Сила Пустоши

      — Ну вот и что мне с ним делать, скажи? — Антон пинает ногой траву и затягивается сигаретой. — Когда я спрашиваю, что не так, говорит, что всё так. Но при этом постоянно где-то пропадает! Я думал, раз мы живём в одной комнате, так хоть вечерами видеться будем, но хуй там плавал! Приходит за полночь, отворачивается лицом к стене и сразу отрубается, а утром его уже нет. Знаешь, я уже начал думать, что и хуй с ним, посвящу свободное время себе, почитаю или книгу буду писать, но у меня голова так забита, — он стучит пальцем по лбу для наглядности, — что нихуя не выходит. Всё по пизде идёт, и я не знаю, что дальше делать. Мне пиздец его не хватает, и самое дерьмовое в этом всём, что ему, видимо, без меня вообще отлично. Вот что ты думаешь?       Антон разворачивается всем корпусом к пауку, что продолжает смотреть на него пустыми лампочками, и тяжело вздыхает.       — Вот и я тоже так думаю. Надо бы отпустить, но не получается. Какой же он красивый и весь из себя... — он вновь пинает траву и тут же тушит подошвой бычок, — пиздодельный.       Паук наконец скулит в ответ и быстро мигает боковыми лампочками.       — Да вот именно поэтому и люблю его. Он только кажется таким сложным, деловым дохуя, а на самом деле дурак дураком... Только раньше я ему хотя бы был интересен, а сейчас чё? Сейчас тусуется со Славой постоянно, а на меня — ноль внимания. Вот и всё, финита ля комедия, ни хуя у нас больше не получится. Ладно, чё там дальше?       Какими бы сильными ни были душевные терзания, приходится вернуться к работе. У Антона действительно неплохо получается искать то, что заказывают ребята из бункера. Гогглы, как и прежде, отлично справляются с обнаружением спрятанных металлов, а хелпер под боком помогает находить что-то мелкое и конкретное. Макс, например, оказывается в восторге от нового набора материалов, что Антон нашёл в брошенных жилых домах, и теперь активно рекламирует его как лучшего поисковика. Заказов хоть отбавляй, а отсек оказывается забит под завязку после каждого дня на поверхности.       Антон также находит и другие плюсы в этой деятельности — у него становится минимум времени на мысли о его текущем положении. Сейчас, в перерыве между поселениями, когда он тормознул хелпера для перекура, это становится скорее исключением, а просторы Пустоши, послеобеденное солнце и свежий воздух стабилизируют моральное состояние лучше книг и общения с новыми друзьями. Конечно, стоит отдать должное и Журавлю. Он тоже хорошо отвлекает, но каждый раз, когда в разговоре вскользь проносится тема личной жизни, смотрит уж слишком пронзительно, словно считывает каждую мысль и понимает причину заминок.       От рощи неподалёку пахнет свежестью и лесом, и, приближаясь к ней, чтобы затем свернуть и бежать вдоль, Антон наполняет этим воздухом лёгкие и довольно улыбается. Так, словно всё как раньше, когда под ним была спина Витали, а жизнь казалась гораздо проще; когда не было горящих сроков, а на кону не стояла потеря близких. Только он один, ветер под рубашкой, скрип механизмов хелпера и безграничное поле перед глазами. Где-то там впереди, в нескольких десятках километров, должен быть ещё один заброшенный город, а пока есть время насладиться этими мелочами и прочувствовать вкус жизни.       Антон рассматривает горизонт, небо с мелкими облаками, траву и листья, пока взгляд не цепляется за небольшие кусты, на скорости пестрящие размытыми красными пятнами. Он хлопает ладонью по спине паука и просит затормозить, а затем спрыгивает на землю и ступает между деревьев.       — Прикинь, земляника созрела, — с восхищением говорит он и садится на корточки, чтобы собрать в ладонь пару ягод.       Раньше она не имела такого значения, как после слов Арсения в лесу в первый день после возвращения на Пустошь. Антон, выросший в городе, никогда не встречал дикую землянику, а выбравшись за Предел, даже не задумывался о её поиске. Зато сейчас, закидывая в рот собранные ягоды, он наконец понимает, в чём дело. Сладкий сок растекается по языку, вкус оказывается непривычно ярким и насыщенным, а губы невольно растягиваются в улыбке.       — Такая вкусная, ты бы знал, — говорит он, оборачиваясь на смотрящего в его сторону паука. — Надо Арсу набрать немного.       Мысль внезапная и никак не противоречит текущим отношениям с Арсением. Ничего страшного не случится, если он оставит несколько ягод на соседней тумбочке, поэтому первый попавшийся лист служит упаковкой для горсти земляники и отправляется в поясную сумку.       — Блин, точно, забыл совсем, — говорит Антон, доставая яблоко, и подходит к металлической голове. — На, попробуй.       Паук вопросительно скулит, отстраняя морду, и Антон вытягивает руку, держа яблоко за плодоножку. Виталя позарился на его обед без зазрения совести в первую встречу, и сейчас негласный отказ кажется непривычным.       — Да не бойся, — улыбается он. — Держи, ешь.       Паук приближает широкую пасть к руке и раскрывает острейшие лезвия зубов. Антон отпускает плодоножку, и яблоко падает внутрь. Слышится громкий хруст, затем паук начинает активнее двигать челюстью, пока звук окончательно не прекращается.       — Не знаю, есть ли у вас вкусовые рецепторы, но моему другу нравилось... Кажется, нравится и этому хелперу, ведь он тут же тычется носом в поясную сумку, словно просит добавки, и Антон отступает на несколько шагов, ближе к деревьям, и широко улыбается.       — Больше нет, я тебе в следующий раз принесу, ладно?       Паук утвердительно мигает большими лампочками. Можно двигаться дальше, чтобы продолжить поиск необходимых для бункера вещей, и Антон подходит к металлической лапе, чтобы взобраться, но паук не опускается на землю, а будто замирает на месте, не двигаясь ни в одну из сторон. Его голова направлена в сторону, и Антон подходит ближе, чтобы попросить опуститься, однако в этот момент по ушам проносится оглушающий свист.       Где-то в стороне раздаётся звук разрывающейся земли, а под ногами чувствуется вибрация, словно именно сейчас в плитах решает пройти землетрясение. Кровь отливает от лица, пальцы леденеют от ужаса, а ноги будто врастают в почву.       — Не двигайся, — хрипит Антон, тут же вспоминая рассказ Лизы о встрече с Сегбузом и собственный опыт, показавший, что уйти от этой машины нетронутым не получится. — Ты не справишься один. Стой на месте.       Паук, к счастью, слушается, и действительно не дёргается и не скрипит ни одним механизмом внутри своего тела. Антон же, наоборот, медленно отступает в сторону — почему-то кажется, что сейчас лучше было бы разделиться, ведь пользы в их немногочисленной команде нет, но в случае, если Сегбуз заметит одного, у другого может быть шанс на выживание.       Антон садится на корточки у куста, в отдалении от хелпера, что продолжает неподвижно стоять на окраине поля, и вслушивается в звуки в стороне. Сейчас, в безветренную погоду и в тишине, в которой не слышно ни одной птицы или животного, каждый шаг гигантского существа ощущается будто ударом по ушам. Как тот хрустит ветками, наступая на них, как с визгом вытягивает свой смертоносный язык, как выдыхает горячий воздух; Антон, кажется, дышит таким же.       Он слышит приближение этих звуков — и это очень, очень плохой знак.       Наконец Сегбуз выходит из-за деревьев. И он точно такой же, каким Антон запомнил его копию — угольно-чёрный, гигантский, с собачьей головой и вытянутым носом. Сейчас он метрах в пятидесяти от них, почти так же близко, как и в тот ужасный день на Пустоши — всё ещё худший день, разделивший жизнь на до и после.       Он двигается медленно, ведёт головой из стороны в сторону, ступает лапами по траве, приминая её, и каждый раз горячо выдыхает. Антон молится, чтобы тот не решил спалить это поле к чертям — впрочем, у него наверняка должна быть для этого весомая причина, уже очень давно Сегбузы не следуют этому скрипту, а огонь, видимо, используют в качестве обороны. Но чёрт его знает, что может взбрести ему в голову.       Антон думает о том, в какой момент допустил ошибку, почему не стал обращаться к карте их маршрутов — наверное, после слов Славы о том, что Сегбузов почти не осталось, он решил, что встреча действительно практически невозможна.       Как бы не так. Сегбуз собственной персоной, всего в паре минутах ходьбы до него, стоит и вертит своей безглазой головой. Из того, что похоже на ноздри, валит пар — Антон прежде не замечал эту деталь, — а каждый его шаг кажется приближением собственной гибели. Ведь он действительно, чёрт возьми, приближается.       Виски пульсируют с такой силой, что того и гляди взорвётся голова. Антон старается громко не дышать, хотя воздуха уже начинает не хватать. Каждый его глоток на вес золота, но рассказ Лизы о том, что Сегбузы очень чутко слышат звуки, напоминает издавать их как можно меньше.       Скрип механизмов становится громче, Сегбуз — ближе, а удары сердца кажутся громом в напряжённой тишине. Антон даже не моргает, продолжая наблюдать за смертоносным существом, расстояние до которого становится совсем ничтожным. Путей отступления нет, осталось только надеяться на волю судьбы и продолжать сохранять тишину, а также молиться, чтобы хелпер даже не думал двигаться с места.       Тот, в свою очередь, выполняет приказ безукоризненно, становится статуей, словно и правда в этом наборе металла не имеется и капли жизни.       Гигантский собачий нос почти касается морды паука — до Антона даже долетает его горячее дыхание. И в этот момент он понимает, что та карикатурная смерть, что рисуют в мультфильмах, должна выглядеть иначе — именно такой, какой он сейчас видит её наяву. Громадной, настолько чёрной, что будто обугленной, с выступающими механизмами и лапами, что способны одним движением забрать человеческую жизнь.       Сегбуз медленно огибает паука, не касаясь его, будто изучая, иногда останавливаясь и тычась мордой куда-то в сплетения труб.       И впервые он настолько близко во всём своём величии. Живой, грозный, привыкший к полной свободе... Имеющий эту свободу и способный вмиг уничтожить всё, что его окружает.       Он обходит паука до самого конца и ступает в сторону, так и не коснувшись, не попытавшись напасть или высунуть изо рта пилу, а затем поднимается на задние лапы и со всей своей силы приземляется передними о землю так, что та вновь содрогается. Антон дёргается лишь едва, продолжая безотрывно наблюдать за тем, как Сегбуз срывается с места и уносится вдаль, с каждым шагом унося за собой весь леденящий душу ужас.       А когда он скрывается на горизонте, Антон падает вперёд, упираясь локтями в землю, и прижимается лбом к траве. Всё тело дрожит, пот валит градом, а из груди вырывается прежде сдерживаемый хрип. К горлу подкатывает тошнота, а к глазам — слёзы. Конец был так близок, и, если бы Антон не знал ранее о том, как действовать при встрече с Сегбузом, они бы определённо живыми не выбрались.       — Он ушёл? — продолжая хрипеть, спрашивает он, поднимая взгляд на паука. Тот по-прежнему стоит неподвижно и лишь спустя долгую паузу наконец мигает лампочками и издаёт первый скрип механизмами.

***

      Обратно до бункера Антон добирается на автомате. Он всё гоняет по кругу свежее воспоминание, курит прямо в дороге одну сигарету за другой и, кажется, до сих пор чувствует на коже чужое горячее дыхание. Всего одно лишнее движение, один звук или неверное решение могло изменить его судьбу. И это понимание хлещет по мокрым щекам, вызывая желание разобраться с исчезновением хелперов, с отношениями с Арсением и жизнью в бункере как можно скорее.       Уже несколько дней не происходит ничего: в жизнь пришла рутина, не приносящая никакого удовольствия, а напряжение, что, казалось, ушло, когда они с Арсением только пересекали просторы Пустоши, вернулось в трёхкратном размере.       Он, по-прежнему погружённый в мысли, разгружает паука в пещере, где прячутся остальные, отправляет вагонеткой собранные материалы на склад, а сам бредёт уже известным путём по катакомбам, даже не включая фонарика. Когда Антон спускается в бункер и идёт по пустым коридорам, он старается проморгаться и убрать с лица всю мрачность, что успел заработать в пути. Делиться встречей с Сегбузом и рассказывать о своей безответственности не хочется — сам виноват, не следил за маршрутом, отвлёкся на осмотр природы и чуть не утянул и себя, и хелпера в могилу.       Однако, когда он наконец выходит в главный коридор, где народу оказывается непривычно много, на него тут же налетает испуганная Лиза.       — Господи! — выдыхает она, хватаясь за его руки и ощупывая, кажется, на предмет повреждений. — С тобой всё в порядке? Где ты был?       В его сторону направлены десятки пар глаз, и Антон бегает взглядом по взволнованным лицам, понимая вероятную причину ажиотажа.       — Я в порядке, — говорит он, возвращая внимание Лизе. — Работал, а что?..       — Антон! — Голос приближающегося Славы звучит так же беспокойно и громко. — Где ты был? Ты в порядке?       — Я…       — Где твоя рация?!       Антон не глядя хлопает ладонью по поясу с чехлом и приминает его — рация отсутствует.       — Видимо, оставил в комнате.       Слава шумно вздыхает, осматривая Антона с головы до ног, хотя очевидно, в этом нет никакого смысла: Антон стоит на своих двоих, живой и, к счастью, невредимый. Он ловит взглядом движение в стороне, замечая выбегающего из-за угла Журавля, который, точно так же осмотрев его сверху донизу, тут же бежит обратно.       — Хелперы засекли Сегбуза неподалёку, — наконец говорит Слава. — Всем был послан сигнал о возвращении.       — Только ты не вернулся, — срывающимся голосом добавляет Лиза. — Мы думали…       — Ничего такого мы не думали, — вздыхает Слава. — Мы переживали. Пожалуйста, в следующий раз не забывай рацию.       — Откуда здесь Сегбуз? — теперь Антон задаёт интересующий его вопрос. — Ты говорил, что их почти не осталось.       — Почти. Этот, видимо, пришел с базы...       Слава говорит что-то ещё, но Антон вновь смотрит поверх и его, и многих других, кто уже начинает разбредаться по своим делам. Из-за угла вновь появляется Журавль, а сразу за ним — Арсений. Бледный, с округлившимися глазами, он судорожно осматривает, кажется, каждый участок Антонова тела, обнимает себя обеими руками и сжимает губы. Антон видит панику в его глазах, что отступает с каждой секундой, уступая место успокоению и грусти, но, несмотря на это, Арсения начинает заметно потряхивать.       Антон смотрит на Славу, говорит:       — Ладно, я понял. Со мной и хелпером всё в порядке.       И срывается с места, проходя сквозь поредевшую толпу вслед за Арсением, который уже скрылся за углом. Проходя мимо Журавля, он успевает только вопросительно посмотреть ему в лицо, решая задать все вопросы позже, и бежит дальше по коридору, за стремительно удаляющейся спиной.       — Арс! — кричит он. Арсений на миг тормозит, но не оборачивается, а сворачивает снова, в сторону жилых комнат. — Арс, ну подожди!       Добежать до Арсения удаётся, только когда он останавливается в узком коридоре. Он всё ещё стоит спиной и поворачивает голову, спрашивая:       — Ты же в порядке?       — Да, — шепчет Антон, подходя ближе и вставая всего в паре десятков сантиметров от подрагивающей спины. — Я в порядке.       — Хорошо, — говорит Арсений. Кому как не ему знать, какие бывают последствия встречи с Сегбузом, ведь механизмы его руки сейчас, в этом положении, отчётливо выделяются через ткань водолазки. — Когда ты не вернулся, я думал... — Он наконец оборачивается, смотрит в глаза, а его собственные — блестят, словно он с трудом сдерживает слёзы. — Ты же его не встречал?       Антону нет смысла отвечать, увиливать или врать. Кто угодно поверит в его ложь, но не Арсений, что читает его как открытую книгу спустя годы, что они провели, почти не разлучаясь. И тот читает. Весь пережитый страх и, кажется, даже мысли, что приходили Антону на обратном пути; не исключено, что он даже воссоздаёт картинки этой встречи именно такими, какими помнит их Антон.       Арсений прикрывает глаза и качает головой.       — Ты, блядь, только попробуй в следующий раз не взять рацию...       — Тебе не всё равно? — Антон ступает на очень, очень скользкую дорожку. Сам заведомо знает, что его слова звучат неправильно, но боль, испытываемая от изменившегося к нему отношения, не даёт возможности промолчать.       Арсений поднимает гневный взгляд, всё ещё блестящий от слёз, но теперь вдобавок искрящийся возмущением, вопросами, которые он, видимо, хочет задать, но только безмолвно хлопает ртом.       — Ты идиот?! — нарушает он затянувшееся молчание и толкает Антона ладонями в грудь, а затем сжимает в кулаках его рубашку. — Всё равно ли мне, если ты подохнешь на Пустоши от пилы Сегбуза?!       У Антона больше нет провокационных вопросов в запасе, теперь он с сожалением смотрит в бешеные глаза напротив и ждёт очередного кричащего возмущения, может быть, пощёчины или даже удара. Чего угодно, но не крепких объятий, в которые Арсений заключает так быстро и неожиданно, как и выпускает из них. И Антон не успевает обнять в ответ, прижать к себе и уткнуться носом в плечо, как хотел бы, он даже не успевает сказать ни слова, как Арсений хлопает дверью их комнаты, скрываясь внутри.       Антон ловит воздух ртом, смотря на закрытую дверь неподалёку, пальцы дрожат от желания дёрнуть за ручку, ворваться внутрь и восстановить вселенский баланс, где он обнимает Арсения в ответ. Но он понятия не имеет, стоит ли сейчас его снова тревожить. Дверь была закрыта громко, в безмолвном крике «не подходи — убьёт!», и готов ли Антон на эти жертвы?       Впрочем, сегодня он уже был на волосок от смерти. Поэтому он всё-таки дёргает ручку и заходит внутрь, обнаруживая Арсения сидящим на кровати. Тот тут же вскидывает голову, смотрит всё так же — рассерженно, возмущённо — и, когда Антон прикрывает за собой дверь, подскакивает с места и толкает его обеими руками в грудь.       — Всё равно?! — кричит он. — Ты, блядь, всерьёз думаешь, что мне было бы всё равно, если бы тебя убили?! — Он продолжает лупить по груди ладонями, кулаками, толкает обратно к двери. — А как же Виталя?! Как же Поз, Серёга? Как бы я смотрел им всем в глаза?! Я обещал... — Он задыхается, судорожно втягивая воздух. Антон наконец умудряется перехватить оба запястья, чтобы прекратить удары, но Арсений вырывается и снова лупит, куда попадётся. — Я обещал себе, что мы вернёмся живыми!       — Мы вернёмся живыми, Арс, — находит возможность вставить слово в поток чужого возмущения Антон. А также сделать шаг вперёд, вновь перехватить руки и нарезать круг по крошечному пространству комнаты.       — Как мне может быть всё равно?! — срывающимся голосом продолжает Арсений. Антон замечает отблеск слёз на его щеках — истерики Арсению никогда не были свойственны, а значит, сейчас эта ситуация задела его очень сильно, и Антон чувствует себя бесконечно виноватым. Теперь он сам вжимает Арсения в дверь, скрещивая его руки на груди, чтобы избавить от очередной попытки ударить. — Я потерял там руку, блядь! Я теперь никогда не буду таким целым, как до встречи с Сегбузом, а ты... мог её избежать сегодня, если бы не был таким идиотом!       — Ты целый, Арс. — Антон жмурится, продолжая вжимать вырывающегося Арсения в дверь, тычется носом в его ключицу и касается губами металла через ткань одежды. — Ты целее всех, кого я знаю.       — Ты мог умереть, блядь! — продолжает Арсений, игнорируя попытки Антона сменить тон разговора. — Думаешь, я бы смог нормально жить, если бы ты не вернулся к вечеру?! Если бы мы отправились тебя искать, а там?.. — Его голос вновь срывается, он замолкает, а Антон поднимает взгляд, смотрит в блестящие глаза всего в нескольких сантиметрах от своих, на дрожащие искусанные за день губы и чувствует, как сильно вздымается чужая грудь.       Арсений больше не вырывается, а изламывает брови и тоже смотрит в ответ, словно что-то ищет в Антоновых глазах — там наверняка гигантскими неоновыми буквами нарисована борьба с желанием прильнуть ближе, коснуться губ своими и наконец закрыть этот разговор. Ведь Антон едва находит в себе силы не сделать этого, пока не увидит очевидного согласия в глазах напротив.       Арсений в последний раз толкает в грудь, громко втягивает воздух через зубы, бегает болезненным взглядом по всему лицу и вновь убегает, теперь уже прочь из комнаты.       Глупо было надеяться на другой исход.       Антон садится на свою кровать и сжимает голову в ладонях. Он с силой трёт лицо, бьёт себя по щекам, пытаясь осознать произошедшее, и думает, что, наверное, своим появлением в комнате сделал только хуже. И этими невесомыми поцелуями в металлическое плечо, и словами, которые Арсений проигнорировал, но очевидно слышал, и взглядом, в котором он наверняка прочитал вообще всё — и теперь нет ни единого шанса, что Арсений не понял, что в Антоне всё ещё живут чувства к нему.       Может быть, именно поэтому он начал Антона избегать по прибытии в бункер? Чтобы дать возможность остыть после нескольких дней бок о бок? Есть ли возможность не влюбиться, когда вы буквально все сутки проводите вместе и кажется, что никого в этом мире больше не осталось? Проблема только в том, что Антон и не влюблялся снова — он продолжал любить, и эти дни только подарили ему возможность напомнить себе об этом.       Антон вылетает из комнаты и широкими шагами идёт по уже знакомому пути. Лица людей, мимо которых он проходит, смазываются, делаются незначительными ввиду имеющейся цели. А когда Антон её достигает и толкает безымянную дверь, то распознаёт на знакомом лице испуганное выражение.       — Объяснишь? — Антон садится на стул и катится на нём в сторону, откидывая голову назад и тяжело вздыхая.       — Поговорили? — спрашивает Журавль и поднимается с места. С его лица уходит испуг от появления взбешённого Антона, и теперь там читается спокойствие, которое почему-то тоже бесит.       — Ага, в дёсна подолбились, — огрызается Антон, не придавая особого значения собственным словам.       — Я бы не удивился.       Антон садится ровнее, ярость мгновенно отступает — впрочем, на Журавля он и не сердился, — и вопросительно смотрит в ответ, не решаясь озвучить вертящиеся на языке вопросы.       — Ты чё, думаешь, я совсем слепой? — смеётся Журавль. — Да по тебе видно всё. И потом, когда Арс весь бледный тут носился и каждые пять минут спрашивал, не вернулся ли ты... Хотя я тоже обосрался, признаюсь, но на нём лица не было. Я пытался успокоить, но он чуть не въебал мне.       — Что... что видно? — хмурится Антон и наблюдает за тем, как Журавль шуршит ящиком стола, достаёт оттуда пачку сигарет и кидает её в Антона.       — Покури, а то тоже захочешь мне въебать, а я к такому не привык.       — Прям здесь?       — Да похуй, — машет рукой он и садится обратно за стол.       Антон лезет в поясную сумку за зажигалкой, обнаруживает, что та липкая от ягодного сока — чёрт, видимо, в замесе с Арсением земляника совсем помялась, — и закуривает.       — Я не знаю, что у вас там с Арсюхой за приколы, — наконец говорит Журавль, — и почему вы оба предпочитаете друг с друга не сводить глаз, вместо того чтобы засосаться и всё порешать, но...       — Мы больше не вместе, — мрачно сообщает Антон, раскрывая все карты. — Раньше были, пять лет бок о бок, а потом разошлись.       — А-а... — задумчиво тянет Журавль.       — Встретились только из-за необходимости вернуться на Пустошь. — Антон отводит взгляд и затягивается сигаретой — это и правда начинает немного успокаивать. Как и завязавшийся разговор на тему, которую он прежде ещё ни с кем не обсуждал. — И вообще-то, это я виноват был в том, что он ушёл. Поэтому у меня чувства остались, а у Арса…       — Ты думаешь, у него их нет?       — Нет. Я видел.       — Что ты видел? — В голосе слышится насмешка, и Антон стреляет в Журавля грозным взглядом. — Я видел другое.       — Ты сказал, — задумчиво начинает Антон, — что мы не сводим друг с друга глаз...       — Именно это я и сказал. Ты смотришь на него, как побитый пёс; он смотрит на тебя, когда ты не видишь. Вы оба, как два идиота, держитесь друг от друга на расстоянии, хотя невооружённым глазом видно, как вас тянет. И сегодня я в очередной раз в этом убедился.       Так Арсений, получается, что? Избегает Антона не потому, что Антон уже давно спалил свои чувства к нему, а потому...       — Звучит как бред, — бубнит Антон. — Я Арса знаю, он...       Избегает контакта с человеком, который ему симпатичен, который может оказаться потенциальным его любовником, который может сделать больно. Ранит отстранённостью, не даёт сразу понять, что заинтересован, виляет хвостом, но всё больше магнитит своей загадочностью.       — Он — что? — говорит Журавль, когда Антон замолкает, погрузившись в анализ уж слишком надолго. — Встретились две беды, блядь, — хохочет он. — Может, тебе всё-таки нужны презервативы?       Антон с силой бросает в него ту же пачку сигарет, от которой Журавль успешно уворачивается.       — Ой, Антох, я бы тебе рассказал про типы привязанностей, мне Олеська однажды все мозги проела лекцией об этом, но раз уж ты с Арсом однажды уже замутил, то и теперь сможешь. Потенциал-то есть. Я готов поспорить, что твой Арсюха всё ещё твой. Жопу ставлю. Хотя нет, — продолжает ржать Журавль, — в твоём случае никакой жопы. Просто зуб даю.