Пионерский галстук

В глазах Лёши словно потемнело. Эту глупость он сказал, даже не подозревая о том, что Вова хоть когда-то об этом узнает. Мало того, что он знал, так он слышал все и видел. И что же подумал Семенюк, слушая это слова и вспоминая события на речке? События на речке, которые оставили у себя до нынешнего момента столько вопросов. Но сейчас все вопросы вмиг оказались исчерпаны. «Меня попросили», — в ушах звенел голос Губанова. Раньше этот голос казался таким приятным и тягучим, что сейчас раздражал своей безразличностью. — Может, в медпункт, — произнес Леша робко и сипло. На этот раз Вова не был испуган, не был как-то задет и не собирался убегать. По его суровым глазам все это можно было прочитать и перечеркнуть все ранее представленные факты и теории о пионере. Это не было похоже на защитную реакцию. Но тут воспоминания о речке поставили все на свои места. — Почему ты подслушивал? Лёше бы стоило злиться, но он просто не мог. Это он сказал глупость, а не Вова. Не во всем же его теперь винить. Вопрос Губанова звучал мягко, но с ноткой отчаяния. Так не хотелось этого всего. Так не хотелось встречаться с этой Дашей, говорить ей это все, но так его к ней потянуло, что и отказать не мог. Но почему так это интересовало Вову? Сам же говорил, что Даша ему не нравится, а вот тебе и предоставление. Постоянно крутиться вокруг нее, постоянно появляется не вовремя, а говорить о ней полностью отказывается. — Сначала ты на мой вопрос ответь, — Вова был готов высказать все прямо тут и сейчас, и плевать хотел он на этих свидетелей, — что, блять, все это значит? Желающих послушать собралось немного: везде присутствующие сплетницы, проходящие мимо пионеры, желающие погреть уши малыши. На них Леша уже не обращал внимания: под голос Вовы все они расплывались в сознании. — Что именно? — Леша произнес это в невидимой надежде, что Семенюк не застал их раньше. Конечно застал, сам Губанов это прекрасно понимал. — Что именно?! — тут уже Вову начало неконтролируемо разрывать. — Ты согласился с этой ебаной Дашей, да ещё и добавил, что возишься со мной только из-за Татьяны Денисовны! Что именно, да?! Он подошёл к Лёше ближе и схватил его за рубашку, притягивая к себе. — Да срать я на тебя и твою жалость хотел. Пожалей кого-нибудь другого. Семенюк отпустил скомканную ткань, грозно направившись в сторону сплетниц. Разбираться с ними он был не намерен: слишком злился на Лёшу. Просто девчонки стояли на крыльце столовой, куда направлялся Вова. А вот Губанов опешил. Стоял, уставившись на его затылок и молчал, будто не смел пошевелиться. Правда, не смел. Руки предательски задрожали, а сердце грозными стуками выбивалось из груди. Пару дней назад он бы и не подумал, что слова какого-то там Вовы Семенюка могут так сильно проехаться по его чувствам и вмять в землю. Почему за пару этих дней Леша привязался настолько сильно, что невыносимый выскочка стал неотъемлемым предметом его лагерной жизни? Губанов опомнился через пару секунд, когда Вова уже скрылся за дверьми столовой, а на него вопросительно уставились и сплетницы, и пионеры, и малышня. Опять все в точности повторяет тот вечер! Но на этот раз он убежит не за Семенюком, а от Семенюка. И взяв побольше воздуха, быстро отправился туда, куда первыми глядели глаза. Нет, даже туда, куда направил мозг. Он так хотел вернуться на площадку... И хоть что-то смогло его порадовать: площадка оставалась неизменной. Ее полностью окутало солнце, снова она казалась такой живой, хотя признаков живого тут даже не наблюдалось. Леша просто не учитывал птичек, которые звонко о чем-то болтали. Но ей действительно не хватало одного: Вовы Семенюка. Вовы, который взбирался бы на все поверхности, чтобы измотать Лёшу. Нет, даже не измотать, а наконец-то привлечь его внимание. А после сидеть и улыбаться, словно его здоровье ничего для него не значит. Улыбаться, освященным солнцем. Эта картина так сильно въелась в голову, что Леша мог бы изобразить его на бумаге. Но эта затея была настолько рискованной, что Губанов просто не смог за нее взяться. Никогда не рисовать людей. Время завтрака подходило к концу, пионеры уже были готовы к общественным работам. Каждый был сыт и каждый морально был готов трудиться. Каждый внушал себе, что ему надо трудиться, чтобы добиться светлого будущего в партии. Ага, как же. У Лёши не возникло бы с этим проблем, если сегодня утром Татьяна Денисовна не заявила об их общем с Вовой наказании. Наказание, наверное, заключалось больше в том, что оно общее. Губанов бы отпустил Семенюка в свободное плавание и не приближался к нему ни на шаг, а вожатой бы умело соврал, но нет. Она четко говорила о том, что будет проверять и будет проверять строго. А какая разница? Может сам пойти, а Татьяне сказать, что Вова напрочь отказался. Но эта мысль сразу же отпала: в жизни он подставлять Семенюка не собирается. И Вова объявился сразу же, когда мысли зашли о нем и наказании. Он будто знал и слышал, но притворялся, что это совпадение. — Пошли, — отчеканил он коротко и безразлично. Сразу же нашел его на площадке, даже не старался искать. За оригинальность Губанова он мог только похвалить, ведь ему же меньше проблем. Ещё бы он таскался в такой день и искал Лешу. Парень встрепенулся и посмотрел на Вову неоднозначно: Семенюк впервые показался таким холодным и чёрствым. От этого сердце вновь заболело в обиде на себя же и свои слова. Как же много Вова начал значить для него только после этих слов. И как же сильно он хотел вернуть то, что было раньше. Сейчас же Губанов только отправился следом, даже не зная, что ему теперь сказать. Оправдываться? Бред. Перекинуть вину? Ещё хуже. Перевести тему? Тоже такой себе вариант. Не было ничего, о чем можно было бы поговорить с Вовой. Стоило смотреть ему в затылок, смотреть на его галстук, за которым тот начал следить. Семенюк в принципе стал за собой следить. Нет, у него все ещё были растегнуты две пуговицы, все ещё были растрёпанные волосы, все еще были вмятины на одежде, но изменения были видны сразу же: рубашка оставалась белоснежной, тот же хорошо повязанный галстук, ремень наконец-то на нем не болтался. Для кого же он так старался? Кто та самая, кого он пытался поразить? От этих вопросов Леша слегка нахмурился. Он и думать не мог, что у Вовы есть девушка, которая ему нравится. Наверное, она значительно от него отличается и значительно лучше его. И значительно важнее, чем Губанов. Последняя мысль почему-то сильно задела. Леша поймал себя на этом только спустя время. Раньше же такие мысли даже в голову не приходили! И всё-таки Губанов был не прав. Время даёт понять, что был он с Вовой не из-за жалости. Не было там даже места для этой жалости! Семенюк для него был другом. Человеком, которого он так ценит и так хочет быть всегда рядом. Человек, о котором он так хочет узнать больше. Так хочет провести ещё время и подурачиться. Просто взять и подурачиться! Леша не оставлял себе на это времени, как-то замкнулся и перестал замечать в себе что-то искренне. А это "искренне" излучал и дарил ему Вова. Постоянно заряжал его своей энергией и разгильдяйством. Такой непонятный был этот Вова Семенюк, что просто притягивал к себе и не отпускал. Сейчас же он не был похож сам на себя: хмурый и злой. Все бы ничего, если бы злой, но злость он эту не выпускает, а все держит и держит в себе. По нему видно, с каким трудом Вова пытается в себе все это унять. И неплохо у него получается. В прошлый раз, когда себя он не сдерживал, он зарядил Губанову в нос. Ничем хорошим это не закончилось и закончиться не могло. На своих ошибках, особенно таких глупых, он учится. Но остыл Семенюк сразу же, когда отворил двери кружка рисования. На полу сидел Денис, разукрашивая плакат. Рядом сидела Арина, которая охотно ему в этом помогала. Они старались не запачкать краскою полы и самих себя. Коломиец и Шикина хихикали, явно повседневные беседы для них были непринуждённым и лёгкими. Обсуждали все так, словно от друг друга у них не было никаких секретов. Этим же Леша не мог похвастаться с Вовой. Но странным было самое это сравнение: они пара, а Губанов и Семенюк друзья. Обычные друзья, если после сегодняшнего их ещё можно так назвать. — Так, — Вова подкрался ближе, испугав своим присутствием, — Денис, ну, хуйня полная. Переделывай. Коломиец усмехнулся, продолжая красной краской выводить букву "С". Кажется, к такому он привык и на свой счёт никогда не воспринимал. Арина тоже, зная Семенюка, совсем не была удивлена. — Чего пришел? Вова сложил руки на груди, приготовившись объяснять сложившуюся ситуацию. — Мне нужны достижения кружка. Ну, — он взмахнул рукой, — произошло же хоть что-то интересное, да? Ну типа рисунки там всякие, выставки и все такое. Арина заметно взбодрилась: она, как по дороге рассказывал ему Денис, была в этом кружке давно и знала о нем все. Если Коломиец тут бывал только для своих плакатов, то она занималась рисованием серьёзно и была готова за него чуть ли не убить. Может, рисовала Арина и не идеально, но тяга к этому у нее была очень сильная. — А тебе зачем? — поинтересовалась Шикина прежде, чем рассказать. Семенюк прислонился к стенке и развел руки в стороны. — Ну задание такое, — Вова хотел объяснить, но быстро передумал. — Короче, надо. Ты просто скажи, а я уже как-нибудь справлюсь. «Я». Этим словом он ранил в очередной раз. Вова же тут не один, а с ним ещё Леша. И если раньше он исправлялся с «я» на «мы», то сейчас даже не думал об этом. Чтобы утихомирить собственные чувства, он принял решение навсегда покончить с Губановым. Все проблемы пройдут, когда Лёша просто исчезнет. Когда Леша станет опять никем. Опять станет обычным пионером, которому он когда-то улыбнулся. Чувства были так сильны, что всегда управляли Вовой. Семенюк их контролировать не умел и до этого момента даже не пытался. Сейчас же он сдержан так, как не был сдержан ещё никогда. Все только ради достижения собственных идеалов. И когда Арина уже была готова начать повествование, Вова взглянул на Лёшу. Взглянул требовательно и сурово. Губанову даже гадать не пришлось, он сразу все понял. Что ещё понадобилось бы Семенюку, если он принял настойчивое игнорирование? Конечно ручка и блокнот, который вожатая отдала Лёше. Лёша же был ответственный и всегда оставался за старшего. Вова бы посеял и ручку, и блокнот давным-давно. Начался короткий, но очень информативный рассказ. Шикина не вдавалась в подробности, а лишь говорила про значимые события для кружка. Упомянула и людей, которые были активными и помогали в развитии их клуба. В общем, ничего интересного. Губанов слушал вполуха: сейчас он мог думать только о Вове. Вглядывался в его отрывистый и слегка корявый почерк, следил за движениями рук и лицом. Вова был так сосредоточен, что это завораживало. Казалось, он так даже не умеет, а тут вот что. Может, если захочет. Записывал быстро и записывал на удивление много. И так хотелось ему что-нибудь сказать. Хоть что-нибудь придумать и как-то разговорить. Не протянет Губанов, если больше никогда не увидит или не услышит того Вову Семенюка, который дразнил его и понимал. — Да, сойдёт, — пионер удовлетворённо кивнул. — Спасиб, Арин. Теперь, когда Вову тут больше ничего не держало, он отправился дальше по списку, услышав на прощанье: «обращайся!». Алексей послушно плелся сзади, думая об увиденном. Так захотелось вдаваться во все детали, которые были замечены. Да он это и делал. Честно, не было ничего лучше, чем смотреть на Вову. Семенюк вызывал те же чувства, что когда-то пробудились в "Соловушке", но с другим человеком. Вова он... чем-то был похож на Сережу. Отрицать это было глупо. Поэтому так часто Губанов отклонял все чувства, который порождал в нем Семенюк. Это не должно было повториться снова, а повторилось. Все стало ещё хуже. Почему он сравнивает их двоих? Вова он же...не копия. Вова не подражатель и Вова знать не знает о причинах, по которым Губанов так странно и холодно вел себя по отношению к нему. Это было грубо и глупо. Сейчас ничего не могло быть хуже. Заинтересованность была всегда, но сейчас разрослась до размеров опухоли. Засела в разуме и не собиралась выбираться. Семенюк отправился в кружок театралов, но там оказалось пусто. Зал был полностью пуст и одинок, эхом раздавался каждый чужой шаг. Вова собирался выйти, но фигура, загораживающая дверь, это сделать помешала. — Пусти. — Подожди, Вов, — начал он издалека и с твердо поставленной целью. — нам надо поговорить. Семенюк же скрестил руки на груди и отмахнулся. — О чем мне с тобой говорить? Ты все сказал ещё в столовой. Ещё одно упоминание того разговора с Дашей и Леша уже не выдержит. Как же Вова это не понимал? Неужели он был такого мнения о Губанове, что считал это правдой? — Послушай, я очевидно сказал хуйню. И я...не хотел это говорить. Я, — он замялся, думая о собственных словах, — пришел тогда на речку не из-за того, что меня попросили. Потому что я хотел прийти и побыть с тобой. Вова, на самом деле я очень тебя ценю. Не будь бы Татьяны Денисовны, я бы все равно был бы тут с тобой. Она тут вообще ни при чем. Вова сильно изменился в лице. Сначала удивился, а потом задумался. На эту смену эмоций сердце реагировало остро и болезненно. Семенюк будто не поверил его словам, считая их лихорадочным бредом или очередной ложью. — Ты думаешь, я на это куплюсь? От этих слов сердце замерло. На несколько секунд и Вова замер, а потом кинулся в объятия. Крепко сжал Лёшу и положил голову на плечо. И уже нежнее залепетал: — Со своей идеей я конкретно проебался... Губанов все ещё стоял в каком-то оцепенении. Не мог двигаться и чувствовал себя зажато, а потом просто взял и обнял в ответ, положив свою руку на чужой затылок. Хотел показать всю нежность, что копилась все это время. Облегчение мгновенно накрыло, дало волю и обострило другие чувства. Сейчас он нуждался в Вове так, как Вова нуждался в нем у речки. — Прости меня. Леша слушал то тишину, то стуки сердца и чужой шорох. Руки Вовы заметно покрылись мурашками и он, хоть этого и не показывал, был очень взволнован. Весь день он так старательно избегал своих чувств, что сейчас они вырывались без капли контроля. — Прощаю. И у этого всего должен был быть именно такой конец. Такой конец был бы во всех случаях, даже если бы это произошло не сегодня и не завтра. Без друг друга они были неполными. Настолько неполными, что все вокруг становилось до ужаса бессмысленным и бесполезным. И если раньше жизнь Семенюка была проще и привязываться он толком никогда и не привязывался, то сейчас уже он влип полностью. Вова был обижен и обижен сильно, но ждал именно этих слов. — Куришь? — внезапно спросил Семенюк. Его руки поползли в карман, где он нащупал сигареты и зажигалку. Это были «СтоличныЕ» красного цвета. Вообще, пачка была белой, но красные звёздочки на ней требовали назваться красными. Тут Леша и понял, почему от Вовы у речки несло табаком. Где он, интересно, их берет? — Нет. А тебе куда? Ты ж футболист. Семенюк пожал плечами, не желая отлипать от чужих плеч. — Я с четырнадцати лет курю. Знаешь, — он уже подносил край сигареты к огню, — меня это никогда не останавливало. Живой? Живой. Че пиздеть-то? И никакой я не футболист. Я ж этим профессионально не занимаюсь. Леша пожал плечами, вопросительно оглядевшись. Вова уже поднес фильтр к губами и затянулся, пуская едкий дым. Губанов слегка поморщился, но отходить не стал. — Необязательно этим заниматься профессионально, чтобы считать себя футболистом. Мы ж не о профессии говорим. Семенюк промолчал. Он стукнул по сигарете и пепел полетел на пол, оставляя небольшие следы. Было бы неплохо это убрать, но разве сейчас это важно? — Где ты их взял? Вова взбодрился, словно был готов все выдать прямо сейчас. А что им друг от друга скрывать? Леша даже не курит. — Есть одно местечко. Могу потом показать. Он улыбнулся, наконец-то выпрыгивая из объятий. Заметно стало холоднее. Заметно стало неудобно и непривычно. На речке, спустя часы, стало невыносимым расставание. — Но в таком случае ты ничего не видел и не слышал. Леша кивнул и вместе с этим кивком пришло осознание того, что впереди ещё пару клубов. Сюда они заглянут ещё вечером, а сейчас абсолютно не до этого. Вове бы докурить и закопать где-нибудь сигарету. Выбрались из кинозала они тихо и очень осторожно, на другой стороне же вырыли небольшую ямку и кинули туда сигарету, засыпав землёй. Дело было сделано, хотя от Вовы все ещё воняло. Может, это Губанов так хорошо улавливает запахи, но не почувствовать "СтоличныЕ" могли только люди с аносмией. Леша в последний раз отчитал Вову за его дурную привычку и пошел искать Илью и музыкальную клуб, надеясь не встретить там Дашу. Семенюк, кажется, тоже видеть ее не хотел. Ещё больше, чем Леша.