно и было. Вова с сомнением взглянул, словно не понимал. Почему это делает? Почему ещё не отвернулся? Почему не пошел танцевать с Дашей? И рухнул в объятия, укладывая голову на плече. Заметно задрожало его тело. И сначала Губанов даже не понял причину таких резких движений, а потом его заметно осенило: он плакал. Вова плакал и больше не скрывал это. Больше не было черты между образом и Семенюком. Они слились в одно целое, стали чем-то одним целым прямо сейчас. И Вова чувствовал одну руку, которая нежно проходится по его волосам, и другую, которая находится на его спине. И ничего с этим не сделал. Это давало ему опору, на которой он держался. Держался так хрупко, что мог рассыпаться. И не могла эта ночь стать лучше. Никакая Даша, никакая дискотека не могла заменить того, что было здесь и сейчас. Все замерло вокруг, стало отдельной частичкой мира, созданная только для Семенюка и Губанова. Впервые таких искренних друг к другу.