Мягкое прикосновение

— Эй, Половинчатый, у тебя что, чертов припадок? Шото моргает. Бакуго свирепо глядит на него, что не является чем-то необычным. Необычно то, что сразу после того, как Шото понял, что Бакуго на него смотрит, Бакуго кладет руку ему на лоб, причем достаточно сильно, чтобы причинить боль. Шото хмурится, недоумевая, что делает Бакуго. — Блять, откуда мне знать, какой температуры ты должен быть? Ты такой чертовски странный, — рычит Бакуго, хватает его за рубашку и притягивает к себе, так что они оказываются нос к носу. — Лучше бы тебе не было так плохо со мной, придурок. — Что? Я не болен. — Тогда какого хрена ты просто стоишь и пялишься в пространство? Слушай, блядь, когда я с тобой разговариваю! — Прости, — Шото искренне сожалеет. В последнее время он… слишком часто отвлекается. — О чем ты говорил? — Я сказал, что мы должны сделать какую-нибудь хрень с огнем. Они в тренажерном зале «Гамма», отрабатывают комбинированную атаку льда и взрыва. Бакуго начал придумывать ей название, и в этот момент Шото как бы отключился. Не то, чтобы он не обращал внимания на Бакуго — обращал, наблюдая за его жестикуляцией, за его рычанием, воплями и дикими ухмылками, — просто он не слушал. Дело в том, что Шото не привык к этому. К тому, что его кто-то привлекает. Он не знает, как ему быть. Такого никогда не случалось, и, обдумав это хорошенько несколько раз, он приходит к выводу, что, вероятно, никогда и не случится. Он просто не понимает всего этого — секса, романтики, отношений. Не понимает, и ему на самом деле все равно. Он не особо задумывался над всем этим, потому что это никогда не казалось важным, это вообще не имеет отношения к его целям. И когда он иногда задавался вопросом, почему не такой, как другие люди, то всегда просто предпологал, что это связанно с его детством, с его семьей. Единственные отношения такого рода, которые он действительно наблюдал, — это отношения между его родителями, и… ну. И поэтому он отодвинул это в сторону и не беспокоился. До сих пор. Возможно, это из-за причуды. Что вполне логично, потому что Шото начал испытывать подобного рода чувства именно после ее поражения, хотя до этого никогда раньше не испытывал нечто подобного. Причуда, похоже, предназначена для того, чтобы заставить его и Бакуго находиться в непосредственной близости друг с другом. Возможно, она пойдет и дальше? Он гадает, не делает ли она что-то подобное с Бакуго, но — нет. Он не видит никаких признаков того, что это так. И даже если это не причуда, это все равно не имеет значения. У Шото слишком много дел в жизни, чтобы думать о свиданиях, он даже не знает, как это происходит, что нужно делать; и Бакуго так же сосредоточен на своих целях, как и Шото, а может, и больше, так что вряд ли его это заинтересует, даже если бы Шото его привлекал. Что, опять же, кажется почти невозможным. Они с Бакуго, конечно, друзья, но Шото не думает, что на самом деле он очень нравится Бакуго. — Ради всего святого! — кричит ему в лицо Бакуго. — Да что с тобой такое? Шото слегка вздрагивает и понимает, что опять это делает. — Прости, что?.. — Огонь, мать твою, идиот! Используем гребанный огонь! Шото не сразу понимает, что Бакуго имеет в виду. Потом до него доходит. До сих пор они просто тренировались со взрывами и льдом. Их атаки жестоки, точны, смертоносны. Просто дух захватывает. Но они не пробовали ничего с огнем. Пока не пробовали. Он смотрит на свою левую руку. Бакуго рычит и хватает ее. — Не делай эту глупую щенячью мордочку. Кому какое дело до твоего дерьмового старика? Покажи мне гребанный огонь, или можешь идти домой и помирать. — Это уже перебор. — Мое второе имя, блядь, Ледышка, — отвечает Бакуго, что, по мнению Шото, справедливо. — Мне нужен гребанный огонь. Давай! Он отпускает руку Шото и смотрит на него таким взглядом, что Шото становится не по себе. Не то, чтобы Бакуго впервые требует от него использовать свой огонь, но в этот раз он выглядит по-другому, почти голодным. Это вызывает у Шото желание дать тому все, что он хочет. Что он и делает. Он поднимает руку и выпускает огонь из ладони. Глаза Бакуго слегка расширяются, в них отражается пламя, и он хищно оскаливается. — Да, блядь, да. Сделай, огнемет или еще какую-нибудь хрень. Шото осматривается в поисках цели и останавливается на одном из монолитов Цементоса. Он вытягивает руку и направляет на него огонь непрерывным потоком. Это не самое точное действие, ему нужно больше практиковаться с огнем, он знает это, конечно, знает, но Бакуго мгновение смотрит на это, затем поднимает руку и… БУМ Внезапно вместо одной точки пламени, чернеющего пятна в центре монолита, появляется яркая вспышка звезды, которая мгновенно исчезает, от центральной точки исходит сажа, тепло обдувает их, в глазах Шото остается звездообразный след. Шото может создавать широкие облака пламени, но не с такой ударной силой, не с такой точной смертоносностью. Это впечатляет. Шото гасит пламя и смотрит на почерневший монолит и стену за ним. Потом смотрит на Бакуго. Бакуго широко скалится, показывая зубы. — Ебучая пятерка! — говорит он. — «Чертова огненная вспышка», вот как мы назовем это дерьмо! Мы будем сметать все на своем пути! — Это было здорово, — Шото думает, что из-за этой ухмылки Бакуго выглядит таким диким и опасным. — Заткнись, Холодок, ты просто идиот! Давай, блядь, повторим! И они делают это снова. **** Позже, в раздевалке, когда все уже ушли, Бакуго берет его лицо и пристально смотрит. Он делает это уже третий раз за день, так что Шото не нужно больше спрашивать, с какой целью. Но он все равно не понимает. Бакуго говорит, что просто хочет посмотреть на его лицо, потому что оно красивое, но это бессмысленно. Даже если Бакуго находит лицо Шото привлекательным; и Шото не может придумать ни одной причины, по которой Бакуго стал бы лгать об этом, — ему так трудно в это поверить, вся это история с пристальными взглядами вообще немного странная. И Бакуго никогда не делал этого до сегодняшнего дня, до прошлой ночи. От этого Шото становится как-то не по себе. Бакуго, отпускает его лицо и отворачивается, чтобы сложить костюм и убрать его обратно в кейс. — Ты можешь перестать это делать? — Ха? — Бакуго даже не оборачивается, сосредоточенный на застежках своего костюма. — Что делать? — Смотреть на меня так, будто… — Шото качает головой. Он не может описать это. Бакуго хмуро бросает взгляд через плечо. — Нет, блядь, не могу. Это хоть какая-то компенсация за то, что мне пришлось целый день торчать рядом с твоей надоедливой задницей. Шото быстро закрывает свою сумку. — Я даже не понимаю, почему ты… — Что, я недостаточно ясно объяснил это для твоей единственной мозговой клетки? — Бакуго поворачивается к нему лицом и хмурится. Он тычет указательным пальцем Шото в грудь. — На тебя приятно смотреть, поэтому я хочу это делать. Жаль только, что ты такой ебанутый. Шото рассматривает его. Наступает тишина. Бакуго кривит губы и отводит взгляд. — Послушай, идиот. Ты же помнишь, что твоя мама сказала такое из-за того, что у нее был гребанный психический срыв, верно? Шото моргает. Он не ожидал, что тот начнет разговор об этом. — Я… да, — говорит Шото, — может быть. — Может быть? — Бакуго смотрит на него с недоверчивым выражением лица. — Может быть, мать твою? Она, блядь, в психиатрической больнице уже лет десять? Она вылила кипяток на твое гребанное лицо. Как это, блядь, можно назвать вменяемым поступком? Шото втягивает воздух и отворачивается, хватая свою сумку. Он абсолютно не хочет говорить об этом с Бакуго. Он не хочет говорить об этом. Ни с кем. Бакуго хватает его за руку. Шото пытается стряхнуть ее, но Бакуго сжимает до боли, дергая Шото за руку, пытаясь не дать ему уйти. — Я не пытаюсь… сука, — вздыхает Бакуго. — Это дерьмо, вот что это такое. Она, блядь, сошла с ума, а ты потерял свою гребанную мать, и — это дерьмо, ясно? Дерьмо. Но она была в полной заднице, Тодороки. Она была не в своем уме. Ты ведь понимаешь это, да? Шото стоит неподвижно, стиснув зубы. — Почему мы об этом говорим? — с трудом выдавливает он. — Потому что ты не понимаешь. Ведешь себя так, будто… черт, ты же сам мне сказал… но ты ведешь себя так, будто… будто думаешь, что она действительно имела в виду это, все это, блядь… — он показывает на лицо Шото. — Ты продолжаешь говорить, что во всем виноват твой дерьмовый старик… но тем не менее считаешь себя некрасивым? Думаешь, поэтому она тебя и испортила, потому что на тебя так ужасно смотреть, что она больше не может этого выносить? Шото уставился в стену. Он будто находится не в своем теле. — Она в больнице из-за моего старика. — Да, конечно. У нее был нервный срыв из-за твоего старика. Это был срыв, так? Она там не просто заключена. Она там потому, что ей нужна помощь. Верно? Шото сглатывает. Язык как будто слишком велик для его рта, как будто он перегораживает горло. — Я ухожу. И он уходит. **** В эту ночь было тихо. Нет, конечно, между ним и Бакуго почти всегда тихо, но обычно это комфортно, даже приятно. Но сегодня все по-другому. Шото не пытается повернуться к Бакуго лицом. Бакуго не толкает его, не рычит на него и не прижимает свои холодные ступни к левой икре Шото. Все тихо. По крайней мере, какое-то время. Потом Бакуго вздыхает позади него. — Слушай, мне ни хрена не жаль. Шото хмурится в темноту. — Прости? — Нет! Я, блядь, прав, а ты мудак. Но… черт, это не так, это твоя гребанная мама, верно? И это терапевтическое дерьмо — не моя тема, блядь, я не знаю, почему я вообще… Я должен был просто держать рот на замке. Хуй знает, если бы кто-нибудь попытался сказать что-нибудь о моей чертовой мамаше-ведьме, он бы неделю плевался зубами. Шото не совсем понимает, что Бакуго пытается сказать. Ясно, что это не извинение, но в то же время кажется, что это оно и есть? Бакуго очень сложный. — Тогда почему ты это сделал? Бакуго издает разочарованный звук. — Потому что я хочу, чтобы ты перестал быть таким тупым, вот и все, — он прижимается лбом к затылку Шото. — Мне не нравится, что ты такой чертовски тупой, чертов тупица. Необъяснимым образом, учитывая, что Бакуго только что трижды назвал его тупым в двух предложениях, Шото чувствует странное тепло. Он, честно говоря, уже начал думать, что ему стоит просто отказаться от попыток разобраться в своих чувствах, когда дело касается Бакуго. Так часто они, кажется, делают что-то неожиданное. — Какая у тебя мама? — спрашивает он, в основном, чтобы сменить тему, но также и потому, что ему вдруг стало интересно. Он никогда не задумывался о том, что у Бакуго есть мама. Может, и папа тоже. И то, что может, они любят друг друга. — Ужасная, блять, — говорит Бакуго. — Постоянно, нахер, орет, ты не поверишь. Шото улыбается. — Я удивлен. — Да ну? — Бакуго замолкает. — Подожди, ты что, издеваешься надо мной, придурок? — Не понимаю, о чем ты. Холодные ступни Бакуго вдруг оказались прижаты к левой ноге Шото, а его пальцы больно впиваются ему в бок. И Шото, как ни странно, это устраивает. **** Два дня спустя Шото получает письмо от своей матери. В этом нет ничего необычного. Шото пишет своей маме раз в неделю, и она всегда отвечает. Но на последнее письмо он уже получил ответ, так что это немного странно. И только когда он читает его, сидя за столом с Бакуго и держа его за руку, он все понимает.

Дорогой Шото,

Мне было трудно писать это письмо.

Возможно, было бы проще сказать об этом с глазу на глаз, но у тебя пока нет возможности навестить меня, а я не думаю, что это может подождать. Вчера я получила письмо от твоего школьного друга, и стало ясно, что есть некоторые вещи, о которых я должна была рассказать тебе давным-давно. Я не могу больше ждать.

До того, как ты впервые пришел ко мне, я ничего так не хотела, как увидеть тебя, но в то же время боялась. Я боялась, что если увижу тебя, то все, что смогу увидеть, — это вред, который причинила тебе, свидетельство того ужасного поступка, который совершила. Я знала, что не могу ожидать твоего прихода, знала, что не могу попросить тебя прийти, но я боялась что никогда больше не увижу тебя, и боялась, что увижу снова.

Но в тот день, когда ты пришел и я впервые увидела тебя взрослым парнем, я поняла, что боялась все эти годы напрасно. Все, что я видела — это моего прекрасного сына, который вырос таким красивым, таким добрым. Знаю, что каждая мать считает своих детей красивыми, но в моем случае я уверена, что это правда. Остальные матери могут заблуждаться, но я, безусловно, права, когда говорю, что мой сын сияет как звезда.

Мне следовало бы уточнить раньше, но я не была уверена, что ты помнишь о случившемся. Я думала, надеялась, что ты, возможно, забыл мои слова, если не боль, которая за ними последовала. Что ты мог получить хотя бы это маленькое снисхождение. И я была трусихой, боялась затронуть эту тему, напомнить тебе о ней, вдруг воспоминания заставили бы тебя осознать, что ты совершил ошибку, простив меня. Но письмо твоего друга открыло мне правду, и все, что я могу сказать, это то, что мне очень жаль, что я позволила тебе столько лет верить в то, что твоей матери не нравилось смотреть на тебя. Прости меня, мой прекрасный Шото, за это, как и за все остальное. Надеюсь, ты простишь меня, но если нет, то хотя бы будешь знать, что я чувствую на самом деле. И я очень рада знать, что у тебя есть друзья, которые так сильно о тебе заботятся. Пожалуйста, поблагодари его за меня.

Со всей любовью,

Твоя мама

Шото пялиться на письмо, на последнее слово «мама». Затем перечитывает его еще раз, очень быстро. У него перехватывает дыхание. Он сжимает бумагу так сильно, что она начинает мяться. — Половинчатый? Он поднимает глаза и видит, что Бакуго хмурится. Он понимает, что сжимает руку Бакуго так же крепко, словно мертвой хваткой. — Что с тобой? Шото отпускает руку Бакуго. Он встает, чувствуя, что его ноги не совсем касаются земли. Он выходит из комнаты и поднимается по лестнице, быстро, почти бегом. Он слышит позади себя голоса, приглушенные, словно под водой. Он не оглядывается. Он доходит до своей комнаты, заходит внутрь и закрывает дверь перед лицом Бакуго. На мгновение воцаряется напряженная тишина. Шото смотрит на дверь. Он весь вспотел, ладони блестят, шея покалывает. Бакуго стучит в дверь. — Какого хуя, Ледышка? — орет он. — Ты же знаешь, что не можешь оставаться один! Шото знает. Знает. Но ему нужно побыть одному. Он не может вынести ничего другого. — Пожалуйста, — он произносит это громко, чтобы Бакуго услышал через дверь. Его голос срывается. — Только на несколько минут. Снова тишина. Раздается глухой стук в дверь. — Если тебе станет плохо, я хочу узнать об этом немедленно, понял? — Спасибо, — шепчет Шото, прочищает горло и произносит благодарнсть громче, чтобы Бакуго услышал. Бакуго хмыкает, а потом становится тихо. Он уходит. Шото остается один. Наедине с письмом матери. Он садится на футон и дрожащими руками мнет лист. Потом разворачивает его и читает снова. У него горят горло и глаза. Он даже не думал, никогда не предполагал, что его настолько волнует этот вопрос, чтобы испытывать подобные чувства. Это даже не важно, это не имеет значения. Но он не прав. Он ошибался. Все это время он ошибался, в том, что она думала. Он снова складывает письмо и разворачивает его. Он прикасается к своему лицу, проводит пальцами по шраму. Он размышляет о том, каково это — иметь мать. Снова иметь мать, после стольких лет. Шото не знает, сколько времени прошло с тех пор, как в последний раз плакал, может, десять лет, а может и больше, он и сейчас не плачет. Но хочет. Он думает, что если бы мог… если бы он мог, возможно, все было бы проще. Внутри него как будто что-то нарастает, давит на глаза, щеки, горло, но никак не может выйти наружу. Оно продолжает нарастать, пока он едва не задыхается. Он снова складывает письмо. Делает несколько глубоких вдохов. Еще несколько. Он пытается собрать все свои чувства и спрятать их подальше, как обычно. Но на этот раз ничего не выходит. Они продолжают выплескиваться наружу. В горле все еще горит. Еще несколько глубоких вдохов. Он знает, что ничего страшного в этом нет. Он справлялся и с худшим, чем это. Гораздо хуже. Наконец-то он чувствует, что находится в равновесии. Он встает. Он не знает, сколько времени прошло, но под кожей уже ощущается слабый зуд, и он не может позволить себе больше времени. Он подходит к двери и открывает ее, испытывая легкий страх перед возвращением в общую комнату, где все будут болтать и смеяться. Но ему не приходится идти в общую комнату. Бакуго сидит на полу в коридоре перед комнатой Шото, прислонившись головой к стене. Шото сглатывает. — Бакуго. Бакуго поднимается на ноги. — Наконец-то, блядь. Я думал, мне придется выламывать эту херову дверь, — он хватает Шото за руку, и легкая прохлада смывает зуд. Бакуго кладет другую руку на плечо Шото и заглядывает ему в лицо. — Что, черт возьми, это вообще было? Шото пытается сделать глубокий вдох, но в горле словно что-то застряло. Его пальцы сжимают письмо, и Бакуго опускает на него взгляд, затем снова поднимает. — Она написала тебе. — Ты написал ей. Бакуго поджимает губы. — Подумал, что она должна знать, какой ты тупица. Шото кивает и сглатывает. — Она считает меня красивым, — его голос звучит хрипло. В позе Бакуго что-то меняется, напряжение, о котором Шото даже не подозревал, уходит. — Конечно, идиот. Она, блядь, не слепая. Глаза Шото внезапно затуманиваются. Он моргает, и лицо Бакуго снова становится четким. На нем ужас. — Дерьмо, — Бакуго, пихает его обратно в комнату и захлопывает за ними дверь. — Не надо, черт возьми… Он хватает Шото — обхватывает руками и притягивает к себе. И Шото понимает, что плачет. Он плачет. — Ты засранец, — бормочет Бакуго ему на ухо, крепче сжимая Шото. — Не могу поверить, что ты так со мной поступаешь. Шото пытается… пытается не плакать. А потом перестает пытаться. Он прижимается лицом к плечу Бакуго, хватаясь за его рубашку сзади. Бакуго говорит что-то, состоящее в основном из слов «долбаный засранец» и «все в порядке, все хорошо». Шото не вслушивается в слова, только в голос. Бакуго продолжает говорить, а Шото слушает. **** Следующим вечером, когда Бакуго находится в ванной, Яойорозу оказывается перед Шото в общей комнате. Она выглядит взволнованной. Это немного напоминает ему тот случай, когда она спросила его, спит ли он с Бакуго. — Тодороки, с тобой в последнее время все в порядке? — Болезнь причуды все еще не прошла. И похоже, она не сильно прогрессирует. — Нет, я имела в виду… со всем остальным? Шото не может понять, что еще может быть особенно важным. — Что ты имеешь в виду? Яойорозу прикусывает губу. — Вчера, когда Бакуго выгнал тебя из комнаты, мы все слышали, как он кричал на тебя. Шото хмурится. Бакуго кричал? Он вспоминает, что слышал голос позади себя, когда поднимался по лестнице. Но в тот момент он об этом не думал. — А сегодня утром, — продолжает Яойорозу, — ты… прости, это очень личное, но… ты выглядел так, будто плакал? Хм. Шото знает, что утром он выглядел плохо: глаза налились кровью и выделялись темными пятнами, но он не знал, что будет заметно, что он плакал. Все-таки прошло много времени. Он предполагает, что люди, которые плачут чаще, должны лучше распознавать признаки. — Я просто… знаю, что из-за причуды вы должны проводить время вместе, но если он все еще издевается над тобой… Шото уставился на нее. «Все еще»? Когда это Бакуго издевался над ним? И тут он вспоминает: еще один подобный разговор, с Яойорозу, после того, как он пытался и не смог заставить Бакуго драться с ним. — Какого хуя тебе надо, Хвостик? Шото оглядывается и видит приближающегося Бакуго с ухмылкой на лице. Яойорозу касается его руки. — Я здесь, если понадоблюсь, — шепчет она. Затем Бакуго хватает его за руку и утаскивает на диван. **** После этого Шото задумывается. Их окружают одноклассники: Мидория, Урарака и Иида, а также Киришима и Каминари, но Шото не совсем понимает, о чем они говорят, позволяя звукам лишь омывать его. Яойорозу считат, что Бакуго издевается над ним. На первый взгляд, это нелепо, он даже не может представить себе сценарий, в котором Бакуго, из всех людей, мог бы издеваться над ним, но она, похоже, так не думает. И не только она. Он помнит, как злились Джира, Серо, Ашидо, помнит, как Мидория кричал на Бакуго. Это было несколько недель назад, когда они еще не понимали, что происходит. Но, возможно, они и сейчас не понимают. Не о причуде, не о болезни, а о Бакуго. Он вспоминает, что думал Бакуго несколько недель назад, до того, как все это случилось. Как он злился и говорил: «Да кому какое дело, что думают эти идиоты? Они все равно считают меня мудаком, так какая разница?». Есть разница, — думает Шото. Это имеет значение. Он встает. — Ха? — хмурится Бакуго, глядя на него. Но Шото не оглядывается. — Все. Послушайте секунду. В комнате становится тихо, несколько одноклассников перешептываются, оборачиваясь, чтобы посмотреть на него. — Вы все неправильно поняли. Я имею ввиду, насчет Бакуго. Он не издевается надо мной. Он очень добрый человек. Он чувствует, как пальцы Бакуго сжимаются вокруг его пальцев, и сжимает их в ответ. — Когда мы с ним подрались, это произошло потому, что я попросил его сразиться со мной. Он оказал мне услугу. А во второй раз, когда я попросил его, но он отказался, потому что беспокоился, что заболел. Хотя я и пытался заставить его драться со мной, он старался не причинить мне вреда, — Шото делает паузу, собираясь с мыслями. — Он был очень добр ко мне в последние недели. Он очень добрый человек. Поэтому я подумал, что вы должны знать, что вы все ошибаетесь. Спасибо, что выслушали. Воцаряется мертвецкая тишина, которая спустя минуту нарушается. — Ха? Шото оглядывается и видит, как Бакуго вскакивает на ноги с широко раскрытыми от ярости глазами. — Что за нахуй, Ледышка? — рычит он, вырывает свою руку из руки Шото и толкает его в грудь с такой силой, что тот отступает на шаг. — Ты гребанный мудак. Шото моргает, слегка удивленный. Хотя это же Бакуго, так что такая реакция не совсем неожиданна. — Иди на хуй, — шипит Бакуго. Он разворачивается на пятках и выбегает из комнаты, хлопнув за собой дверью. Снова наступает тишина. — Добрый, да? — хихикат Хагакурэ. — Извините, — Шото направляется к двери, которая все еще слегка вибрирует от силы удара Бакуго, но не успевает он дойти до нее, как перед ним внезапно оказывается Киришима. — Тодороки, чувак, — говорит он, и Шото с удивлением замечает, что в глазах того блестят слезы. — Это было так мужественно. Он обнимает Шото. Шото стоит, застыв от неожиданности, а потом вспоминает, что нужно обнять Киришиму в ответ. Киришима сжимает его в объятиях и отпускает, вытирая глаза. — Ты такой молодец, — он хлопает Шото по спине. — Иди за своим мужчиной. — Моим?.. — начинает Шото, но Киришима слегка подталкивает его к двери, и Шото решает, что найти Бакуго важнее, чем выяснить, о чем говорит Киришима, поэтому он идет. Позади него раздается шум, но он не прислушивается к нему. У него есть другие дела. **** Он находит Бакуго, стоящего на лестничной площадке второго этажа, ссутулившегося, со сжатыми кулаками, как будто он и так зашел далеко и не сможет продвинуться дальше. Шото осторожно подходит к нему. — Бакуго… Бакуго поворачивается к нему лицом. — Какого хрена тебе надо? Отвали! — кричит он, почти визжит, Шото морщится от того, как громко это звучит. — Я хотел проверить как ты. — Почему тебя это, блять, волнует? Какое тебе дело? Шото моргает. В глазах того стоят слезы, и Шото испытывает ужас, когда видит их. Лицо Бакуго хоть и искажено яростью, но он плачет. Это его вина? Шото думал, что поступает правильно, но теперь… — Мы же друзья. — Нет! — говорит Бакуго и толкает его. Шото отступает назад, а Бакуго делает шаг вперед и толкает его снова, и снова, сопровождая каждое восклицание толчком. — Нет! Нет! Иди нахуй! Отвали! Шото врезается в стену; Бакуго наклоняется к его лицу, из его глаз текут слезы. — Как, ты блять, смеешь? Шото не понимает, почему Бакуго так разозлился, он злее, чем Шото видел его в последнее время, а в последнее время Бакуго часто злился. А еще Бакуго плачет, и он уверен, что виноват в этих слезах. Это не то, что он хотел, совсем не то, на что он рассчитывал. Он не знает, что делать, он не привык, чтобы люди плакали, не те, кто ему дорог; Шото вспоминает о прошедшей ночи, о том, что Бакуго сделал для него, и как сильно это помогло. Он делает шаг вперед и обнимает его. — Нет! — кричит Бакуго, немного сопротивляясь, но Шото не отпускает его, и через секунду или две Бакуго перестает сопротивляться и крепко обнимает в ответ, зарываясь лицом в грудь Шото. — Нет, — приглушенно произносит он, прижимаясь к рубашке Шото. — Нет. Черт возьми. — Хорошо, — шепчет Шото, за неимением ничего лучшего. Бакуго рычит. Но продолжает обнимать Шото, так, что тот решает, что на этот раз все сделал правильно. Они стоят так довольно долго. Шото не уверен, сколько именно. В какой-то момент на лестнице появляется Мидория, но, увидев их — Бакуго, все еще прижимается к его груди — приостанавливается, улыбается Шото, а затем на цыпочках спускается обратно. В конце концов, Бакуго отталкивает его и злобно смотрит в глаза. — Никогда больше не выкидывай со мной ничего подобного, Половинчтатый. — Понял. Ты имеешь в виду объятия или?.. Глаза Бакуго сузились. — Ты только что сказал, что понял, хотя понятия не имеешь, о чем я говорю? — Да. Прости. Бакуго закрывает глаза. — Я тебя чертовски ненавижу, — он хватает Шото за руку. — Пойдем спать. **** Они не говорят об этом — о маме Шото, о том, что произошло с Бакуго после того, как Шото сделал свое заявление в гостиной, о слезах. Шото уверен, что Бакуго не хочет обсуждать это, и Шото вполне это устраивает. Он более чем доволен, он чувствует, что что-то изменилось, что-то стало лучше в его жизни, чем было. Может быть, из-за письма мамы, может быть... Но как бы там ни было, по прошествии недели он просто чувствует себя расслабленным. По утрам он просыпается вместе с Бакуго — лицом к лицу или ложками одного размера, а иногда просто прижавшись друг к другу; они не говорят ни о чем конкретном, бывает и не говорят вовсе. Они бегают, и от их дыхания в морозном утреннем воздухе поднимается пар. Они идут в класс. Делают домашнее задание. Они сидят рядом друг с другом в общей комнате. Ложатся спать. Все это ничем не примечательно. Но Шото считает, что это лучшее время в его жизни. Остальная часть жизни Шото может быть ничем не примечательной, но тренировки — это захватывающее занятие. Бакуго и Шото отрабатывают атаку «огненной вспышки», и она превратилась из впечатляющей в ужасающую: огонь движется с поразительной скоростью, огонь как оружие, и иногда Шото просто замирает после их атаки, от огромной мощи всего этого у него перехватывает дыхание. Однако, через несколько дней после срыва Бакуго тренировки принимают другой оборот. Айзава решил, что комбинацию Шото и Бакуго стоит взять на вооружение, поэтому сегодня они находятся на одной из тренировочных площадок, разбившись парами по макету города, чтобы отработать возможные комбинированные атаки. Шото и Бакуго было велено просто продолжать делать то, что они делают. Они уже опробовали несколько ледяных атак, пару огненных взрывов, когда Бакуго повернулся к нему с ухмылкой. — Эй, Половинчатый, как насчет той чертовой херни, которую ты вытворял на спортивном фестивале? — Какой? — Когда ты заставил воздух взрываться. Это было ахуеть как круто. Шото на мгновение задумывается над тем, что Бакуго только что сделал ему комплимент, а затем кивает. — Холодный воздух быстро распростронялся, когда я использовал свой огонь. — Я, блядь, знаю, как это работает, идиот, в отличие от некоторых, я уделяю внимание физике, — Бакуго щелкает его по лбу. — Но мы же можем взорвать это, верно? Устроить еще больший бум. — Ох, — Шото даже не задумывался об этом раньше. — Не знаю, сработает ли это. Бакуго с маниакальной улыбкой разминает пальцы. — Есть только один способ выяснить. И Шото… кивает. Он думает, что, возможно, согласится с чем угодно, когда Бакуго так смотрит. Но это не есть хорошо. — Ладно. Итак: Шото охлаждает воздух, покрывая здания льдом, слой за слоем, пока его собственное лицо не покрывается инеем. Бакуго дрожит, и Шото пологает, что это, вероятно, не сработает, поскольку Бакуго нужно вспотеть, чтобы его причуда сработала. Но в глазах Бакуго все еще горит веселый блеск, и Шото решает попробовать. — Готов? Бакуго поднимает руки. — Я родился готовым. Шото глубоко вздыхает и напрягает левую часть тела, выдавливая из нее столько, сколько может, так быстро, как только может. В то же время Бакуго сгибает обе руки с выражением дикой радости на лице, которое Шото запомнит позже. И тут раздается шум. Шум — не совсем правильное определение. Это больше похоже на стену. Как приливная волна. Как лавина, подхватывающая Шото и швыряющая его в воздух. Шум, окружающий его, несущийся вперед, тянущий за собой конечности, сплошной, бушующий, всеохватывающий. Шото приземляется на что-то твердое, ударяясь обо что-то головой, и у него перехватывает дыхание. А потом снова следует шум, на этот раз менее непонятный: трещащий, грохочущий рев. Шото знает этот звук. Он открывает глаза и видит, как здание над ним начинает рушиться. У него нет времени, чтобы встать, чтобы бежать. Все, что он может сделать, это вытянуть руку над лицом, и образовать подобие ледяной дуги, используя как щит; на землю дождем сыплются обломки. А потом все погружается во тьму. **** Когда Шото открывает глаза, все вокруг черное. Его язык покрыт пылью, и он кашляет, раз, другой. Звук отдается резким эхом. Он оказывается в небольшом пространстве. Он протягивает руку и натыкается на гладкую холодную стену над собой. Лед. У него болит голова. И нога тоже. Лицо липкое от крови и пыли. Он думает, что левое запятье может быть сломано. И еще кое-что: он ощущает зуд. Под кожей.