Мягкое прикосновение

К счастью, Шото никогда не страдал клаустрофобией, потому что он не в первый раз оказывается запертым в маленьком темном пространстве. Тем не менее, воздуха в его груди становится все меньше, и он задыхается. Неужели он поранился, и поэтому ему трудно дышать? Ребра, позвоночник, солнечное сплетение? Или это просто страх? Он делает глубокий вдох, заставляя себя вдыхать медленно, а потом начинает тщательный осмотр. Пальцы на левой ноге в порядке, на правой болят. Лодыжки — то же самое. Икры… ах, проблема в правом колене. Вроде не сломана, растяжение или вывих. Он вернется к этому, когда закончит проверку. Бедра в порядке. Живот — он надавливает на него правой рукой — ни боли, ни жесткости. Ребра ушиблены, определенно, но не настолько, чтобы объяснить проблему с дыханием. Руки — правая рука в порядке, левая опухла и болит. Двигать ею больно, поэтому он ощупывает левую руку правой. Запястье, вероятно, сломано. Локоть опух, но, кажется, не сломан. Плечо похоже на один огромный синяк. С этой рукой будут проблемы. Что еще? Шея болит, но головой он может двигать нормально, так что, скорее всего, травмы позвоночника нет. Одна сторона лица кажется жесткой и слегка липкой, а голова сильно болит, значит, у него какая-то травма головы. Однако, он чувствует себя достаточно ясно, так что, все не так уж плохо. В основном пострадала только левая рука. А это значит, что с огнем могут возникнуть сложности. Но с другой стороны, учитывая размер пространства, в котором он находится, и то, что его защищает, огонь в любом случае был бы ужасной идеей. Даже если он не растопит лед и не приведет к немедленной смерти от раздавливания, Шото скорее задохнется от недостатка кислорода, прежде чем сможет использовать его для чего-то полезного. Кислород. Точно. Шото протягивает здоровую руку и проводит ею по ледяной стене. Его смущает полная темнота, будто глаза все еще закрыты. Он ощупывает контуры стены и обнаруживает, что она полностью окружает его — длинный полупузырь, размером с Шото, похожий на капсулу (или гроб). Как долго он здесь? Во всяком случае, достаточно долго, чтобы появился зуд. Сколько воздуха в этом пространстве? Сколько он уже использовал? Как скоро его найдут? Слишком долго, решает Шото. Он не может позволить себе просто лежать и ждать. Только не сейчас, когда воздух на исходе. И зуд стремительно настягает. Он размышляет. Сквозь лед не пробивается свет, значит, скорее всего, он полностью погребен под завалами. Любая его попытка убрать ледяную стену может быть крайне опасной. С другой стороны, если он не восполнит запасы кислорода, то умрет (если Бакуго не найдет его до того, как зуд начнет прогрессировать — нет, сейчас это не главное). Итак, ему нужно найти наилучший способ проделать дыру во льду, не вызвав слишком сильного ослабления конструкции. У него сильно болит голова, и мысли вялые, но… арка. Арка будет самой прочной. Где? В ногах,— думает он, да, там, где структура ниже всего, и если она рухнет, то раздавит его ноги, но не голову, не грудь. Так. Шото делает глубокий вдох и начинает маневрировать своим телом так, чтобы добраться до самого нижнего льда, возле ног. Сразу же несколько частей тела — колено и левая рука, — начинают громко протестовать. Голова кружится от боли. Вокруг темно, и он не может определить, расплывается ли его зрение или нет, но ему кажется, что расплывается. Он стискивает зубы и продолжает передвигаться, изо всех сил стараясь не нагружать поврежденные суставы. И он не думает о зуде. Он вообще о нем не думает. Наконец он оказывается на расстоянии вытянутой руки от места, которое, как он уверен, является наилучшей целью для воздушной ямы. Ему нужно использовать правую руку. С левой у него… больше проблем. Он пытается вытянуть ее вперед, но в результате получается… Возможно, он ненадолго потерял сознание. Из-за темноты трудно сказать. Но ему нужен воздух. Ему нужен воздух. Шото втягивает воздух сквозь зубы, а затем протягивает правую руку и берется за ту часть левой руки, которая кажется наименее поврежденной — предплечье, равноудаленное от сломанного запястья и опухшего локтя — и поднимает, вытягивая руку вверх и вперед. Он почти кричит, когда делает это, что немного помогает. Он даже не знает, сработает ли его причуда, учитывая, как сильно повреждена рука, но ему нужен воздух, так что все должно получиться. Остальное — не вариант. Наконец кончики его пальцев прижимаются ко льду. Больно, но в этот момент у Шото болит так много всего, что это не более чем фон. Ему нужен туннель, небольшой туннель сквозь лед, достаточно маленький, чтобы не ослабить его, и достаточно большой, чтобы создать воздушный поток. Это точная работа, даже в его лучшие времена, даже когда он видит, что делает. Если его причуда не сработает как надо, он, скорее всего, будет немедленно раздавлен. Сердце громко стучит в ушах. Он задается вопросом, ищет ли его Бакуго. И он впервые осознает, что Бакуго стоял рядом с ним, когда произошел взрыв. Должно быть, Бакуго тоже задело. Внутри Шото словно что-то переворачивается. Как будто все его внутренности сделали кульбит. Бакуго не может создавать лед. Он не может сделать ледяную капсулу (гроб), чтобы защитить себя. Если бы Бакуго оказался под падающим зданием… … но нет. Нет. Бакуго невероятно силен. Невероятно умен. Бакуго разнес бы обломки еще до того, как они приблизились бы к нему. Конечно. Конечно. Шото должен перестать думать об этом, пока не кончился кислород. Шото должен… Шото закрывает глаза и сосредотачивается на кончиках пальцев левой руки. Сначала: ничего. Потом: боль. Жар, пульсирующий, причиняющий боль жар в руке. Жар не должен причинять ему боли, особенно левой стороне. Но все равно причиняет. Раздается тихое шипение. Температура воздуха начинает повышаться. Теперь на кончиках его пальцев вода, и это хорошо. Но тут сверху на Шото падает капля воды. У Шото пересыхает во рту. Он поднимает правую руку, охлаждая ледяную стену над собой и одновременно растапливая ее снизу. Он все еще не умеет использовать обе свои причуды одновременно, и от таких усилий у него кружится и болит голова. Боль в левой руке нарастает, пульсирует, отдавая не только в руку, но и в шею, сочетаясь с неравномерными всплесками боли от травмы головы и доставляя поистине неприятные ощущения. Он пытается сосредоточиться, пытается контролировать холод и жар одновременно, он не может допустить, чтобы его пальцы загорелись, ему нужно быть осторожным, очень осторожным. Вот уже и дыра во льду, рука скользит в нее, тянется к задней стенке, проникает внутрь. Он осознает, что дышит тяжело, даже задыхается. Он не уверен, от чего это происходит: от напряжения, боли или недостатка кислорода. Что бы это ни было, но кислород будет расходоваться еще больше. Что-то капает ему в глаза, и он не знает, что это — пот, кровь или тающий лед с потолка. Может быть, его сейчас раздавит. Если так, он надеется, что это произойдет быстро. И тут… что–то происходит. Он чувствует легкое прикосновение воздуха к кончикам пальцев. Он сглатывает и просовывает руку глубже в отверстие, не обращая внимания на тошноту, которая накатывает на желудок, пока края царапают его распухшее запястье. Сзади он чувствует лед; и посылает еще больше тепла, а потом… Чувствует что-то еще на кончиках пальцев. Не лед. Камень, покрытый песком. Обломки, которые когда-то были зданием. Шото отрывает правую руку от потолка и хватается за левую, вытаскивая ее из дыры. Боль очень сильная, но он игнорирует ее, падая и прижимаясь щекой к земле, а ртом к проделанной им дыре. Воздух, проникающий через отверстие, спертый, пыльный, но он жадно втягивает его, чувствуя, как расширяются легкие, словно это его первый вдох в этом мире. Он может дышать. Он может дышать. Он лежит долго, не знает, как долго, время, кажется, почти не существует в этой ледяной темноте — просто дышит. Потом он вспоминает, почему выбрал для отверстия именно этот конец ледяной капсулы: чтобы если она рухнет, то только придавила ноги. Но теперь тут его голова. Лед вроде бы держится нормально — пространство стало немного меньше, должно быть, он увеличил толщину, пока пытался поддерживать низкую температуру, — но рисковать не стоит. Ему нужно переместиться. Шото отодвигается. И тут он теряет сознание. Когда он приходит в себя, у него болит каждая часть тела. А зуд усиливается. Он решил проблему потенциального удушья, но теперь появились другие. Если бы не вражеская причуда, он, возможно, смог бы продержаться здесь какое-то время. Возможно, достаточно долго, чтобы его нашла спасательная команда. У него, похоже, нет травм, угрожающих жизни. Обезвоживание стало бы его следующей серьезной проблемой. Но обезвоживание не является его следующей главной проблемой. Это зуд. Причуда. Ему жарко. Слишком жарко. Он излучает тепло? Он не может себе этого позволить. Он тянется вверх, прижимая левую руку к потолку. Активация этой причуды заставляет все его тело покалывать, словно иголки вонзаются под кожу. Ему слишком жарко. Или слишком холодно. Ему нужен Бакуго. Сколько времени прошло? Шото понятия не имеет. Его вообще ищут? Конечно, конечно, ищут. Но, не зная, сколько обломков лежит над ним, не зная, каков ущерб, сколько земли им предстоит обыскать… нет. Нет, даже если бы это было обрушение одного здания с табличкой «Тодороки здесь!», они все равно могли бы не успеть. Многие герои — Урарака, Мидория, возможно, Серо — легко справляются с разбором завалов, но разгребать завалы, не вызывая дальнейшего обрушения, — совсем другое дело. И если они не уверены, где именно находится Шото… Шото задерживает дыхание. Тишина. Темно. Мысли крутятся по кругу, крутятся и крутятся. Он гадает, не умер ли он на самом деле. Может, он умер и это то, на что похожа смерть? А может, они решили, что он умер, и запечатали его в этом гробу, и теперь он умрет по-настоящему, потому что Бакуго где-то там, под небом, а Шото — здесь, в могиле. Он моргает. Ему кажется, что он моргает, в темноте трудно сказать наверняка. Нет, он не мертв. Он не в гробу. Потолок сделан изо льда, а не из дерева. И Бакуго… и Бакуго. Бакуго не оставил бы его умирать. Бакуго мог бросить его умирать в любой момент за последние недели, но он никогда этого не делал, даже когда злился, даже когда смущался. Если Бакуго жив (если он жив), он будет искать Шото. Шото тоже должен остаться в живых, чтобы Бакуго смог его найти. Ему нужно… он… Волна боли пробегает по коже Шото, начинаясь где-то в районе живота и распространяясь во все стороны. Он задыхается, пытается повернуться на бок, обхватить себя руками, но движение задевает его травмированное колено, и Шото подавляет стон, глаза слезятся. Ситуация становится все сложнее. Он понятия не имеет, сколько времени пройдет, прежде чем причуда убьет его, но знает, что сначала наступит период бессвязности, период, когда он не будет осознавать, что происходит вокруг. Он не может себе этого позволить. Он должен быть бодрым, осознанным, настолько бдительным, насколько это возможно, чтобы помочь Бакуго найти себя. Он должен помочь Бакуго. Ему нужен Бакуго. И тут раздается шум. На секунду, больше, чем секунду, на долгий миг, растянувшийся в темноте, Шото кажется, что ему показалось. Здесь, тихо, безмолвно и темно, слышно только его дыхание и время от времени угрожающий скрип обломков, льда, или того и другого. Но Шото слышал не это. Он услышал что-то похожее на голос. Никаких слов он разобрать не может, просто слабый звук, словно издаваемый человеком. А потом он слышит его снова. Шото карабкается, переворачиваясь на живот, поворачивая тело так, чтобы его лицо оказалось рядом с отверстием во льду, и слушает, слушает. Он уже не думает о том, что его раздавят. Он просто думает о том, что где-то там, за льдом, за обломками, есть человек. Человек (Бакуго). Он не один. Он не один. Шото открывает рот и пытается позвать, но его голос заглушен пылью и сухостью, и выходит лишь тихий стон. Он хлопает здоровой рукой по земле, кашляет, пытается снова. На этот раз чуть громче, больше похоже на крик, но ничего, что могло бы пробиться сквозь завалы, ничего, что услышал бы тот, кто там, снаружи. Очередная волна боли накатывает на него, заставляя затаить дыхание, и он думает — разве это не было бы чем-то вроде иронии, если бы тот, кто там, был так близко, но так и не нашел его, если бы он умер здесь, слушая его голос, но не имея возможности ответить. Нет. Нет, Шото не умрет. Когда действие причуды закончится, Бакуго поведет его на гору. Шото никогда не был в горах. Ему нужно пойти. Ему нужно остаться в живых, чтобы он мог пойти. Чтобы он мог… Шото снова слышит шум. Он открывает рот, пытается закричать, и в отчаянии впивается пальцами в грязь. От напряжения у него пульсирует голова, а затем что-то, словно молния, пробегает по позвоночнику, заставляя тело напрячься. Он дергается, первый, второй, третий раз. Боль в руке, колене заставляет его открыть рот в безмолвном крике. Что бы это ни было, оно покидает его, оставляя лежать на полу, с открытым ртом. Ему кажется, что у него текут слюни. Что?.. Здесь, в темноте, ничто не кажется реальным. Голова кружится, он даже не может определить, какие части тела болят. Под кожу впиваются иглы, и это так… так жарко. Так жарко. Но он может делать лед. Может заморозить пространство — заморозить себя, заключить себя в капсулу, пока не умрет, с горлом, полным льда. Точно, он же может пустить в дыру лед, через обломки. Если бы он смог отправить его достаточно далеко, — достигнет ли он поверхности? Увидит ли его кто-нибудь? Поймут ли они, что это значит? Шото понятия не имеет. Он не имеет ни малейшего представления. Но у него нет выбора. Шото делает глубокий вдох, откашливаясь от пыли в горле. Он прижимает кончик указательного пальца правой руки к земле, прямо у отверстие во льду. Это точная работа, опять же, ему нужно так много контроля, а у него его нет, нет ничего, только боль и тепло. Но он не может потерпеть неудачу. Он должен пойти с Бакуго на гору. Если он не пойдет, Бакуго пойдет один. А Шото этого не хочет. Он сосредотачивается и выталкивает лед из кончика пальца на землю, просовывая его в отверстие. Он не видит, что там дальше, не знает, что происходит со льдом после того, как он уходит из поля зрения. Ему остается только надеяться. Только надеяться. Он сосредотачивается на льду. Сосредотачивается. Затылок пронзает колющая боль, но он не обращает на нее внимания, не обращает внимания на то, как сводит живот, как дрожит все его тело. Указательный палец правой руки не дрожит, и это все, это единственное, что имеет значение. Он продолжает выталкивать лед, представляя, как тот распространяется по обломкам, находит трещины и поры, тянется к поверхности, к свету, как хочет. Он представляет себе Бакуго, видящего, как лед просачивается из кучи обломков, и знающего, знающего, что это значит. Лед давит на пальцы, и Шото хмурится. Он поднимает руку и осматривается, пытаясь понять, откуда взялся лед. И не находит ничего. Никакой дыры в стене. Она заполнена — переполнена, лед протискивается обратно в пространство. Он заполнил дыру. Грудь Шото пронзает острая, резкая боль. Значит, он умрет. Вот как он умрет. После всего этого, после всего. Именно тогда, когда он думал, что, возможно, все может быть не так, как он ожидал. Возможно, все могло бы быть лучше, возможно. Дела обстояли лучше. Они были лучше. На какое-то время ему это удалось. Он закрывает глаза. Он думает о своей матери. Ей будет тяжело, — думает он. Но Фуюми и Нацуо позаботятся о ней. И, по крайней мере… Раздается шум. Шум, более громкий, чем раньше, и повторяющийся, он не может разобрать, что это значит, но это раздается снова и снова, а еще слышится звук, будто кто-то зовет его. Кричит. — Здесь, — шепчет Шото, а может, и кричит, он плохо слышит, в ушах шумит. — Здесь, я здесь. — Он прижимается ртом ко льду там, где раньше была дыра, беззвучно зовет. И слышит ответный зов — не ответный, они его не слышат, но он их слышит, слышит. И что-то еще: скрипы и стоны, сдвиг обломков за ледяным гробом. Там кто-то есть. Копает. Бакуго. — Бакуго, — произносит Шото, даже не пытаясь придать этому слову хоть какой-то звук. — Бакуго. Его окатывает волна жара, и он уже не уверен, не уверен, что ему все не привиделось, не уверен, где он находится. Он прижат ко льду щекой, и не знает почему, почему ему так жарко. Его губы шевелятся. У него болит рука. Он не может вспомнить, почему болит рука. Не может вспомнить, почему так темно. Не может вспомнить… И… Раздается треск. Шото вздрагивает, открывая глаза, а может, они уже были открыты, он не знает, света нет. И тут… и тут появляется свет, слабый, проникающий сквозь лед, сквозь лед покрытый паутиной трещин, которые означают, что он рушится, что Шото будет раздавлен. Он пытается поднять правую руку, чтобы заделать трещины, спастись, но прежде чем ему это удается, раздается еще один треск, и потолок рушится, осыпая Шото кусками льда. Он обхватывает голову руками, пытаясь защититься, тщетно, все бесполезно — но вместо камней, падающих вслед за льдом, появляется только свет. Свет, воздух и пыль. Через дыру во льду Шото видит небо. Он изумленно моргает. Затем он видит кое-что еще: Мидория, лицо которого перепачкано грязью, заглядывает в отверстие, широко раскрыв глаза. — О, боже, спасибо… — Мидория наклоняется, тянется к Шото, берет его за плечи. Шото судорожно втягивает воздух, когда Мидория тянет его за ушибленное плечо, а затем его вытаскивают через дыру, наружу, в мир, в воздух. Мидория на секунду обхватывает Шото руками и что-то говорит, может быть, выходит невнятно, Шото просто не понимает слов. Мидория поднимает голову и начинает кричать. — Он у меня! Каччан! Каччан, сюда, он у меня! Шото моргает от яркого дневного света. Улица усыпана обломками. Люди, его одноклассники, учителя, еще несколько человек, которых он не знает, карабкаются по обломкам, раздвигают их, кричат. Они останавливаются, когда слышат зов Мидории, поднимают головы и смотрят в его сторону. И тут вдалеке от группы отделяется фигура и бросается вперед. Он видит: черный, красный, оранжевый, светлые волосы, и узнает. Узнает. — Бакуго, — шепчет он, пытаясь пошевелиться, направится к нему. Но он не может двинуться. Ни одна из его конечностей не работает, ничего не работает. Мидория все еще держит его, обхватив руками. — Он идет, — голос Мидории звучит хрипло. — Он идет, держись. Бакуго бежит, спотыкаясь — он хромает, понимает Шото. Его костюм порван и испачкан, на бегу он срывает верхнюю часть. Шото пытается снять свой костюм, но пальцы не слушаются, ничего не получается. Волосы Бакуго пятнами темные, Шото осознает что это кровь. Он понимает это. А затем… Бакуго, оказывается рядом, опускается на колени, выхватывает Шото из рук Мидории, срывает костюм с его плеч, груди и обнимает Шото так, что должно быть больно для ушибленного плеча и сломанного запястья. Но ему не больно. Он словно погружается в прохладную воду, будто все вытекает, смывается, не остается ничего, кроме нежной прохлады. Его подбородок опускается на плечо Бакуго, и он прислоняется к нему, ощущая каждый дюйм соприкосновения между ними. Если бы он умер, у него никогда бы не было этого больше. Но Мидория пришел за ним, и Бакуго пришел, и он не умер. — Бакуго, — шепчет он сухим, как пыль, голосом. — Здесь, блядь, здесь, тупой засранец, — полувсхлипывает Бакуго ему в ухо, одной рукой сжимая спину, другой — затылок. — Я здесь. Здесь, — думает Шото. Может быть, все будет хорошо.