Мягкое прикосновение

Шото размышляет, стоит ли сказать Бакуго, что тот ему нравится. Обычно он спрашивает Мидорию. Мидория очень помогает, когда дело доходит до социальных ситуаций, в которых ответ не совсем ясен. К сожалению, теперь Шото не часто удается поговорить с Мидорией наедине, так как он всегда с Бакуго. По большей части, он находит, что проводить все свое время с Бакуго гораздо менее хлопотно, чем он мог бы предположить, даже приятно, в основном, но теперь он не может даже поговорить со своими друзьями. Конечно, вечерами они все вместе собираются в общей комнате; друзья Бакуго и Шото толпятся вокруг них, пока они сидят на диване, взявшись за руки, но это не одно и тоже. Шото не может лично поговорить с Мидорией. Шото считает, что ему следует обо всем рассказать Бакуго. В конце концов, они друзья, а друзья должны быть честны друг с другом. И вообще, у Шото не очень хорошо получается быть не честным с людьми. Гораздо проще просто обо всем говорить открыто, прямо. Во всяком случае, так считает он сам, но он знает, что другие люди не всегда так думают. Иногда людям становится не по себе, когда он честен, откровенен, и он никогда не мог определить, какие вещи произведут такой эффект, а какие нет. Иногда он даже узнает о том, что доставил кому-то неудобство, гораздо позже нужного. Вот почему Мидория так необходим для него. Шото не знает, что ему делать, и он не может узнать у Мидории; в иной ситуации он бы просто все выложил Бакуго, но у них все слишком щепетильно. Проблема в том, что если он расскажет Бакуго, и тому от этого станет не по себе, он ничего не сможет с этим поделать. Потому что вынужден проводить время с Шото. Вынужден проводить все свое время с ним, хочет он того или нет. Шото знает, что Бакуго слишком добр, чтобы перестать спать с ним, даже если ему некомфортно находиться рядом. А разговоры об эмоциях вообще, похоже, доставляют Бакуго дискомфорт или вызывают бешенство, или вообще и бешенство, и дискомфорт. Шото поминает, как это было неприятно, когда он злился на Бакуго, но все равно был вынужден с ним спать. Поэтому Шото считает, что было бы нечестно говорить ему об этом, не имея ни малейшего представления о том, каким может быть эффект. Но когда действие причуды пройдет, Шото расскажет ему о своих чувствах. А, может, сначала посоветуется с Мидорией. **** — Почему мы всегда так спим? Он лежит на боку, уставившись в темноту. Бакуго прижимается к нему, обхватив его одной рукой и прижав ладонь к животу. Шото чувствует себя тепло и уютно. Трудно поверить, что меньше месяца назад он и представить себе не мог, что подобное может быть настолько приятным. Но все равно… — Потому что ты, как последний придурок, нарвался на злоебучую причуду, — вздыхает Бакуго. — Знал, что ты тупица, но думал, что сможешь запомнить хоть это. — Нет, я помню. Но мы всегда спим так… — Он показывает на себя, на Бакуго. — Вот так. — Слушай, придурок, если ты собираешься снова начать эту дурацкую хуйню о размере ложки… — Нет, — Шото, немного поборовшись с Бакуго, умудряется перевернуться так, что они оказываются лицом к лицу, настолько близко, что их лбы почти соприкасаются. — Я имею в виду, как насчет этого? Здесь даже ложек нет, верно? Бакуго смотрит на него, так близко, что его лицо кажется размытым в темноте. Он отводит взгляд. — И что, я должен смотреть на твою уродливую рожу всю ночь? Нахуй. Ах. Ну, это все объясняет. — Понятно, — произносит Шото и отворачивается лицом к стене. Он чувствует жуткую, режущую боль в груди. Неужели из-за того, что его чувства задеты? Странно, ведь он прекрасно понимает, что его лицо некрасиво. Его шрам, безусловно, уродлив, как и левая сторона лица, а поскольку правая сторона похожа, он полагает, что все это не очень привлекательно. В отличии от Бакуго. Еще до того, как Шото пришел к выводу, что его привлекает Бакуго, возможно, даже до того, как Бакуго действительно привлек его, он уже видел, как тот красив. Это простое наблюдение, не требующий какой-либо эмоциональной составляющей. Так что ему и в голову не приходило, что Бакуго может быть менее приятно постоянно смотреть на него. (У него болит сердце, и для этого нет никаких веских причин) — Ха? — Бакуго придвигается, чтобы прижаться к нему и обнять рукой, — что это значит? — "Что это значит" что? — спрашивает Шото. Ему по-прежнему приятно, когда Бакуго обнимает его, но уже не так, как до этого. Он не может понять почему, ведь они делают то же самое, что и пять минут назад. — Твое «понятно», — хмыкает Бакуго странным, плаксивым тоном, и через секунду Шото понимает, что тот подражает ему. — Что, черт возьми, это значит? — Это значит… "понятно"? Не в буквальном смысле. Я просто понимаю. — Знаю… — рычит Бакуго и прижимается лбом к шее Шото. — Блядь, как же ты раздражаешь. Что ты, блядь, понимаешь, тупой ублюдок? Шото хмурится в темноту. Он поднимает руку и кончиками пальцев трогает свой шрам. Его поражает, почему Бакуго так трудно понять смысл этого разговора. Разве что, может, Бакуго хочет услышать, как он подтверждает это вслух? Он не уверен, почему. От этой мысли боль в груди усиливается. — Я понимаю, что некрасивый. Мое лицо… — Он размышляет, стоит ли ему извиняться. Впрочем, его лицо — это не его вина. За его спиной воцаряется мертвая тишина. — Ха? Шото хмурится еще сильнее. Он открывает рот, но прежде чем он успевает что-либо сказать, Бакуго хватает его за плечи и, наполовину толкая, наполовину притягивая к себе, укладывает так, что они снова оказываются лицом к лицу. — О чем ты, черт возьми, говоришь, Холодок? Шото моргает. — Мое лицо? Это то, о чем мы говорили, — он начинает думать, что Бакуго, возможно, заболел, он кажется таким бессвязным. — Это лицо? — спрашивает Бакуго, тычет его в лоб, потом хватает за щеки и сжимает. — Это гребанное лицо? Это то самое лицо, о котором ты говоришь? — …да? — произносит Шото, как может; Бакуго сильно сжимает его щеки. — Чертов тупой засранец, идиот, леденечный ублюдок, — кричит Бакуго, отпускает лицо Шото, вскакивает на ноги, наклоняется и хватает Шото за руку поднимая. — Бакуго? — Шото сбит с толку. А когда Бакуго начинает тащить его за собой, он чувствует себя еще более растерянным. Он выводит его из комнаты, ведет по коридору в ванную, хлопает ладонью по включателю с такой силой, словно тот его лично оскорбил. Он подводит Шото к одному из зеркал, становится у него за спиной и берет за подбородок, застравляя Шото посмотреть на себя. — Это тупое, блядь, лицо? Оно чертовски некрасиво? Сейчас Шото действительно беспокоится о Бакуго, и в то же время начинает злиться. Он не понимает, почему Бакуго придает этому такое значение. Шото же не специально так выглядит. Он этого не хотел. — Ты же сам сказал, что я некрасивый. — Ублюдок, я этого не делал. — Делал, — Шото хватает Бакуго за руку, отводит ее от своего лица и поворачивается так, чтобы больше не смотреть в зеркало. Бакуго злобно сверлит его взглядом, Шото делает то же в ответ. — Ты сказал, что я уродлив. — Это, блядь, другое! — Почему? — Потому что я мудак! Мы уже выяснили, что я мудак! Какого хрена ты слушаешь, когда мудак говорит тебе, что ты уродлив? Ты никогда не слушаешь другие вещи, которые я говорю, а какое-то дерьмо воспринимаешь слишком близко, идиот! Шото ощущает себя совершенно потерянным. Он больше не уверен, действительно ли Бакуго считает его уродливым или нет. Он даже не уверен, что до сих пор не спит. Все это кажется странным и сюрреалистичным. Бакуго наблюдает за ним, словно ожидая какого-то ответа, но Шото понятия не имеет, какого. Может, ему просто стоит вернуться в постель? Он поворачивается к двери, но Бакуго протягивает руку и прижимает Шото к раковине. — Принцесса, — голос Бакуго внезапно становится намного тише. — Ты действительно так думаешь о себе? Шото качает головой. — Думаю, что? — Что ты… чертовски некрасивый, или какое другое дерьмо. Шото сглатывает. Не то, чтобы это его сильно беспокоило — это неважно, да и зачем? Он может стать героем, не будучи красивым. Ему все равно, что люди думают о его внешности. Но, то что ему подробно говорит близкий друг, какой он… очень ранит, болезнее, чем он предпологал. Он поднимает руку, чтобы дотронуться до своего шрама, но в тот момент, когда кончики его пальцев касаются его, Бакуго протягивает руку и хватает его за кисть. — Это? Так вот в чем дело? Как будто это, блядь, имеет какое-то значение. Шото не понимает, что Бакуго имеет в виду. — Серьезно, идиот, — Бакуго снова поворачивает Шото к зеркалу. — Просто посмотри, блядь. — Я знаю, как выгляжу, Бакуго, — произносит Шото резким голосом. Он отворачивается, не желая встречаться взглядом с зеркалом. — Очевидно, нет, если ты считаешь себя некрасивым, — рычит Бакуго. — С чего вообще ты это взял? Кто… — наступает тишина, и когда Бакуго вновь говорит, его голос становится низким, угрожающим. — Это тебе твой дерьмовый старик сказал, да? Шото хватается за раковину. Лучше бы его здесь не было. — Нет. Моя мама. Он слышал, что матери всегда считают своих детей красивыми, даже если все остальные считают их уродливыми, так что он думает… думает… — Ха? — Бакуго разворачивает его лицом к себе. — Это тебе твоя чертова мамаша сказала? Это же она сделала тебе этот гребанный шрам! — Дело не в шраме! — качает головой Шото. Не то чтобы шрам мало на что влиял, но… — Не в нем… Зачем ты это делаешь? Я знаю… почему ты… Мне не нужно, чтобы ты мне это говорил, я и так знаю. Бакуго просто смотрит на него какое-то время. Он даже не выглядит рассерженным, просто ошеломленным. — Сказать тебе, что знаю я? — Просто оставь это, пожалуйста, — Шото становится холодно. Ему было так спокойно и тепло до того, как они заговорили об этом. Теперь, здесь, в ванной, где свет резкий и яркий, а кафель отзывается эхом от их голосов, все кажется резким и громким. Наступает тишина. На пару секунд Шото кажется, что Бакуго действительно оставит это, что он позволит Шото вернуться в постель и начать процесс тщательного захоронения этого воспоминания вместе со всеми остальными, о которых он старается не думать. Но Бакуго нарушает молчание. — Ладно, тупой засранец, расскажу тебе то, что знаю я, — он подходит вплотную к Шото тыча пальцем ему в лоб. — Это лицо? Вот это, блядь, лицо? Оно чертовски горячее. Невероятно сексуальное! И это ебать как раздражает! Как кто-то может смотреть на это лицо и думать, что оно уродливое? Ты просто поразительно туп. Как ты можешь быть таким глупым? Шото неотрывно смотрит, Бакуго делает то же в ответ, и не похоже, что он шутит, произнося те слова. Бакуго иногда говорит вещи, которые не имеет в виду, — которые, по мнению Шото, он не имеет в виду, — но обычно это не комплименты. И… — Серьезно, — продолжает Бакуго. — Ты что, не замечаешь, как все эти гребаные статисты постоянно краснеют и хихикают при виде тебя? Ты действительно настолько невнимателен? И если да, то не мог бы ты поделиться со мной своим гребанным секретом, потому что я бы тоже не хотел видеть этого дерьма. — Я… да, конечно, — голос Шото звучит странно хрипло. — Но я просто решил, что это потому что я сын Старателя. — Нихуя себе, Огонек! — кричит Бакуго. — С каких это пор кто-то визжит из-за гребанного Старателя? Шото на самом деле об этом не думал. — Ты действительно… — Да, ты взаправду идиот. Не заставляй меня повторять это снова, а то, клянусь, эта ванная взорвется, — он поворачивает Шото лицом к зеркалу. — Просто посмотри. Посмотри. И Шото смотрит. Но не может понять, о чем говорит Бакуго. Вот шрам. Голубой глаз. Красные волосы. Какой урод. Он всегда был некрасивым, даже до того, как у него появился шрам, хотя тогда он был слишком мал, чтобы понять это. Не так уж плохо, когда у него прикрыта левая сторона тела — он хотел бы сохранить этот аспект своего первого костюма, но он слишком ограничивал его движения и его причуду, — но даже тогда это выглядило некрасиво. — Ты не видишь, да? — шепчет Бакуго позади него. Шото вздыхает. Он внезапно чувствует себя таким уставшим. — Можем мы просто вернуться в постель? Бакуго колеблется. — Да, хорошо. Бакуго берет Шото за руку, и они возвращаются в спальню Шото. Шото скользит под одеяло и поворачивается на бок, лицом к стене. Но когда Бакуго забирается следом за ним, он не придвигается ближе и не обнимает Шото. Вместо этого он берет его за плечо и тянет к себе, пока они не оказываются лицом к лицу. Шото хмурится. — Я думал, ты не хочешь так спать? — Может, я долбаный идиот, который почти все время несет всякую чушь, — на самом деле это ничего не объясняет; Бакуго протягивает руку и касается шрама Шото, проводя по нему кончиками пальцев. — Может, это не так уж и плохо, смотреть на тебя всю ночь, — произносит он очень тихо. Шото открывает рот, чтобы ответить, но Бакуго переворачивается на спину, обхватывает его и тянет вниз так, чтобы Шото оказался у него на груди; Бакуго закрывает ему рот. — Не порть момент своими глупостями. Шото молчит. Он все равно не знает, что сказать. Не знает даже, что думать. В его груди словно завязался узел из спутанных эмоций, большинство из которых не поддаются определению. И поведение Бакуго сбивает с толку. Хотя в этом нет ничего нового. Через несколько мгновений Бакуго убирает руку ото рта Шото и обхватывает его за плечи, притягивая ближе. Шото ерзает, пытаясь приспособиться к новому положению. Он кладет руку на грудь Бакуго, сдвигаясь так, чтобы немного лечь на нее и обхватывает своей ногой его. Он слышит, как бьется сердце Бакуго — быстрее, чем должно быть, учитывая его физическую форму и тот факт, что он не напрягается. Это странно успокаивает. Он понимает, что ему точно понравится так спать. Он засыпает под сердцебиение Бакуго. Но перед тем, как заснуть, он немного осознает, что происходит вокруг, он чувствут теплую руку на своей голове, пальцы переберающие его волосы. Позже он предполагает, что, должно быть, ему это приснилось. **** Проснувшись, Шото ощущает сочетание умиротворяющего тепла и ноющего чувства, что что-то не совсем так. Что-то теплое и твердое прижимается к его щеке, и это определенно не его подушка, а в ухе раздается медленное, ровное «ту-ту-тум». Пару секунд он не понимает, где находится, но потом вспоминает, что ночью они поменяли позу сна, и он оказался на груди у Бакуго. Он и сейчас все еще на нем, обхватив руками и ногами, а Бакуго обнимает его за спину, прижимая к себе. Он чувствует себя в безопасности. А так же он помнит их ночной разговор, что приводит в замешательство. Он до сих пор не понимает, почему Бакуго придал всему этому такое значение. Он поднимает голову, чтобы спросить его, и видит, что тот все еще спит. И… И… Шото замирает. Он спит с Бакуго уже несколько недель, но никогда не видел того спящим, он всегда лежал лицом к стене или изредка к затылку Бакуго. Но теперь он видит лицо Бакуго, все напряженные черты расслаблены, нет ни ухмылки, ни усмешки, ни раздутых ноздрей. Он выглядит моложе, ранимее. Все также красив, как и в бодром состоянии, но по-другому. Даже его волосы выглядят мягкими, хотя обычно это не так. Шото хочется прикоснуться к нему, потрогать его лицо. Провести рукой по щеке, чтобы убедиться, что она такая мягкая, как кажется. Ах, он совсем забыл о своей проблеме… его же влечет к Бакуго. Что ж. Шото просто нужно держать это в себе, а потом, когда причуда пройдет, он все расскажет Бакуго, и тогда… … и тогда что? Если Бакуго станет не по себе из-за его признания, а так оно и будет, то, возможно, он больше не захочет проводить время с Шото. Не то, чтобы Шото рассчитывал на такое времяпрепровождение, но они все равно останутся друзьями. Бакуго же обещал взять его с собой в горы. Но, возможно, он не захочет этого делать, потому что Шото к нему неравнодушен. Они больше не будут друзьями. У Шото внезапно сильно защемило в груди, но он подавил это чувство. Если так все и будет, значит, так тому и быть. Он прекрасно знает, что людям редко удается надолго сохранить что-то важное. Поэтому ему просто нужно воспользоваться всем возможным, пока еще может. Например, этим моментом. Чтобы потом вспомнить его. Пока он размышляет об этом, не отрывая взгляда от лица Бакуго, тот начинает шевелиться, ворчать что-то нечленораздельное, а потом открывает глаза. Пару секунд он просто смотрит в никуда затуманенным взглядом. Затем моргает, сосредотачивается и хмуро смотрит на Шото. — Хм, — бормочет он, его голос мягкий и хриплый ото сна. Шото слушает, как учащается сердцебиение Бакуго, когда тот просыпается. Рука Бакуго сжимается на его плечах, и Шото закрывает глаза всего на пару мгновений, чтобы подольше насладиться происходящим, после чего тянется, чтобы сесть. Но Бакуго хватает его и тянет обратно. — Куда это ты собрался, тупица? Как всегда, все испортил. Ну что ж. Может, Шото еще немного попользуется своим преимуществом. **** Шото дремлет неизвестно сколько времени, слушая стук сердца Бакуго, пока тот не потягивается и не зевает. — Лучше поторопиться, если мы собираемся побегать до завтрака. Отстань от меня, Половинка. Неохотно Шото скатывается с Бакуго, а затем встает, направляясь к шкафу, чтобы взять свою спортивную форму. Найдя ее, он переодевается и оборачивается, натыкаясь на Бакуго, который, оказывается, стоит за ним. Шото вздрагивает, а Бакуго обхватывает его лицо и пристально смотрит. Шото смотрит в ответ. Молчание затягивается. Через неопределенное количество времени Шото понимает, что забыл дышать, и поспешно начинает снова вдыхать воздух, пока не потерял сознание. Так же резко, как схватил, Бакуго отпускает его лицо и отворачивается. — Время, черт возьми, уходит, — бурчит он, натягивая футболку. — Зачем это было? — спрашивает Шото. — Ха? — Бакуго оглядывается на него. — Что? Только потому, что ты надоедливый ублюдок, я не могу наслаждаться твоим чертовски глупым милым личиком? Рот Шото открывается. Он чувствует…что-то. Чувствует… тепло в груди. — Не стой, блядь, просто так, ты что, хочешь пустить корни или что? — Бакуго протягивает руку. — Пошли, блядь! Шото вдыхает. Он берет Бакуго за руку.