Мягкое прикосновение

Бакуго злится. В этом нет ничего необычного — если бы Шото пришлось оценить, сколько времени в своей жизни Бакуго проводит в гневе, он бы сказал, что не менее половины всего времени, что значительно меньше, чем если бы он дал такую оценку несколько недель назад, но все же больше, чем кто-либо другой из знакомых Шото, кроме его старика. Но гнев Бакуго как-то не похож на обычный. Он нажимает на кнопку вызова, словно хочет уничтожить ее, рычит на медсестру, когда та входит в палату, а то, как он разговаривает с появившимся врачом, выглядит по-настоящему злобно. Все это время он не отпускает Шото, обнимает, прижавшись грудью к спине. Это хорошо, безопасно. Но зуд не проходит. К утру ничего не меняется, разве что Шото стал более уставшим, его тело все больше зудит, а гнев Бакуго стал чуть острее, он стал более бесконтрольным. Врачи проводят дополнительные анализы и уходят. Приходит Айзава, лицо которого мрачнеет, когда он узнает о последних событиях. Никто не предлагает никаких возможных решений. — Я должен позвонить своей сестре. — И что она будет делать? — Спрашивает Бакуго. — Она, блядь, ученый по причудам? — Думаю, она захочет меня увидеть, — произносит Шото. — На случай, если… Бакуго захлопывает рот Шото рукой. Айзава протягивает ему телефон. **** — Больница? — голос Фуюми на другом конце провода звучит неуверенно. Немного странно разговаривать с ней вот так, когда дыхание Бакуго касается его другого уха, а Айзава, нахмурившись, прислоняется к окну. — Да, — отвечает Шото. — Меня поразила причуда. Возможно, все в порядке, но… — Он не уверен, что это нормально. Причуда уже несколько раз чуть не убила его. Если прикосновения Бакуго больше недостаточно, чтобы ее развеять… — Ты ранен? Что за причуда? — Мне от нее плохо. Но в целом, все в порядке. Он не знает, почему продолжает говорить Фуюми, что все в порядке. Он не хочет, чтобы она волновалась, но, возможно, ей нужно беспокоиться. Если ей действительно стоит беспокоиться, и Шото говорит ей, что все в порядке, если она думает, что все в порядке… а это не так, он хочет найти способ предупредить ее, не беспокоя, но он не знает как. Ему хотелось бы, чтобы Мидория был здесь. Он бы знал, как. Внезапно у него вырывают телефон. Он поднимает глаза, полагая, что это Бакуго — именно так Бакуго и поступил бы, — но это Айзава. Он кивает, выглядя слегка виноватым, и отходит в сторону. — Тодороки-сан, думаю, будет неплохо, если вы приедете в больницу. Состояние вашего брата непредсказуемо. Ситуация может быстро ухудшиться. Шото сглатывает. Теперь Фуюми будет волноваться. Ему интересно, что она говорит. — Да, я думаю, было бы неплохо проинформировать и их, — кивает Айзава, направляясь через комнату к двери. — Нет, мы действительно не знаем. Я объясню… Он переступает порог и закрывает за собой дверь. Шото пристально смотрит на нее. Фуюми придет. Она будет волноваться. Может, и Нацуо придет. Может… — Она расскажет моему старику, — от осознания этого у него внутри все сжимается. Бакуго пододвигается еще ближе, обхватывая Шото ногами. Но ничего не говорит. **** После этого начинают прибывать люди. Первой пришла Фуюми, через двадцать минут после того, как он ей позвонил. Она приходит с решительной улыбкой, которая меркнет, как только она видит Шото. Она бросается к кровати и обнимает его — и Бакуго вместе с ним, — крепко прижимая к себе, прижимаясь губами к его волосам. Когда она отстраняется, на ее лице появляется неуверенная улыбка. — Как ты себя чувствуешь? И Шото вдруг захотелось плакать. До сих пор он чувствовал лишь некое беспокойство, вину за то, что тревожит Фуюми, злость от мысли, что его старик, возможно, тоже сюда придет. Но сейчас, глядя на лицо Фуюми, на то, как она изо всех сил старается держать себя в руках, кажется, что все его чувства оголяются. Зуд под кожей усиливается, и он об этом никому не говорит. Становится хуже, несмотря на то, что Бакуго прижимается к Шото так сильно, как только может, кожа к коже. Изредка заглядывают врачи, но вид у них всегда мрачный. И Фуюми… И… И Шото, вероятно, умрет. Он сглатывает, кашляет. — Спасибо, что пришла, — Он думает, что, возможно, было бы легче, если бы она не пришла. Но тогда он никогда бы ее больше не увидел. Нет, дело не в этом. Это для того, чтобы она смогла его увидеть. Она будет единственной, кто запомнит это. Как Шото уйдет. — О, Шото, — шепчет Фуюми, а потом начинает плакать. — Дерьмо, — вздыхает Бакуго ему на ухо, и Шото бросается вперед, пытаясь дотянуться до нее, потому что ему неприятно видеть, как она плачет, но Бакуго не отпускает его. — Отпусти. — Ни хрена. — Ох, Бакуго, — Фуюми снова обнимает их, но на этот раз в основном Бакуго. — Спасибо тебе большое за помощь моему брату. Спасибо огромное. — Она плачет на них, на Бакуго, и Бакуго почти рычит. Шото тычет его локтем в ребра. — Да, но я не мог… — начинает Бакуго, но кажется, не знает, как закончить предложение. — Если бы он не был таким… Фуюми всхлипывает и отпускает Шото, беря его за руку. — Нацуо скоро придет. Он приведет маму. Мама. Мама придет сюда. Он никогда не видел ее вне больничной палаты, с тех пор, как ему исполнилось шесть лет. Он не уверен, что хочет, чтобы она впервые увидела его таким. Но, возможно, другой возможности и не будет. И тут появляется его отец. — Шото! — Кричит он, врываясь в палату в костюме про-героя, с яростными глазами, волосами и бородой в огне. — Что это значит? Шото чувствует, как напрягается каждый его мускул, и понимает, что Бакуго тоже это чувствует по тому, как крепко он его держит. — Папа, — говорит Фуюми. — Не… — Разве не очевидно? — Шото перебивает ее, прежде чем она успевает попытаться помирить их. Ему плевать на мир, не сейчас. — Я пытаюсь причинить тебе личное неудобство. Старик замирает и смотрит на Шото. Его взгляд скользит по Бакуго, затем снова возвращается к Шото. — Не шути с этим, — слишком громко восклицает он. — Это серьезная ситуация, требующая серьезных действий. — Может, ты мог бы поджечь эту причуду. Старатель вскидывает брови. — Шото… — Нет, — качает головой Шото. — Мне все равно. Это нормально, если ты хочешь навестить меня, но не притворяйся, что ты можешь что–то с этим сделать. Это не… это не… — Он делает вдох и его охватывает волна легкого головокружения. Позади него Бакуго сдвигается, пытаясь придвинуться ближе. — Становится хуже? — Бормочет он. Рука Фуюми крепче сжимает руку Шото. Он откидывается назад, прижимаясь к груди Бакуго. Да. Становится хуже. Он не хочет сейчас ссориться со своим стариком. Старик просто стоит, неловко опустив руки по бокам. Он то сжимает кулаки, то снова разжимает. Сжимает и разжимает. — Папа, — в голосе Фуюми слышатся слезы, — давай не будем ссориться, хорошо? Просто… пожалуйста, не надо. Старик смотрит на нее, потом на Шото и на Бакуго. — Когда я видел вас двоих раньше. Это было… из-за этого? Шото ожидает, что Бакуго ответит какой-нибудь провокацией, но тот молчал. — Да, — отвечает Шото. — Ты мне не сказал. — Думал, это пройдет. Не хотел волновать Фуюми. Фуюми сжимает его руку между своими. — О, Шото. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все. К удивлению Шото, его отец внезапно выпрямляется и кланяется. — Бакуго. Спасибо, что помогаешь моему сыну. На мгновение воцаряется тишина. Шото не видит выражения лица Бакуго, но чувствует его дыхание на своей шее. — Да, как скажешь, — наконец произносит он. **** А потом: еще больше людей. Мидория с Иидой и Ураракой, а вскоре после этого Киришима и Яойорозу. Нацуо с матерью. Каминари и Асуи. Всемогущий. Никто, кажется, не знает, что делать или говорить, поэтому они просто слоняются по комнате, ведут беседы, которые даже Шото считает неловкими, угощают друг друга закусками и напитками из автомата и кафетерия, исчезают и появляются с цветами, мягкими игрушками и воздушными шарами из сувенирного магазина, пока комната не становится похожей на детскую вечеринку по случаю дня рождения. Преимущество такого количества людей в том, что они могут занять друг друга, так что Шото не нужно с ними разговаривать. И по большей части он этого не делает. В этом нет ничего необычного — Шото не является душой компании, даже когда он здоров. Необычно то, что Бакуго тоже в основном молчит. Однако его присутствие ощущается постоянно: тепло его груди прижимается к спине Шото, а руки обнимают, прижимая к себе. Если бы не эта вся печальная ситуация, это было бы приятно. Утешительно. Но в любом случае это успокаивает. Еще одна вещь, которая происходит, — люди прикасаются к нему. Почти все, кто приходит, даже Иида. Они касаются его руки, плеча. Некоторые из них обнимают. Некоторые — Фуюми, мама, Мидория, Яойорозу — поглаживают по волосам. Раньше он считал себя человеком, который не любит, прикосновения. Но он ошибался. И все это время ощущения под кожей становятся все хуже: глубже, острее, болезненнее. Ему становится слишком жарко, и активация правой стороны мало что дает. Он старается не показывать этого слишком явно, но знает, что Бакуго это замечает. И Мидория, который всегда все видит. Он думает о том, как это будет. Если все будет так же, как и в прошлые разы, то он достигнет точки, когда уже не сможет ясно мыслить. Когда вокруг будут только жар и боль. В конце концов, он перестанет видеть. Он не знает, как будет выглядеть, когда достигнет этой точки, но, судя по тому, как Мидория отреагировал после того, как это случилось в первый раз, он осознает, что наблюдать за этим неприятно. Он смотрит на всех людей — всех, кто ему дорог, всех, кто заботится о нем. Мать. Фуюми. Нацуо. Все его одноклассники. Даже его старик. И понимает, что не хочет… Не хочет, чтобы они видели его таким. Он не хочет, чтобы они все видели, как ему становится хуже. Смотрели как он угасает. А мама — она считает его красивым. Он хочет, чтобы она запомнила его таким, а не… таким, как сейчас. Не таким, как сейчас. — Бакуго, — бормочет он, когда внимание в основном отвернулось от него. — Что? — огрызается Бакуго очень тихо. Несколько человек пытались с ним заговорить, но он общался в основном ворчанием и гневными односложными фразами, поэтому все быстро перестали пытаться. — Я не хочу, чтобы они смотрели, — Шото вспотел, волосы начали прилипать ко лбу. Он знает, что должен сказать им сам, сказать, чтобы они все ушли. Но он так устал. Так устал. Наступает тишина. — Ха? — Пожалуйста. Он слышит, как Бакуго сглатывает, совсем близко к его уху. Потом слышит, как тот прочищает горло. И… — Эй! Это самый громкий звук с тех пор, как его отец перестал кричать. Все оборачиваются и смотрят. Шото смотрит в сторону, в потолок. — Вам всем нужно выйти, — голос Бакуго хриплый. — Прошу прощения? — говорит Старатель. Шото закрывает глаза. Он не хочет, чтобы это было так. Было бы проще никому не рассказывать. — Ты слышал меня, старик. Просто, блядь, оставь нас в покое. Просто вы все убирайтесь! Странно. В голосе Бакуго звучат неконтролируемые нотки, которые Шото не привык слышать. И он говорит не так, как надо. Это только разозлит его отца, чему Шото обычно был бы рад, но сейчас… Начинается шум, какие-то крики, к которым Шото не прислушивается, а потом кто-то берет его за руку. Он открывает глаза. Это Мидория. Кажется, он вот-вот расплачется. — Шото, — его голос едва громче шепота. — Ты хочешь, чтобы мы ушли? Шото сглатывает. — Пожалуйста. Мидория кивает и поворачивается. — Все, — говорит он, повышая голос. — Думаю, Шото хочет побыть один. Так что, возможно… Шото перестает слушать. Мидория позаботится об этом. Он так счастлив, что Мидория его друг. **** Люди прощаются. И это кажется сплошным пятном из слезящихся глаз, улыбок и нежных прикосновений. Айзава сжимает его плечо. Яойорозу целует в лоб. Киришима обнимает и плачет у него на шее. В конце концов, остаются только его семья и Мидория. И Бакуго. Бакуго остается всегда, молчаливый и надежный, позади него. — Шото, ты же не хочешь, чтобы мы тоже ушли? — говорит Фуюми. Она уже давно перестала сдерживать слезы, и они свободно текут по ее щекам. Шото слишком жарко. Ощущение зуда под кожей сменилось болью, острой, слово в него вонзаются иглы. Он не знает, сколько времени у него осталось до того, как он потеряет способность понимать, что происходит вокруг. — Прошу. Фуюми разражается рыданиями. Она обнимает его, гладит по волосам. Нацуо тоже обнимает. Мать прижимается лбом к его лбу. — Я люблю тебя, — шепчет она. — Я так благодарна, что ты есть в моей жизни. Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал. Шото касается ее волос. Ему кажется, что он тоже должен плакать. Но ему просто жарко. Он думает, что, вероятно, это ненадолго. По крайней мере, все успели попрощаться. Это уже что-то. Его отец стоит и долго смотрит. Он кладет руку на голову Шото. — Я… — начинает он, затем задыхается и замолкает. — Я никогда не хотел… — Он качает головой. — Я не был хорошим отцом. Но я люблю тебя. И вот они уходят, Мидория провожает их взглядом до двери. Шото смотрит им вслед, а затем скользит в сторону, не теряя сознания полностью, но и не присутствуя по-настоящему. Здесь лучше. Кажется, здесь не так больно. Рядом кто-то разговаривает. — Ой, он потерял сознание? Это Мидория. Еще какие-то слова, которые он не расслышал. — Пойду посмотрю. Может, они что-то нашли… — Скажи им, если они, блядь, ничего не найдут, я разнесу эту гребаную больницу к ебеням. Пауза. — Хорошо, Каччан. Я скажу им. На его волосы ложится теплая рука. — Я скоро вернусь, Шото. И все стихло. **** Когда он приходит в себя, уже темно. У кровати горит маленькая лампа, круг света, который почти ничего не освещает. Он видит смутные очертания руки Бакуго, лежащей у него на груди. Кажется, они одни, хотя он плохо видит, поэтому не уверен. И ему больно. — Бакуго, — шепчет он. Его голос звучит грубо, почти отрывисто. Бакуго за его спиной напрягается, его рука сжимается на груди Шото. — Ты проснулся. Чертов ленивый засранец, проспал всю мою… — Он заходится в кашле. — Я не хотел, — Шото не уверен, чего именно он не хотел делать, может, просто все, все с тех пор, как его поразила причуда. Но ему кажется, что он должен извиниться перед Бакуго. За что-то. — Глупый ублюдок, — Бакуго снова кашляет. — Это было хорошо, — Шото чувствует странное оцепенение. Все вокруг словно окутано жаром. Он думает о том, как прохладно было, когда Бакуго прикасался к нему. И даже сейчас, когда прохлада исчезла, он чувствует, что Бакуго здесь, что он теплый и твердый. — Мне никогда не было по–настоящему хорошо. — О чем, черт возьми, ты говоришь? Хорошо? Ахуенно хорошо? Ты, блядь… — Он задыхается. — Ебать. Ебать. Шото тянется и берет руку Бакуго, лежащую на его животе, переплетая их пальцы. — Да, — бормочет он. — Это было хорошо. — Мудак, — шепчет Бакуго. Шото откидывает голову на плечо Бакуго и смотрит в темноту полуприкрытыми глазами. Волны жара накатывают на него, и он думает, что это, вероятно, последняя возможность поговорить с Бакуго. За последние несколько недель они столько времени провели вот так, наедине в темноте, разговаривая и не разговаривая. Он и представить себе не мог, что сможет провести время с кем-то подобным образом. Как бы ему хотелось, чтобы это не заканчивалось. И тут он понимает: он велел всем остальным уйти. Одноклассникам, Мидории, даже своей семье. Он хотел пощадить их, не хотел, чтобы им пришлось смотреть на это. Но Бакуго… но Бакуго все еще здесь. Бакуго наблюдает за ним. Он хочет, чтобы Бакуго остался — мысль о том, что Бакуго не будет здесь, пугает. Но это несправедливо. После всего, что Бакуго сделал для него за последнее время, после всех жертв, на которые он пошел. Шото иногда бывает эгоистом, и он это знает. Но, возможно, сейчас самое время что-то изменить. — Бакуго, — шепчет он. — Тебе не обязательно оставаться. — Что? Что… ты только что сказал? — Это все равно не помогает, — Шото думает, что если Бакуго перестанет прикасаться к нему, то процесс, ускорится, но, возможно, это не самое худшее. — Тебе не нужно. Наступает тишина. Шото не уверен, сколько прошло времени, все кажется каким–то туманным, но внезапно Бакуго начинает трясти его. Не сильно — не настолько, чтобы разорвать контакт между ними, — но все равно неожиданно. — Ты тупой ублюдок, мать твою. Гребаный мудак. Ты, блядь, говоришь такое, после всего этого? Как ты, блядь, смеешь? Шото моргает. В комнате очень темно. Бакуго злится. Бакуго всегда злится, но сейчас он звучит как-то по-другому. Будто он вот-вот заплачет. Как странно. — Прости, — Шото не понимает, за что извиняется. Но, скорее всего, ему есть за что извиняться перед Бакуго. — Да, блять, ты должен извиниться! — Бакуго больше не трясет его, а просто крепко обнимает. — Ты должен… должен извиняться, ты… Шото пронзает дрожь боли, и он почти перестает осознавать, что происходит вокруг. Но ему кажется, что он слышит чей-то плач. **** Позже кто-то кричит. — Не знаешь, блять? У вас же самый продвинутый в стране центр по изучению причуд, не так ли? Почему вы не можете выполнять свою гребаную работу? Шото вздрагивает. Так жарко. Жарко. Ему кажется, что с него сдирают кожу, кусок за куском. — Эй, тише, — произносит голос, который кричал. Он совсем близко от Шото, около его уха. — Ш-ш-ш, все в порядке. С тобой все будет хорошо, черт возьми, все будет хорошо. Я здесь, здесь. Шото подвешен в темноте, горячей, сухой, черной. Но с ним кто-то есть, кто-то держит его, разговаривает. Кто-то рядом. Здесь. **** Больно. Он пытается повернуться, пытается отогнать боль, соскрести ее с кожи, но не может пошевелить руками, не может даже вспомнить, как ими двигать. Он хочет заговорить, но не уверен, что у него есть рот. Он слышит какие–то звуки; прерывистое дыхание, перемежающееся со стонами боли. Вокруг так темно. Темно, он пытается открыть глаза, но они уже открыты. Темно. — Тсс, Шото, шш. По его коже стекает вода. Она шипит и испаряется. Он хочет открыть рот, надеясь, что хоть немного воды попадет внутрь. Ему так хочется пить, что язык прилипает к небу, а горло словно наждачная бумага. Но даже при том, что у него должен быть рот, он не может найти его, чтобы открыть. Он чувствует, как внутри него поднимается ужас. Ему нужна вода. Она нужна ему. — Ш-ш-ш, — снова раздается голос, а затем другой голос. — Ты ведь знаешь, что он хотел, чтобы ты тоже ушел? — Если он скажет мне уйти, я уйду. — Ух ты. Засранец. Стальные острия бьют по его коже, разрывая ее. Больно. **** Что-то держит его. Он беспокойно двигается, туда-сюда. Его тошнит. Что-то обхватывает его, теплое и твердое, перемещает. Даже несмотря на то, что ему слишком жарко, даже несмотря на то, что его кожа горит, прикосновения приятны. Он не понимает. Не понимает. Вспышка боли, яркая, ослепляющая, и на секунду все вокруг становится белым, а затем снова наступает темнота. Он трясется, дергается, сопротивляясь тому, что обвилось вокруг него. Но хватка становится все крепче, устойчивее, теплее. Двигает его вперед и назад. — Проклятье, — шепчет голос совсем близко. — Черт побери. Он скользит, скользит. Под ним ничего нет. Он так близко. Скользит. Он чувствует, как что-то касается его лица, его губ. Он ускользает. **** Шото открывает глаза. Светло. Дневной свет. Моргая от яркости, он не сразу понимает, где находится. Комната такая белая, все такое яркое. Все такое белое. Это как… … больница. Шото сглатывает. У него пересохло в горле. Это невыносимо, он не уверен, что когда–либо еще было так сухо. Он протирает глаза, оглядывается, нет ли где воды. Он видит Мидорию, его зеленые волосы резко выделяются на фоне всего белого. Он спит в кресле у кровати. Его лицо выглядит бледным и осунувшимся, на нем выделяются веснушки. Рядом с ним стоит маленький столик с кувшином воды и стаканом. Шото протягивает дрожащую руку. Он берет стакан и выпивает всю воду. Он тяжело дышит, ставя стакан обратно. Он в больнице. Он в больнице, и Мидория здесь. И… И Бакуго. Шото внезапно осознает это: Бакуго, плотная масса позади него, сильная рука, обнимающая его. И он вспоминает. Он помнит, не все, большая часть того, что произошло после того, как все ушли, — это расплывчатая картина боли и тьмы. Но до этого. Причуда, неуклонно ухудшающаяся. И сейчас? Шото рассматривает свое тело. Ни боли, ни жара. Даже зуда нет. Он чувствует себя выжатым, тяжелым, но каким-то образом чистым. Будто все плохое, что случилось с ним за последние недели, было просто смыто. Он шевелит пальцами рук и ног. Он чувствует себя… лучше. Лучше. Ему лучше? Шото осторожно высвобождается от руки Бакуго и выскальзывает из его объятий. Бакуго, как оказалось, тоже спит, он ворчит и ворочается, но не просыпается. Однако он пытается за что-то ухватиться и Шото хватает подушку и засовывает ее Бакуго под руку. Он встает с кровати, умудряясь удержаться на ногах, прежде чем колени подгибаются, а затем делает осторожный шаг. Зуда нет. Он не прикасается к Бакуго и зуда нет. Но так было и раньше. Возможно, зуд вернется через несколько минут или часов. А может… Может, и не вернется. Он оглядывается на Бакуго. Бакуго выглядит еще хуже, чем Мидория. Несмотря на то что он спит, он нахмурен, словно он чем-то недоволен. Его глаза кажутся ввалившимися и затуманенными. Шото размышляет и решает, что, вероятно, это его вина. Он представляет, как это нелегко — наблюдать, как кто-то умирает. Но Шото не умер. Рядом с дверью раздается какой-то звук, и Шото поднимая голову видит, что та открывается. Появляется лицо его сестры, бледное и странно осунувшееся, с красными воспаленными глазами. Она осматривает кровать, хмурится, потом обводит взглядом комнату, пока ее глаза не останавливаются на нем. Она смотрит на него. Он смотрит в ответ. — Фуюми, — хрипит он. Фуюми открывает рот. — Шото? — произносит она, ее собственный голос едва ли громче, чем у Шото. И вдруг она бежит и бросается к нему, обвивая его руками. Шото спотыкается, чуть не падает — его удерживает Фуюми, которая рыдает у него на груди, прижимаясь к нему крепче, чем он думал, что она на это способна. — Шото, — всхлипывает, — Шото. Он не знает, то ли это звук открывающейся двери, то ли плач Фуюми, но внезапно ему кажется, что все проснулись, проснулись и вваливаются в комнату. Раздаются вздохи и крики, и все прикасаются к нему, толпятся, чтобы коснуться, обнять, поцеловать. Поначалу он сбит с толку, но когда понимает, что происходит, — когда понимает, что для них он словно воскрес из мертвых, — он пытается дотянуться, обнять, принять то, что ему дают. В конце концов, может, он и впрямь воскрес из мертвых. Сквозь толпу сияющих лиц он замечает Мидорию, который стоит в стороне, у кровати, улыбается и плачет. Он машет Шото, когда видит, что тот смотрит на него, и Шото машет в ответ, думая о Мидории. Мидория не оставил его, несмотря на то, что Шото просил его об этом. Он должен был знать, что Мидория не уйдет. Шото отворачивается. На кровати, скрестив ноги, наклонившись вперед и положив локти на колени, сидит Бакуго. Он выглядит странно, его глаза слишком широко раскрыты, лицо напряженное, сосредоточенное. Он сосредоточен на Шото. Он не машет рукой, и Шото тоже не машет. Но, увидев Бакуго, он уже не может отвести взгляд. Только когда все немного успокоилось, Бакуго и Мидория подходят ближе. Мидория с энтузиазмом обнимает его, все еще плача, но выглядя таким счастливым. Таким счастливым. — Значит, все прошло? — говорит он. — Навсегда? Шото не знает. Но на самом деле он и не слушает Мидорию, потому что Бакуго приближается к нему с этими странно широко раскрытыми глазами и сосредоточенным выражением на лице; Шото понимает, что если Бакуго прикоснется к нему, то они ничего не узнают. Единственный способ узнать прошло ли все навсегда, это не касаться Бакуго, чтобы посмотреть, не вернется ли зуд. Шото должен знать, должен знать, что это навсегда. Бакуго подходит к нему, а Шото отходит. Бакуго замирает, уставившись на него. Шото открывает рот, чтобы объяснить, но тут появляется плачущая мать, обнимает и целует его. Отец, угрюмый и молчаливый, стоит рядом, он тоже плачет, и это, пожалуй, самое удивительное. Они хотят его внимания, и он охотно его им оказывает. Возможно, в прошлом он был слишком скуп на него. Возможно, ему стоит подумать о том, как изменить некоторые вещи в своей жизни. Он уделяет им столько внимания, сколько они хотят, — они его семья, он любит их, — но он помнит, он всегда помнит о Бакуго, который стоит с краю группы, молчит, наблюдает. В какой-то момент Киришима хлопает его по спине с такой силой, что Шото пошатывается и чуть не сталкивается с Бакуго; ему приходится маневрировать, почти болезненно изворачиваясь, чтобы не задеть Бакуго. Ему это удается, и тогда Бакуго сам отступает все дальше и дальше, и Шото думает: «Хорошо. Он понял». Но они до сих пор не поговорили, и это кажется неправильным. Поэтому Шото отворачивается от яркого круга сестры и матери, от сияющий улыбки Мидории и слезливых объятий Киришимы. Бакуго стоит у кровати, несмотря на всю суматоху в комнате, одинокий. — Бакуго, — говорит Шото. — Спасибо. И тут раздается хор голосов — особенно его семьи, которая очень благодарна; а одноклассники заявляют, какой Бакуго отличный друг, какой герой, какой мужественный. Бакуго стоит и молчит, глядя на Шото широко раскрытыми глазами. Затем он засовывает руки в карманы и, нахмурившись, отворачивается. — Да, как скажешь. Ох. Это было не то, чего ожидал Шото. Но, учитывая все происходящее, думать об этом некогда.