Создатели прозрачной смерти

      Я уже третий час сижу за столом, смотрю в экран ноутбука, но лекция про антитела не двигается дальше первого слайда. Слова плывут, превращаются в фон. Всё внутри упрямо возвращается к одной мысли. К нему.       Я раздражённо стучу пальцами по клавиатуре, потом щёлкаю тачпадом, потом просто закрываю глаза. Хочется бросить ноутбук в стену, и если бы не реакция папы, когда он узнает, я бы, наверное, так и сделала. Каждый раз останавливаю себя и от этого злюсь ещё сильнее.       Любовь — это биохимия. Так папа говорит. Всегда говорит.       И я же знаю, что он прав. Мозг, гормоны, нейромедиаторы — вся эта биохимия чувств, описанная сотней формул. Допамин — удовольствие. Норадреналин — возбуждение. Серотонин падает, окситоцин растёт. Всё чётко, как уравнение.       Но если это просто химическая реакция, почему я чувствую себя так, будто у меня внутри взрывается сверхновая? Почему каждый раз, когда я представляю Эдварда, сердце бьётся быстрее, а логика отказывается работать? Почему мне физически нужно слышать его голос, даже если он говорит о самых скучных вещах? Почему так хочется услышать его, что я не могу думать ни о чём другом, даже спустя годы?       Допамин, наверное. Или норадреналин. Мозг выдаёт награду просто за мысль о нём.       Папа бы сказал: «Даша, это иллюзия. Так работает система вознаграждения. Это не более чем химические реакции. Не обращай на них внимания, если хочешь стать настоящим учёным».       А я бы ответила: «А дыхание тоже иллюзия? А сердце — просто аппарат?»       Всё в теле — биохимия. Метаболизм, память, вдох, шаг, сон. Тогда почему именно любовь должна быть чем-то “менее настоящим”?       Я думаю, любовь — это тоже часть формулы жизни. Просто более хаотичная. Как внезапный выброс энергии, который меняет всё внутри.       Я гений. Я должна быть умной. Но, наверное, даже у формулы есть право на сбой.       Экран ноутбука гаснет.       И тут внезапно оживает телефон, короткая вибрация, экран светится. Сообщение.       Алекс: «Говоришь, наука — главное? Тогда держи доказательство того, что вдохновение сильнее формул».       Через секунду ещё одно.       Алекс: «Надеюсь, не слишком дерзко. Просто увидел тебя именно так».       И изображение.       Я открываю.       Лицо чуть в тени, волосы растрёпаны, глаза... задумчивые, как будто в них всё то, о чём я только что думала. Под рисунком подпись: «Девочка, которая думает о формулах».       Я не сдерживаю улыбку. Он, конечно, аристократ, и всё в нём должно быть безупречно. Но этот портрет. Так неожиданно и не укладывается в рамки привычного.       Он правда талантлив. Не ожидала, думала, просто хвастается. А ведь, получается, реально рисует. Главное — видит. То, что трудно рассмотреть. Скрытые мысли, которые так хорошо получились на портрете.       На секунду я даже забываю, что злилась на себя, пыталась разобраться в химии чувств. Потому что вот она — реакция. Прямая, простая. Я рада дружескому вниманию, даже если со стороны другого человека оно отнюдь не дружеское.       Телефон снова завибрировал. Ещё одно сообщение от него.       Алекс: «Ты, кажется, слишком серьёзно смотришь на экран. Это вредно для глаз. Пойдём лучше подышим воздухом? Я неподалёку от парка».       Я невольно закатываю глаза.       Конечно. Так и знала. Не мог просто отправить рисунок, обязательно добавит что-нибудь в своём фирменном стиле: галантно, с лёгкой насмешкой, будто проверяет, как я отреагирую.       Пальцы зависают над клавиатурой.       Ответить «нет» — самое логичное.       Он же аристократ, этот его спокойный тон иногда раздражает до дрожи. Как будто ему всё нипочём, даже когда говорит что-то личное.       И всё же...       Я смотрю на портрет. На этот странный взгляд, будто я умнее, чем чувствую себя в жизни. И внезапно думаю, может, просто выйти на пару минут? Не ради него. Ради себя. Чтобы развеяться.       Но пальцы всё ещё не двигаются.       Внутри спорят две Даши, та, что хочет остаться, и та, которой просто интересно встретиться с другом.       Телефон снова вспыхивает.       Алекс: «Не бойся, я не кусаюсь. Хотя, возможно, всё же немного раздражаю :)».       Я усмехаюсь.       Точно, раздражаешь.       Но, кажется, это не самое плохое чувство.       Даже если он подло поступил с Лизой, это не моя проблема. Я могу с ним дружить. Если просто дружить, не встречаться, этические законы не будут нарушены. Лиза не обидится... Наверное.       Пальцы уже зависают над экраном, написать что-нибудь колкое в ответ или просто поставить смайлик... Или согласиться?       И вдруг звук шагов за дверью. Тихих, уверенных, знакомых.       Я мгновенно блокирую экран, будто застукали за чем-то неприличным. Сердце стучит сильнее, чем должно. Смешно, будто я делаю что-то запрещённое.       В дверь тихо стучат.       — Можно? — звучит мамин голос.       — Заходи, — говорю я, не поднимая глаз от экрана.       Катя появляется в проёме. Волосы чуть растрёпаны после лаборатории, на белом халате пятно от кофе, глаза уставшие, но тёплые. От неё пахнет антисептиком и чем-то сладким, будто ванилью. Странное сочетание, но для меня родное.       — Ты всё ещё за ноутбуком? — спрашивает она с лёгкой улыбкой. — Третий час сидишь.       — Почти закончила, — бормочу я, хотя сама знаю — вру. Лекция по антителам давно забыта.       Мама подходит ближе, смотрит на экран. На нём открыта схема — серотонин, дофамин, окситоцин.       — Биохимия?       — Угу. Любви.       Катя приподнимает бровь.       — Любви, значит. Серьёзная тема для вечера.       — Мам, — я поворачиваюсь к ней, — а учёные вообще могут любить? По-настоящему. Или всё это просто химия, как папа говорит?       Она садится рядом, кладёт руки на колени, чуть наклоняется ко мне.       — Хочешь научный ответ или человеческий?       — Оба, — тихо отвечаю я.       Катя улыбается уголками губ.       — Научный, да, это химия. Всё просто: мозг выбрасывает гормоны, цепочки сигналов, реакции, ответ. Даже когда нам кажется, что болит душа — это просто нейроны работают слишком активно.       Я вздыхаю.       — А человеческий?       Она поднимает на меня глаза.       — А человеческий ответ, что иногда эта химия становится чудом. Что-то за пределами формул. И тогда наука не отменяется, она просто становится фоном. Ведь дыхание или сердцебиение тоже наука, но естественная часть жизни.       — Ты любишь папу? — спрашиваю я почти шёпотом.       Мама усмехается, но в глазах нежность.       — Конечно. И, может быть, именно потому, что я учёная.       — Почему?       — Потому что понимаю, как редко совпадает всё: формулы, чувства, время, люди. Когда две системы вдруг начинают работать как одна. Не идеально, не стабильно, но по-своему гармонично. — Она кладёт ладонь мне на плечо. — Вот это и есть любовь. Не вопреки науке, а вместе с ней.       Я молчу. Кажется, где-то под рёбрами что-то мягко щёлкает, как будто химическая реакция запустилась прямо сейчас.       Катя поправляет мне волосы и встаёт.       — И не бойся любить, Даш. Даже если объяснишь это наукой, чувство не станет от этого менее настоящим.       Мама чуть задерживается в дверях, будто что-то хочет добавить.       — Знаешь, — говорит она уже мягче, — твой отец бы с тобой согласился. Только сказал бы это по-другому.       — Как?       — Что любовь — это энергия. Не метафора, а настоящая. Что она движет всем: телом, мыслью, жизнью. Без неё человек просто останавливается.       Я улыбаюсь.       — А он ведь сам говорил, что чувства — это слабость.       Катя тихо смеётся.       — Он так говорит, когда хочет казаться непоколебимым, а на самом деле он любит сильнее всех, кого я знаю.       — Тебя?       — И тебя, и Нину. — Она делает паузу. — Да, и Нину тоже.       Я удивлённо поднимаю глаза.       — Но она же... не его дочь.       Мама возвращается в комнату, садится обратно.       — Это ничего не меняет, Даш. Он принял её как свою. И, может, именно поэтому страдает больше всех. Любовь к Нине — это не просто отцовская забота, а что-то вроде долга, ответственности, почти как за эксперимент, в котором слишком многое поставлено на карту.       Она говорит спокойно, но я чувствую, как внутри проскальзывает тоска. Что-то в её голосе тревожное, почти болезненное.       — Я знаю, он бывает строг, — продолжает мама, — но только потому, что боится. Боится потерять. И тебя, и Нину.       Я молчу, не знаю, что сказать.       Иногда мне кажется, что отец — другой. Не человек, а нечто большее, будто он чувствует всё сразу: и любовь, и страх, и боль за всех нас.       Но для мамы он просто муж.       Для меня — папа.       А для Нины... я не знаю, кто. В детстве разница не была заметна. Мы были семьёй, нас любили одинаково. Но после этой истории уже ни в чём не уверена.       Мама проводит пальцами по моей щеке.       — Мы все — часть его формулы. Просто у каждого из нас свой коэффициент.       В груди становится странно тепло. Любовь, оказывается, действительно можно рассчитать. Но только если верить в неё не меньше, чем в науку.       На некоторое время в комнате повисает тишина.       — Даш, — неожиданно тихо говорит мама, — а ты не задумывалась... что же тогда с Ниной произошло?       По телу пробегают мурашки. Догадываюсь, о чём пойдёт речь. Такие вопросы и раньше всплывали, но мне удавалось ловко уходить в сторону. Но смогу ли я и дальше молчать?       Я поднимаю взгляд. Делаю вид, что удивлена.       — В каком смысле?       — Ну... — мама опускает глаза, — всё случилось так внезапно. Она уехала, перестала отвечать, оборвала все связи. Сразу после больницы. Эти анализы... посторонние вещества в крови. — Она вздыхает тяжело, будто не может отпустить беспокойство тех дней. — Я так и не поняла, что случилось. Она мне ничего не сказала. Её кто-то заставил это принять или она сама?       Сердце у меня будто подскакивает.       Я чувствую, как внутри всё сжимается, пальцы сами собой находят край рукава и начинают его мять.       Сказать правду?       Но я же обещала.       Но и не могу обманывать мать... Я же всегда говорю ей правду. Да и не только ей... Если нельзя выдавать чужие тайны, стараюсь уводить разговоры в сторону, но сейчас надо что-то отвечать.       — Может, она просто... устала, — произношу я слишком быстро. — Или... кто-то её обидел. Она ведь всегда всё держала в себе.       Катя смотрит внимательно, пристально.       Слишком внимательно.       Я отвожу глаза.       — Ты ведь ничего не знаешь? Нина тебе не рассказала? — спрашивает она мягко, без обвинения. Но этого хватает, чтобы я почувствовала, как горло сжимается.       — Нет, — шепчу я, — не знаю.       Ложь.       Слово отдаётся во мне эхом, тяжёлым и холодным.       Я ненавижу врать, но иногда это единственный способ сохранить чужой секрет. Даже если от этого больно.       Катя медлит, будто что-то хочет добавить, потом лишь вздыхает.       — Ну ладно. Не будем сейчас об этом. — Она гладит меня по голове, как в детстве. — Скоро сами всё узнаем. Я решила поехать к ней.       — К Нине? — я едва не подскакиваю. — Когда?       — В ближайшие недели. Я уже написала ей. Попробую поговорить лично. Раньше она отказывалась от встреч наедине под предлогом занятости, но сейчас я не отстану. Вместе полетим. Хочу, чтобы мы, наконец, всё обсудили, — в голосе слышится надежда, светлая, почти детская. — Семья ведь должна быть семьёй.       Я киваю, но внутри всё холодеет.       Что-то подсказывает мне, что этой поездке не суждено быть просто радостной семейной встречей.