Мягкое прикосновение

Одним из побочных эффектов того, что каждый вечер Шото ложится спать в восемь, стало то, что он начал просыпаться почти так же рано, как Бакуго. А также, что когда он просыпается, несмотря на ранний час, он чувствует себя отдохнувшим, чего раньше не случалось. Хотя, по его мнению, это и не связано с ранним отходом ко сну — скорее, дело в том, что он просто лучше спит, когда рядом Бакуго. Хотя, возможно это из-за причуды. Иначе это не имеет смысла, потому что как он может спать лучше, когда его толкают, происходит легкая борьба за место и даже иногда слышится шум? Так что, его хороший сон точно из-за причуды. Поэтому-то он и ощущает себя таким отдохнувшим. — Так хреново, — объявляет Бакуго, вздыхая в затылок Шото. Шото хмурится. — Ты заболел? — Нет, просто, блять, теряю массу, пока мы здесь лежим и говорим. Приходится нянчиться с твоей тупой задницей, и это очень мешает моим тренировкам. Точно. Обычно Бакуго отправляется на пробежку в это время, пока никто еще не проснулся. — Ты можешь пойти. — Ты же знаешь, что не могу, — вздыхает Бакуго, притягивая Шото поближе к груди. — Я тоже пойду. — Ха! Твоя ленивая задница хочет побегать со мной? — Ага, — Шото не понимает, почему Бакуго так удивлен, он тренируется так же усердно, как и все в классе, даже усерднее многих. Просто, с тех пор, как у него появились своего рода некоторые ограничения, у него нет возможности тренироваться, как прежде. Совместные тренировки кажутся идеальным решением. Бакуго долго молчит. — Окей. Но я, блядь, выиграю. — Победишь в беге? — Как нечего делать, черт возьми! Приготовься быть стертым в порошок! Самое странное, что, несмотря на то, что Бакуго, судя по всему, сильно разгорячился, он не делает никаких движений, чтобы встать с кровати или отпустить Шото. Шото ждет, а затем сам отстраняется от Бакуго. На секунду Бакуго сжимает его крепче — Шото помнит, как тот делал это раньше, в то первое утро, когда они вот так проснулись, — и отпускает. — Тогда пошли, — говорит Шото. **** На улице все еще темно, воздух морозный и неподвижный. Шото любит такое утро — холод для него не проблема, но ему нравится, как воздух щекочет язык и проникает в легкие. Он кажется свежим и удивительно чистым. Дорожка освещена уличными фонарями, но в небе низко над горизонтом сияет круглая луна, и верхушки деревьев серебристо отсвечивают на фоне городских огней. Не слышно ни звука, кроме хруста гравия под их ногами и слабого шума города за стеной кампуса. Тишина раннего утра. Они не разговаривают, и, несмотря на заявление Бакуго о том, что он планирует каким-то образом победить, он не пытается его опередить. Они бегут в ровном темпе, бок о бок, и каждую минуту, или около того, Бакуго прикасается к нему. Он не пытается держать за руку — после их опыта тренировок таким образом, — Шото понимает, что это сильно усложнит дело, — но вместо этого он прикасается к Шото кончиками пальцев или ладонью, как это делает Урарака, чтобы заставить предметы плыть, касается его руки, его ладони, затылка. Странно приятно чувствовать Бакуго вот так, хоть тот и не обращает на него внимание. Когда они огибают последний поворот последнего круга, Бакуго оглаживает его шею, и внезапно вырывается вперед, пока не останавливается на ступеньках общежития и с триумфальным видом не поворачивается. — Говорил же, что выиграю. Такие нелепые поступки Бакуго совершает постоянно, и Шото обычно просто игнорирует их, что выводит Бакуго из себя (и что Шото также игнорирует). Но сегодня это вызывает у Шото необычное теплое чувство. Это так знакомо, так по-бакуговски. Трудно понять, почему это вызвало у Шото какие-то чувства, но… — Вот, — произносит Бакуго, хватая Шото за руку, когда тот тянется к нему. — Давай зарядим тебя, чтобы я смог принять гребаный душ, не беспокоясь о том, что ты свалишься замертво, как придурок. Но. **** Шото быстро принимает душ, одевается и спускается в общую комнату. Еще рано, но Мидория уже тут, делает домашнее задание в последнюю минуту. Шото садится напротив него и думает обо всем. Прошло меньше двух недель с тех пор, как его поразила та причуда, и все так закрутилось, изменилось. Как все могло так сильно измениться за столь короткое время? — Как дела, Тодороки? — спрашивает Мидория. — Выглядишь хорошо. Шото кивает. — Нормально, спасибо. — Он размышляет минуту-другую. — Мидория, что значит «маленькая ложка»? Мидория хмурится. — Ты имеешь в виду чайную ложку? — Нет, я имею в виду, когда человек — маленькая ложка. Глаза Мидории расширяются, а на щеках появляется румянец. — Э–э, я… э–э, это… ну, это когда… ну, понимаешь, когда ложки… Это тот, кто впереди. Шото кивает. — Ложки? Лицо Мидории меняется с розового на красное. Шото думает, не заболел ли он. — Ну, знаешь, э–э–э, когда два человека лежат вместе в постели и обнимаются, один спереди, другой сзади. О. Значит, для этого есть название. Это хорошо, это полезно. — Да, об этом знаю, — произносит Шото. Каким-то образом Мидории удается покраснеть еще больше, его глаза расширяются, и Шото начинает беспокоиться, что он может пораниться. — Ты знаешь? Шото снова кивает. Ложки. Потому что два человека сложены вместе, как ложки в ящике для столовых приборов. Мидория кашляет, а затем пристально смотрит на записи, которые он делал до того, как они начали говорить. — Тодороки, ты и Каччан… — Отвянь, задрот, не произноси мое имя своим дерьмовым ртом, — кричит Бакуго, появляясь из двери на лестницу и пересекая комнату. Он бросается на стул рядом с Шото и хватает его за руку. — Блядь, подожди меня в следующий раз, придурок. Шото приподнимает бровь. — Мне сидеть за дверью душа, пока ты не закончишь? — Да, блять! Как хочешь! Отвали! Шото чувствует тепло. Наверное, это причуда. **** В тот же день Айзава снова поручает им поработать в команде. Это уже четвертая попытка, и они не добились существенного прогресса. Шото осознает, что работа с другими — это одна из областей, в которой он особенно слаб, и хотя он усердно работает над улучшением и есть значительный прогресс, проблема в том, что Бакуго в этом плане еще хуже, чем он. У них не складывается такой тандем, как у него мог бы сложится с Мидорией или Яойорозу, или почти с любым из других одноклассников, потому что они оба идут напролом без четкого плана. — Бля-ять! — рычит Бакуго, когда робот, которому они противостоят, в очередной раз зацепляет его. — Это просто тупость! Ледышка, ты мне все портишь! Шото вздыхает. Он не понимает, почему Айзава продолжает заставлять их делать это. Ясно, что самостоятельно они не справятся. Им нужна помощь, или опыт, или… Шото моргает. Или… — Отпусти мою руку. — Ха? — сердито смотрит на него Бакуго. — Мы уже пробовали, помнишь? Это было еще хуже, чем сейчас. — Я хочу попробовать кое-что другое. Бакуго хмурится еще сильнее, а Шото качает головой и убирает руку. — Поверь мне. — Ну, уж нет, — закатывает глаза Бакуго, но не тянется за рукой Шото. Вместо этого он еще мгновение стоит и смотрит на него, затем надевает правую перчатку и резко поворачивается лицом к роботу.- Держись, блядь, за мной, Половинчатый. Он срывается с места. Шото не отстает от Бакуго. Он становится рядом с ним — не настолько близко, чтобы столкнуться, но достаточно, чтобы время от времени, каждые несколько минут, подбежать и коснуться его шеи или руки, где костюм не закрывает кожу, точно так же, как Бакуго делал с ним, когда они бежали. Для этого не нужно останавливаться, как это было раньше, и не нужно снимать перчатку с Бакуго. Правда, Шото должен постоянно следить, где находится Бакуго и в каком направлении он движется, а это непросто — трудно распределить внимание между Бакуго и роботами, и Шото не всегда это удается, они не раз сталкивались. Но по мере тренировки становится легче, и через некоторое время Шото понимает, что Бакуго тоже — он больше не ведет себя так, будто единственный человек в этой схватке, он знает, где находится Шото, и время от времени перехватывает его, чтобы Шото мог дотянуться и прикоснуться к нему. Это не идеально — далеко не идеально, — но это значительное улучшение по сравнению с обеими техниками, которые они пробовали раньше. Шото обнаруживает, что ему начинает нравиться не только осознавать, где находится Бакуго, но и успевать за ним. Ловкость и подвижность того на поле боя всегда были выше, чем у Шото, и хотя он постоянно работает над совершенствованием, необходимость заставлять себя так напрягаться одновременно и расстраивает, и радует. Робот падает на землю. Бакуго приземляется рядом с Шото. — Это было не так уж и ужасно, Половинка. Шото протягивает руку и касается его затылка. — Спасибо. **** Вечером покончив с заданием, Шото достает лист и начинает писать маме. Бакуго все еще делает математику, сидя напротив, но через некоторое время поднимает взгляд и хмурится. — Какого хрена делаешь? Это чертово письмо? — Да, — кивает Шото, не поднимая глаз. — Черт, Огонек, кто вообще пишет письма в наше время? Почему бы тебе просто не вырезать каменную табличку и не отдать голубю, чтобы он доставил ее? Шото не понимает, о чем говорит Бакуго, поэтому решает проигнорировать это. — Я пишу своей маме. Я пишу ей каждую неделю. Наступает тишина, и Шото поднимает глаза, чтобы увидеть, что Бакуго пристально смотрит на него. Он выглядит злым. Шото не может придумать ни одной причины, по которой Бакуго мог бы разозлиться из-за того, что он пишет маме, но, с другой стороны, Бакуго, в общем-то, и не нужна причина, чтобы злиться. — Что? — Своей маме? — Бакуго делает какой-то неопределенный жест в сторону лица Шото. — Да. Из-за всего происходящего я больше не могу навещать ее, у нее нет интернета, поэтому я пишу ей. Бакуго приподнимает брови. — Ты навещал ее? Шото чувствует, что в этом разговоре происходит что-то, чего он до конца не понимает. Для него это обычно, но в данном случае расстраивает. Это же его мама. Почему бы ему не навещать ее? Почему Бакуго это волнует? — Да. До того, как мы переехали в общежитие, я навещал ее каждые выходные. — И тут он понимает, что, возможно, причина замешательства Бакуго в том, что он считает, что мама Шото живет в их доме, как и большинство мам. Большинству детей не нужно навещать своих мам, потому что они живут с ними. Шото иногда забывает об этом. — Я навещал ее в больнице, — уточняет он. — Она больна. Лицо Бакуго искажается в гримасе, и он фыркает. — Больна на всю голову, — Бакуго отводит взгляд. Он сказал это тихо, но не настолько, чтобы Шото не услышал. Шото внезапно становится холодно. Он секунду смотрит на Бакуго, чувствуя, как холод скручивается у него в животе. Он выдергивает свою руку из руки Бакуго и встает. — Ха? — Бакуго оглядывается на него и снова протягивает руку. Но Шото прячет свою руку, берет лист и выходит из комнаты. Он полностью покидает общежитие, спускается по ступенькам и выходит в лес, сжимая руки в кулаки, полузаконченное письмо комкается под его пальцами. Он стоит, вдыхая ледяной воздух. Мама. Тихо. Но недолго. — Какого хрена, ублюдок? Шото не оборачивается. Бакуго несется к нему, вопя на всю округу. — Что, если бы я не смог тебя найти, а? Ты не можешь вот так просто сваливать! Он пытается схватить Шото за руку, но тот не разжимает кулак. Бакуго смотрит на руку, а потом и на него. Шото не встречает его взгляд, просто продолжает смотреть прямо перед собой. — Чертовски чувствительный. Я знаю, что она с тобой сделала. Ясно? Это привлекает внимание Шото. Он поворачивает голову, уставившись на Бакуго. Тот моргает, выглядя слегка ошаршеным, после чего на его лице появляется привычное выражение. — Откуда? Бакуго кривит губы, отворачивая взгляд от Шото. — Блять. Если ты хотел, чтобы это было секретом, то не должен был болтать с гребанным Деку там, где любой мог подслушать. Шото сглатывает. Наступает тишина. — Дай мне свою гребанную руку, — наконец произносит Бакуго. Шото делает глубокий вдох и разжимает кулак. Бакуго хватает его руку, по-прежнему не глядя на него. — Послушай, Холодок… — То, что мы должны касаться друг друга, не означает, что мы должны говорить. Бакуго открывает и закрывает рот. Они не разговаривают. **** Они не разговаривают. Они проверяют причуду, — по-прежнему час, Бакуго заканчивает с домашним заданием, и они сидят в общей комнате молча. Шото ни с кем не разговаривает, не дописывает письмо, ничего не делает. Бакуго разговаривает, огрызается и кричит на всех, кто к нему приближается, но он не говорит с Шото. — Бли-ин, а я-то думал, что в последнее время ты стал к нам мягче! — смеется Каминари. — Видимо, я слишком на это надеялся. Киришима выглядит обеспокоенным. Мидория тоже. Но они ничего не говорят, и Шото благодарен. Он не хочет ни с кем разговаривать. **** Но, в конце концов, им нужно ложиться спать. По какой-то причине Бакуго не встает, чтобы уйти ровно в восемь, как он делает это каждый вечер. И к половине девятого Шото так напрягается в ожидании, что, стиснув зубы, решает сделать это сам. Он встает. — Поздновато для вас двоих, не так ли? — спрашивает Каминари, приподнимая брови. — Заткнись нахуй, тупица, — произносит Бакуго; его голос звучит странно неуверенно. Шото игнорирует их обоих и направляется к лестнице, ведя Бакуго за собой. Он не оглядывается. **** Другого выхода нет. Шото сидит на краю футона и смотрит на свои колени. Он просто не хочет, чтобы Бакуго обнимал его прямо сейчас. Одна мысль о том, что Бакуго так близко, когда Шото так зол, заставляет его мысленно кричать. Хочется встать и просто уйти. Поджечь что-нибудь. — Эй, — начинает Бакуго у него за спиной. Голос у него тихий, низкий. — Нам нужно… — Знаю, — Шото ложится на кровать, и на секунду ничего не происходит. Затем он чувствует осторожное прикосновение руки к своему плечу. Бакуго аккуратно обхватывает его, будто он взрывоопасен. Шото закрывает глаза. Это ошеломляюще. Это подавляет. Он не хочет чувствовать себя так. Наступает долгое молчание. Минуты идут. Шото больно от собственного напряжения. Рука Бакуго крепко обвивает его. — Послушай, — произносит Бакуго. — Это было дерьмово. То, что я сказал. Шото вдыхает. Горло болит. — Ты ничего не знаешь о моей маме, — говорит он хриплым голосом. Тишина. — Думаю, нет. Некоторое время они молчат. — Этот шрам… Это не… это не было… — слова застревают у Шото в горле. Он рассказал обо всем Мидории на спортивном фестивале, еще до того, как узнал его, просто так. Он помнит, как вырвались эти слова, легко и непринужденно, как будто они ничего не значили. Тогда он не видел свою маму почти десять лет. Она была… идеей. Мечтой. Но теперь… — Это был он, — наконец продолжает Шото. — И только он. Он довел ее до этого. Шото не уточняет, о ком идет речь. Впрочем, похоже, ему это и не нужно. — Это… Я имею в виду, да, он, конечно, мудак, ублюдошный ублюдок, и все равно как-то по-идиотски обливать своего ребенка кипятком, из-за этого кретина, понимаешь? Шото сжимает челюсти. Он отстраняется от Бакуго — пытается отстраниться. Но Бакуго тянет его обратно. — Нет… нет, блядь, это не то, что я… блядь, я должен просто заткнуться нахуй. Это не мое гребанное дело. Шото не хочет. Он не хочет быть здесь, с Бакуго, обнимающим его, и говорить об этом. — Тодороки…. дерьмо. Я просто иногда веду себя как ебучий мудак… Все знают, что я чертов мудак. Я мудак! Вот почему я, блядь, не занимаюсь таким дерьмом, как разговоры о чертовых чувствах. Шото выдыхает через нос и разжимает челюсти. — Ты мудак. — Да, — Бакуго вздыхает, обдавая горячим дыханием шею Шото. — Я не… неважно. Она твоя мама, ты простил ее, и это главное. — Я не прощал ее. Потому что никогда не винил. Молчание. — Что ж, думаю, ей чертовски повезло, что ты ее ребенок. И это было совсем не то, чего ожидал Шото. Он даже не совсем уверен, что понимает это. Но почему-то чувствует себя чуть менее злым. Чуть менее подавленным от того, что вот так лежит в постели с Бакуго. Позади него Бакуго делает глубокий вдох. — Мне чертовски жаль, ладно? Прости. Я не хочу… Шото закрывает глаза. — Хорошо. — Хорошо? — Хорошо, — повторяет Шото тихо, но четко. После этого некоторое время стоит тишина. Шото старается расслабиться, но с переменным успехом. Он прекрасно понимает, что Бакуго у него за спиной. Он тоже не совсем расслаблен. — Эй. Если ты хочешь пойти… Если хочешь увидется с ней, я пойду. Уверен, мы сможем получить разрешение. Я могу посидеть снаружи, или войти внутрь. Как захочешь. Шото моргает, вглядываясь в темноту. Он хочет этого. Повидаться с мамой. Он давно ее не видел. — Нет. Не хочу, чтобы она видела меня таким. Вздох в затылок. — Да, наверное, это справедливо. Шото не совсем понимает, что имеет в виду Бакуго. — Не хочу, чтобы она беспокоилась об этой болезни. Я знаю, она точно будет. — Конечно. Она же твоя мама Мама Шото. Его мама. Выцаряется молчание, которое Бакуго снова прерывает. — И это все? Это единственная причина? Шото хмурится. — А какая еще может быть причина? — Никакая черт возьми. Это не имеет значения. — Бакуго как бы потягивается, сдвигается, и каким-то образом гораздо плотнее прижимается к Шото, переплетаясь с ним ногами и утыкаясь носом ему в шею. — Все в порядке? И с Шото все в порядке. Он тоже немного поерзал, укладываясь удобнее. Ощущение подавленности исчезло. Теперь ему просто тепло и уютно. «Ложка», так это называл Мидория. — На самом деле, нет смысла использовать маленькую ложку, — Шото думал об этом весь день, даже заглянул в ящик со столовыми приборами, пока Бакуго готовил. — …о чем ты, черт возьми, говоришь? — О ложках, — просто отвечает Шото. — Это называется так, потому что люди лежат прижатые друг к другу, как ложки в ящике, верно? Но маленькие ложки не кладут поверх больших. Они не подходят. Нужно складывать ложки одинакового размера. Повисло долго молчание — Заткнись, Холодок. Шото кивает, довольный тем, что Бакуго не может найти ни единого изъяна в его аргументах, и закрывает глаза.