Сила Пустоши

      Предположение, высказанное Журавлём, всё ещё вызывает у Антона сомнения, а собственные размышления только больше запутывают. Да и Арсений после того эмоционального разговора не меняет своего отношения, продолжая Антона избегать и делать вид, что ему на него наплевать. Поэтому Антон, ломая собственные принципы, решает идти другим путём и обратиться к человеку, с кем обсуждать свою личную жизнь ранее не планировал.       — Привет, занята? — Он заглядывает в дверь, на которую ему указал один из жителей бункера.       — Ой, привет! — Лиза приветливо улыбается и машет рукой. — Заходи.       Убранство комнаты, в которой она сидит за компьютером, выглядит ожидаемо, но взгляд всё равно цепляется за многочисленные провода, лампочки и стеллажи с техникой. Кажется, что Антон может одним неловким движением разрушить имеющийся здесь особенный порядок, но Лиза гостеприимно встаёт из-за стола, обходит Антона, забирает у пустующего рабочего места стул и размещает его прямо у ног. Антон садится, трёт вспотевшими ладонями колени, продолжая заворожённо осматриваться, и обдумывает имеющиеся вопросы.       — Чай будешь? — интересуется Лиза, отходя в сторону и переступая множество разбросанных по полу проводов и компьютерной техники.       — Да, спасибо.       Когда Антон забирает горячую кружку из её рук, то всё еще понятия не имеет, как разузнать у неё её взгляд на ситуацию. Он решился прийти только потому, что она, кажется, знает Арсения достаточно хорошо, чтобы высказать свои мысли о его поступках. Хотя Антон знает лучше, но сейчас он совсем запутался и не понимает, как правильно к нему подступиться.       — Я так понимаю, ты по делу, — улыбается Лиза, усаживаясь за свой стол, пару раз кликает мышкой и наконец обращает всё внимание на Антона.       — Ну, вообще да.       — Это очевидно.       — Ты, наверное, даже знаешь по какому.       — И это тоже очевидно.       — Почему... — Антон запинается, хмурясь и размышляя, будет ли уместно начать разговор с этого вопроса, но решает идти напролом: — Почему ты решила, что нам с Арсом будет лучше жить в одной комнате?       — Во-первых, потому что жить с кем-то незнакомым в первые дни было бы неудобно. — Она вдруг делает очень серьёзное лицо. — Привыкать к новому человеку, мириться с его привычками — этого было бы слишком много на фоне стресса, который вы оба с большой вероятностью испытали по прибытии сюда.       — Ну, это я ещё тогда понял. А во-вторых?       — Во-вторых — и мне очень стыдно за это, — я правда хочу, чтобы у вас всё наладилось. Это не моё дело, но я сразу заметила, как между вами искрит.       — А сам Арс, как думаешь, хочет этого?       — Знаешь, никто ведь не заставляет его жить с тобой в одной комнате. После первой же ночи он мог попросить его переселить — тем более он хорошо общается со Славой, а тот всегда интересуется нашим комфортом.       — Моим он не интересовался.       — А ты бы с ним поделился? — Лиза с понимающей улыбкой на губах склоняет голову к плечу.       — Нет.       — Слава хороший, — говорит она, и Антон тут же недовольно морщит нос. — Что бы ты о нём ни думал.       — Я пришёл не о Славе говорить, если честно.       — Естественно, — Лиза вздыхает, откидывается на стуле и вертится туда-сюда, явно о чём-то размышляя. — Только по поводу Арса я тебе ничего не могу сказать — ты его знаешь, он не станет делиться своими чувствами. — Кажется, что она ставит точку, но очевидно вымученный Антонов взгляд вынуждает её продолжить: — Есть вещи, которые я видела тогда и вижу сейчас. Вы оба друг к другу неравнодушны — это и дураку станет понятно, и также я вижу, что Арсу очень тяжело это принять. Когда мы обсуждали тебя ранее, ещё до Пустоши, он отзывался о тебе тепло, но было заметно, что он тебя уже отпустил. И даже в первые пару дней это чувствовалось, но потом...       — Что? — Антон подаётся вперёд, хмурится, сжимая кружку, и во всех услышанных словах пытается найти подсказку для своих дальнейших действий. Сейчас, без взгляда со стороны, лезть к Арсению кажется самоубийством. Поэтому Лиза как девушка — человек с осторожным и хитрым мышлением — наверняка должна эту подсказку озвучить.       — Потом в нём стала появляться борьба. И теперь, когда он пытается отстраниться — а это я тоже вижу, — она стала ещё более заметной.       — Так что мне делать?       — Ох, Антон... Ведь нет какого-то определённого алгоритма, с помощью которого можно успешно прийти к цели. Арсений — живой человек; ты — живой человек, и вы оба как можете совершить ошибку, которая разлучит вас навсегда...       — Это я уже знаю, — цокает Антон.       — Да подожди ты. Также вы можете и сделать что-то, что подорвёт обоих, зажжёт, сплотит сильнее, чем было ранее. Сейчас, как мне кажется, — она задумчиво жуёт губы, подходя наконец к самому важному, что Антону требуется услышать, — тебе надо его как-то удивить. Чтобы он... чтобы он так охуел, что не смог тебя проигнорировать, понимаешь?       — Понимаю. Но что такого я могу сделать? Я хотел... — Мысль, которую он стремится озвучить, теперь кажется абсурдной. — Я набрал ему земляники.       — О! Ну, это, конечно, неплохо, но не вызовет охуевание, — Лиза задорно смеётся. — Как он отреагировал?       — Она вся помялась в сумке, и я её выкинул…       Воспоминание о том, как Антон пытался отмыть и сумку, и всё, что было в ней, от ягодного сока, хочется навсегда стереть из памяти.       — Господи, — продолжает смеяться Лиза и трёт ладонями лицо. — Соберёшь потом ещё, хорошо? Но я не об этом, надо что-то другое, что-то...       В этот момент дверь распахивается, и в комнату заходит круглолицый молодой человек. Антон расстроенно вздыхает и бросает взгляд на приветливую улыбку. Незнакомец машет рукой и идёт к соседнему столу, осматривается, замечает отсутствие своего стула, затем смотрит на Антона и упирается ладонями по обе стороны от клавиатуры.       — Так, вы тут надолго?       — Горошек, как твои дела? — Лиза мило улыбается, явно пытаясь задобрить коллегу с и без того добрым лицом.       — У нас тут сроки горят, а вы лясы точите, Лиз.       — А ты завтрак точил целый час, — парирует Лиза.       — Эй!       — Ладно, туши свои сроки, мы в другое место пойдём. — Лиза поднимается, и Антон подскакивает следом за ней, отставляет опустевшую кружку и пытается отодвинуть стул; он цепляет провода и колёсиками, и ногами, путается и едва удерживается на месте, хватаясь за край стола. — А ну не двигаться! Я сама.       Антон послушно ждёт и бросает виноватый взгляд на Лизу и названного Горошком, имя которого вновь удивляет, возвращая к вопросу о позывных. Но нет, опять задавать его он не станет, а просто примет эти странные правила.       — Кстати, как стрижка, нормально всё? — интересуется Лиза, передавая стул, и треплет белобрысую голову, словно смахивая с неё невидимые пылинки.       — Ой, да, давай теперь ты меня всегда будешь стричь, мне понравилось.       — Договорились.       Лиза отходит к двери, а затем резко оборачивается, смотрит то на Горошка, то на Антона, а в её глазах появляется нездоровый блеск. Антон тоже невольно переводит взгляд на уже усевшегося за стол молодого человека и пытается поймать ход её мыслей. Стрижка? Едва ли это Арсения удивит.       — А ну пойдём со мной! — с энтузиазмом говорит Лиза и распахивает дверь.

***

      — Слушай, я, конечно, и так планировал сходить к парикмахеру , когда вернёмся, но тебе не кажется, что это не совсем то, что нужно? — бубнит Антон и взмахивает руками под пеньюаром, безуспешно пытаясь его расправить.       — Это то, что нужно! — задорно говорит Лиза и достаёт из чехла машинку для стрижки. — Ты, главное, доверься, ладно? Обещаю, охуеет не только Арс, но и ты.       — Ты что, меня налысо собралась стричь? Я не готов!       — Стричь я тебя буду по твоему исходнику, не переживай.       — Тогда в чём прикол?       В ответ раздаётся только делано зловещий смех, после которого Лиза включает машинку. Антон, сжимая губы, вздыхает и откидывается на стуле, решая, что хуже уж точно не будет. Её коллега был доволен — его стрижка и правда выглядела вполне прилично, — а значит, Лиза стрижёт хорошо. В любом случае ведь именно за этим Антон к ней и пришёл? За решением, которое сам найти так и не смог, поэтому он прикрывает глаза, в которых от яркого света уборной начинает рябить, и отдаётся в руки явно довольной своей идеей Лизе.       — А почему он Горошек? — решает уточнить Антон.       — Он Серёжа, а Горошек — по фамилии. Точнее, это уже уменьшительно-ласкательное.       — Буду называть его Серёжей, пожалуй.       — И никто тебе не запретит.       — А Заяц почему?       — Он Загайский.       — И как он к этому пришёл?.. А Журавль? — Расспрос о кличках окружающих отвлекает от неожиданного решения Лизы его постричь. Тем более Антона уже давно волновали причины появления этих странных звериных позывных — а теперь ещё и съедобных.       — А ты у него не спрашивал? Вы же общаетесь.       — Как-то не довелось.       — Он Журавлёв, тут всё проще.       — А тебя как называют?       — Лиза.       — Слава богу!       Лиза смеётся, продолжая обходить Антона со всех сторон. Кажется, что каких-то больших изменений в его причёске она не делает — лишь едва убирает длину, да и на плиточном полу волоски совсем небольшие, отчего Антон окончательно расслабляется и барабанит пальцами по коленям, набивая одному ему известный ритм. А когда шум машинки стихает и Антон уже решает подняться, чтобы посмотреть в зеркало, Лиза давит ладонью на плечо, останавливая, и говорит:       — Ты только не пугайся, мы тебя немного покрасим.       — Чего-о?! — Антон начинает вертеть головой и замечает, как Лиза замешивает какую-то смесь в пластиковой миске, а в воздухе появляется яркий, режущий нос запах. — Ну нет, это уже лишнее!       — Мы вроде говорили о том, что кое-кому надо охуеть?       — Не настолько же! — Антон всё-таки поднимается с места, подходит ближе и рассматривает себя в зеркало — волосы всё-таки довольно короткие, и теперь торчат уши, но в целом выглядит хорошо. Однако покраску он никогда не рассматривал даже в своих самых сумасшедших фантазиях. — А чё оно такое голубое? Я, конечно, понимаю, что и сам не сильно отличаюсь, но...       Лиза сгибается и звонко смеётся, упираясь обеими руками в тумбу, и Антон тоже не сдерживает улыбки, хотя эта затея всё ещё вызывает у него сомнения. Неужели она всерьёз собирается красить его в голубой? Результат, пожалуй, действительно удивит и его, и Арсения, но тот скорее покрутит у виска, чем бросится в объятия.       — Не будешь ты голубым! Точнее, волосы не будут. Просто сядь на стул, ладно?       Антон, нервно подкидывая пеньюар в воздухе, смиренно вздыхает и усаживается обратно. Может быть, Лиза действительно знает, что делает, если, конечно, не решила поиздеваться в отместку за реакцию на неё в первый день знакомства. Впрочем, Антон и сам уже осуждает самого себя за это — сейчас он не имеет к ней никаких претензий; наоборот, даже находит в ней какую-то свою изюминку, а также причину, по которой Арсений с ней сдружился. Она понимающая, отзывчивая, умная и весёлая — Антон и впрямь зря ощетинился на неё, но сейчас же от того отношения нет и следа.       И он убеждается, что не было в её действиях никакого прикола, когда разгибает затёкшую спину после десятка минут над мойкой, смотрит круглыми глазами в отражение и проводит ладонью по светлым, почти белым волосам.       — Охуеть, — выдыхает он, а в зеркале на него смотрит совсем другой Антон. Посвежевший, изменившийся, а контраст с загорелой кожей действительно впечатляет. Теперь даже не терпится увидеть реакцию Арсения.       — Я же говорила! — Лиза довольно улыбается, вставая рядом, и Антон замечает, что тон их волос идентичен — кажется, она использует ту же смесь, а также тот странный фиолетовый шампунь, от цвета которого у Антона чуть не остановилось сердце.       — А когда они отрастут, мне снова надо будет краситься?       — Тут уж как захочешь. Но светлые кончики, — она встаёт на носочки, чтобы дотянуться до Антоновой головы и подёргать за чёлку, — будут классно смотреться с тёмными корнями.       Антон вновь встречается взглядом со своим отражением и довольно хмыкает.

***

      Только он не учёл, что задача найти Арсения в бесконечных комнатах и коридорах бункера будет непростой. Ведь он по-прежнему не имеет понятия, где тот проводит все свои дни. Возможно, ему уже выделили кабинет или стол, где он занимается разработкой каких-нибудь мудрёных механизмов, но и об этом Антон не знает абсолютно ничего. Поэтому приходится лишь тщательнее вглядываться в лица людей вокруг себя, которые — в большинстве своём незнакомые — смотрят на него в ответ оценивающе, но не задерживаются взглядом надолго. Блондинов в бункере хватает, и крашеных тоже; другое дело, что Антон сам чувствует себя непривычно, так, словно он совершил что-то сумасшедшее — отрастил хвост или кошачьи уши, например, — поэтому теряется от каждого взгляда и решает спрятаться в комнате отдыха до обеда.       Та его собственными руками превратилась в уютный уголок. Старый диван, из которого повылезали пружины, отправился на свалку, а новый, набитый свежим поролоном, обещал простоять ещё несколько лет. Антон с умом подошёл к поиску мебели для отдыха и стащил из антикварного магазина пару кованых кресел-качалок, что будут служить бункеру долгие годы взамен просиженных. Мало кто в курсе изменений в комнате, поэтому следующие несколько часов он проводит в полном одиночестве.       Подниматься на поверхность сегодня не хочется — воспоминания о встрече с Сегбузом ещё свежи несмотря на то, что Антон уже для себя решил, что в следующий раз обязательно будет сверяться с их маршрутами. А тем хламом, что он принёс вчера, займётся сразу после обеда — без дела сидеть тоже не хочется, особенно когда все остальные ответственно выполняют свою задачу. Этот выстроенный механизм не следует тормозить вне зависимости от того, какую роль Антон в нём выполняет.       На обед он идёт с опозданием, поскольку засиделся за редактурой текста — сейчас удаётся перенести его в заряженный планшет и со всеми удобствами видеть полную картину. В коридорах почти никого — видимо, столовая будет забита под завязку, зато вероятность встретить там Арсения становится гораздо выше. И от этого понимания начинают подрагивать пальцы. Удастся ли добиться той реакции, которая сейчас Антону так необходима?       Когда он заходит в раскрытые двери столовой, столы и правда почти все заняты людьми, в воздухе стоит аромат жареной картошки, — наконец-то! — а обнаружить Арсения среди множества макушек оказывается почти невозможно. Зато его замечают сразу же.       — О-ху-еть! — Голос Журавля разносится по всему помещению, отлетает от стен, а на замену размеренному, доносящемуся со всех сторон бубнежу приходит тишина.       Собравшиеся не смотрят на Антона — они таращатся на подскочившего с места Журавля. Зато сейчас, когда большинство людей отвлекаются от своих подносов и можно рассмотреть лица, Антон обращает внимания на те, что задержали свой взгляд на нём. Лиза довольно улыбается, Макс широко раскрывает рот, обернувшийся Слава приподнимает брови, а Арсений, сидящий напротив него, замирает с вилкой в руке и округляет глаза. Он смотрит неотрывно на лицо, волосы, бегает взглядом туда-сюда, кажется ни на мгновение не останавливаясь, и, даже когда Слава поворачивает голову обратно и что-то ему говорит, не сводит с Антона глаз.       Антон, в свою очередь, направляется в сторону Журавля, всё ещё не усевшегося на место, а когда подходит ближе, тот хватает его обеими руками за щёки и вертит голову, осматривая.       — Антоха, ты чё натвори-ил? — говорит он и треплет белую макушку. — Это что за радикальные меры? Что-то из серии «новый образ — новая жизнь»?       — Скорее попытки вернуть прежнюю, — с улыбкой говорит Лиза, когда проходит мимо, видимо закончив обедать. Она тянет Антона за рукав и приближается к уху, добавляя: — Он не сводит с тебя глаз.       — Ах вы женщины, коварные... — шипит Журавль, наконец садясь за стол. Рядом с ним остаётся ещё одно пустое место, уже заочно занятое Антоном. — Это ты его покрасила, да?       — А мне нравится, — улыбается Олеся, сидящая напротив, рядом с Максом. — Максим, давай тебе тоже так сделаем? — Она щиплет его за кудрявую чёлку.       — А ну не трогать мой благородный родной цвет! — возмущается в ответ Макс. — Я и так прекрасен.       — Несомненно, — мурлычет Олеся и тычет ему пальцем в нос.       Антон благодарно улыбается Лизе, собравшейся уходить, и разворачивается в сторону кухни, на столе у которой уже стоит подготовленный работником поднос. На мгновение — для проверки — Антон косится и на Арсения, встречается с ним взглядом, но тот тут же опускает свой в тарелку. Пожалуй, эффект действительно имеется: Арсений кажется и удивлённым, и растерянным, и то, что он в компании Славы смотрел на Антона дольше пары секунд, уже является успехом. Только непонятно, что делать дальше — обращаться к Лизе за советом уже неудобно. Сейчас наступает основной этап по возвращению арсеньевского расположения, и, видимо, Антону необходимо действовать самостоятельно. Главное — не промахнуться и не испортить всё ещё сильнее.       Когда он садится за стол, то замечает, что Арсений уносит свой поднос в сторону кухни, и невольно расстраивается его скорому уходу — впрочем, какие были ожидания от этого перформанса? Но Арсений, к удивлению, не покидает столовую, а садится обратно к Славе за стол и начинает что-то ему говорить.       — Антох, приём, — раздаётся голос Журавля у уха. — Ешь.       Антон осматривает и его, и переглянувшихся Олесю с Максом, которые о его проблемах в личной жизни ни сном ни духом, понимает, что сейчас действительно не лучший момент для загадочных взглядов в сторону, и принимается за обед. Еда, правда, несмотря на то что является жареной картошкой, оказывается почти безвкусной, пока сознание сконцентрировано на другом. Он всё-таки невольно косит взглядом в сторону, замечает неловкую улыбку на губах Арсения, когда тот слушает активный Славин монолог, и злится так, что в пальцах начинает зудеть.       Когда Олеся с Максом наконец уходят, освобождая места напротив, Антон говорит:       — Они меня бесят.       — Кто? — удивляется Журавль и вопросительно кивает в сторону ушедших друзей.       — Нет, Арс со Славой, — вздыхает Антон и теперь смотрит не искоса, а напрямую, замечая, что их беседа из напряжённой превращается в дружелюбную — или даже милую, уж как посмотреть. — С-сука.       — Антох, ты зря... — Журавль не успевает договорить, ведь Антон уже подрывается с места и без оглядки направляется к чужому столику.       Разговор за ним затихает, когда Антон с силой приземляется на соседний от Арсения стул. Он смотрит напрямую в округлившиеся Славины глаза, лишь мельком замечая, как приосанивается и прижимает к себе локти Арсений.       — Привет, — резко начинает Антон, так и не сводя взгляда. — Как успехи с хелперами?       Слава дёргает бровями, словно пытается смахнуть удивление и, кажется, успешно с этим справляется, возвращаясь к приёму оставшейся пищи, да и голос его тоже звучит ровно:       — Мы в процессе, Антон. Это дело небыстрое, требует осторожности и чёткого плана.       — С момента похищения хелперов прошло — сколько? Мы здесь уже почти неделю. — Антон наконец переводит взгляд на Арсения, но тот хмуро смотрит себе на руки, играет желваками на скулах и, кажется, всерьёз начинает злиться, если судить по растекающемуся румянцу. Антон вновь обращается к Славе: — Сколько можно ждать? Что за план такой? Надеюсь, вы именно его здесь так мило обсуждали.       Слава хочет начать говорить, но захлопывает рот, когда кулак Арсения резко сжимается и ударяется о поверхность стола, заставляя столовые приборы звонко подпрыгнуть в воздухе.       — А ну пойдём, — грозно, но тихо произносит Арсений и, не дожидаясь ответа, хватает его за предплечье и тянет наверх.       Антон поначалу пытается вырваться, но металлические пальцы держат крепко, беззастенчиво сжимая почти у запястья, а Арсений настойчиво тянет к выходу. Он не говорит ни слова, продолжая вести за собой и оставляя шлейф гнева от каждого своего шага и напряжения, что видится в его плечах. Антон же не находит в себе ничего, что мог бы сказать в ответ на его действия. Он лишь формулирует имеющиеся претензии, чтобы как можно скорее их высказать — а накопилось там на полноценный эмоциональный разговор.       Путь, которым ведёт Арсений, легко узнаваем, а по дороге лишь изредка встречаются обитатели бункера, что, закончив обедать, расходятся по рабочим местам. Они бросают косые взгляды вслед, и Антон даже не хочет предполагать, как они с Арсением смотрятся со стороны.       Арсений распахивает дверь в комнату и толкает его в плечо, буквально впихивая внутрь и закрывая обоих в крохотном пространстве. Впрочем, Антон согласен на такой расклад — ругаться при всех или в не проверенном на звукоизоляцию помещении было бы опрометчиво.       — Ты чё творишь? — шипит Арсений, весь будто ощетинившийся, бросающий гневный взгляд прямо в глаза. Но Антон больше не планирует его успокаивать — надоело, накопилось столько, что сейчас снесёт все выстроенные стены мнимого спокойствия. — Как же ты заебал всё...       — Я заебал?! — перебивает Антон, искренне удивляясь услышанному и не желая знать, что именно он, по мнению Арсения, делает не так. — Это не я, блядь, только и делаю, что целыми днями строю глаза Славе! Может быть, именно поэтому всё так долго тянется?! Потому что ему некогда заниматься хелперами? — тараторит он на одном дыхании то, что вертелось в голове последние дни, но, замечая, как прищуривается Арсений, как в тени опущенных ресниц вспыхивает хищный огонь, не испытывает никакого удовлетворения от выпущенных на свободу претензий.       — Ну естественно, — тихо, почти шёпотом говорит Арсений. — Ты-то у нас образец продуктивности. Много сделал для решения проблемы, м, Антон? Многое разузнал?       — Если бы я мог, я сделал бы больше, — возмущённо выдыхает Антон.       — Ты бы сделал больше, если бы не... — Арсений сжимает зубы и отводит взгляд в сторону, словно то, что он хочет озвучить, ранит его самого. — Если бы не пытался придумать, что бы ещё такого вытворить, чтобы ко мне подкатить. Если бы не выпрыгивал из штанов в попытке обратить моё внимание на себя.       Антон сопит, нахохливается и безбожно краснеет оттого, как сильно бьют его слова. Чертовски уместные, но колючие настолько, что ярость встаёт в горле комом.       — И я не договорил. — Арсений делает шаг вперёд, смотрит, вскинув нос, и прожигает взглядом будто до самого мозга. — Как же ты заебал это всё делать. Заебал! — он повышает голос и толкает ладонями в грудь. — Делать вид, что изменился, что всё осознал и понял свои проёбы!       — Я не…       — Смотреть на меня щенячьим взглядом! Внимание привлекать — заебал! — Арсений возносит ладонь к крашеной голове, но сжимает руку в кулак и опускает, будто одёргивая самого себя. — Что у тебя на голове? Зачем это?!       Он отходит к двери, словно собирается удалиться, но в итоге разворачивается, стреляя очередным сердитым взглядом.       — Трогать меня заебал, когда я сплю!       Антон задыхается от недоумения, вновь краснеет, пытаясь припомнить, когда трогал Арсения последний раз: это было ещё в паучьем отсеке, ночью, когда казалось, что тот крепко спит. Антон уверен, что был осторожен в своих действиях и внимательно следил за реакцией. Да и не то чтобы сильно перешёл черту, касаясь только запястья и ладони.       Впрочем, лишь едва уловимая тень боли в чужой интонации подсказывает, что Арсения всё перечисленное ничуть не возмущает — наоборот, оно цепляет настолько, что теперь он пытается вывернуть это иначе, пристыдить. Похоже, Антон всё делал правильно. Да и ранее услышанные слова об ответном влечении заставляют наконец поверить в это предположение. Он делает шаг вперёд, и Арсений заметно напрягается.       — Пока ты бессмысленно ревновал меня к Славе, — рычит он, вновь вскидывая подбородок, словно пытается защититься от приближающегося Антона, — я узнавал все детали плана. И если бы ты включил мозги и думал не только членом, то тоже был в курсе!       — Да? — выдыхает Антон, подходя почти вплотную и вынуждая Арсения вжаться всем телом в дверь в попытке избежать контакта. — Если бы я не включал мозги, как ты говоришь… — он осматривает румяные щёки и шею, блестящий взгляд и высохшие от частого дыхания губы; не требуется долгий анализ, чтобы понять причину подобного внешнего вида, — то ты бы сейчас, — Антон мягко подаётся коленом вперёд, между Арсеньевых ног, и слышит громкий возмущённый выдох на ухо, — не упирался мне своим членом в бедро.       Арсений недовольно сопит, выгибается, словно неосознанно стремится податься навстречу, но бьётся спиной в дверь — уже явно в попытке себя контролировать.       — Заебал, — шепчет он, крепко цепляется пальцами за Антоновы плечи, то ли желая отстранить, то ли, наоборот, держа на месте. Антон упирается ладонями позади него, кончиком носа, едва касаясь волос за ухом, спускается ниже и вдыхает родной, давно знакомый и такой чертовски необходимый запах тела.       От Арсения не пахнет по́том, его одежда свежая, но аромат кожи, не перебитый отдушками городских гелей для душа — живой, тёплый — начинает понемногу сводить с ума. Ярость ещё плещется где-то на поверхности, смешивается с желанием прижаться, придавить, впечатать в себя и начертить свои границы. Вот это всё — от кончиков кудрявых волос, каждый миллиметр тела и до самого низа — принадлежит Антону.       Арсений рычит, толкает ладонями в плечи, всё-таки вынуждая отступить на пару шагов, смотрит безумным взглядом в лицо и дышит так, что грудь заметно вздымается. Сейчас Антон даёт ему выбор, а себе — время осознать происходящее и то, что может случиться в следующее мгновение. И Арсений имеет все шансы вновь сбежать из комнаты, наверное, в последний раз, чтобы поставить жирную точку в разговоре.       Но он этого не делает. Теперь его борьба становится очевидной, читается в вымученном выражении лица, и, кажется, он наконец решает сложить оружие.       Он стремительно приближается, вжимается всем телом, грудью, собой в Антона, обхватывает пальцами затылок и отчаянно целует.       Антон был готов. Он ждал этого, кажется, целую вечность, каждый раз, когда Арсений задерживал на нём взгляд или во время приватного дружелюбного разговора. Сейчас, правда, это случается в иной атмосфере, и эмоции накалены настолько, что отвечает он агрессивно, впивается в Арсеньевы губы, кусает и хватается ладонями за лопатки, прижимая к себе. Арсений, впрочем, тоже не нежничает, а целует быстро, грубо, оттягивает волосы на затылке, словно пытается захватить их в кулак. Так, как хватал раньше, но сейчас будто злится, что не получается, оттого и вымещает негодование на Антоновых губах и языке.       Он толкается, вынуждая врезаться ногами в тумбочки позади, и Антон толкает в ответ, отрывая от себя и направляя в сторону. Арсений, ввиду небольшой площади комнаты, спотыкается о край своей кровати, но не пытается устоять, а садится и смотрит снизу вверх — призывно, одним взглядом требуя продолжения. Понимание происходящего начинает стремительно ускользать, оставляя вместо себя лишь полыхающий огонь, в котором, кажется, добровольно горят оба.       Антон откидывает Арсения на спину, нависая сверху, слышит, как тот торопливо сбрасывает ботинки за его спиной и те летят на пол, смотрит на вытянувшуюся шею, в глаза, и спрятанные за молчанием слова гремят сильнее тысячи фраз. Колени Арсения по обеим сторонам, ладони на шее, что тянут ближе, и все движения, рождающиеся в это мгновение, становятся слишком знакомыми, привычными, повторенными бесчисленное количество раз. Антон вжимается губами под челюстью, там, где навстречу бьётся учащённый пульс, жадно спускается ниже, по кадыку, к ключицам; кусает и лижет, вызывая жаркие, на грани стона, выдохи сверху.       Он трётся животом о ширинку на Арсеньевых штанах, и первый стон оказывается заглушен сжатым кулаком. На задней стороне шеи остаётся только металлическая ладонь, мгновенно нагретая Антоновой кожей — его почти лихорадит, тело горит, требует немного прохладного воздуха, а пальцы дрожат. Антон цепляется за талию, сжимает, собирая ткань водолазки мелкими складками, и тянет её наверх. Приходится отстраниться, сесть на пятки, чтобы помочь её стянуть, и даже гигантский перерыв в близости не стирает из памяти необходимость быть осторожнее с левой рукой.       Арсений откидывается обратно на спину, тяжело дышит и кусает губы, словно в нетерпении. Не говоря ни слова, он цепляет низ Антоновой сорочки, и Антон, не расстегивая пуговицы, снимает её через голову, отбрасывая на соседнюю кровать. Летят и ботинки к уже валяющейся на полу паре, и он наконец располагается удобнее, нависает сверху на вытянутых руках и скользит взглядом по покрытой испариной груди.       Кажется, если сейчас проронить хоть слово, всё наваждение развеется, исчезнет как по щелчку, и Арсений, что смотрит с вызовом, одним взглядом магнитит к себе и выгибается, тут же передумает. Поэтому Антон вновь льнёт к губам, встречает податливые, распахнутые, сталкивается с ловким языком и жмётся ближе — кожей к коже, грудью к груди.       Одной рукой он держится за бедро, где ткань брюк, кажется, натянута до предела, второй пытается ухватиться за изголовье кровати, чтобы отстраниться от губ и перейти к не менее привлекательным частям тела, натыкается на сырую махровую ткань и поднимает взгляд. С влажным звуком он отрывается от Арсения, вновь садится на пятки и смотрит на висящее на изголовье полотенце, затем — в лицо под собой и спускается взглядом к выпирающей ширинке.       Арсений повторяет его маршрут, на дне зрачков отражается понимание заминки, и он ведёт бёдрами вверх, намекая, даже требуя — и вновь без единого слова. Антон шумно выдыхает, испытывая высшую степень удовольствия от открывшихся возможностей. Арсений недавно был в душе — мокрое полотенце тому доказательство, — и не существует никаких преград, чтобы заставить его стонать громче и выгибаться сильнее, кроме, конечно, всё ещё надетых штанов. Поэтому Антон воодушевлённо хватается за пуговицу, тянет ширинку вниз и помогает от них избавиться — сразу вместе с трусами.       Член упруго качается в воздухе, мажет головкой по низу живота, и Антон невольно облизывает губы, наслаждаясь видом, о котором почти успел забыть. Он быстрыми поцелуями спускается по груди и животу, что сейчас кажется непривычно впалым, с сухими мышцами, но тот всё ещё принадлежит Арсению, и в этот же момент Антон начинает любить каждую незнакомую ему деталь. Он проходится губами по выпирающей косточке сбоку и наконец переходит к дёрнувшемуся в воздухе члену.       Взгляд Арсения сверху — потемневший, оказавшаяся на затылке рука — требовательная, и Антон, не выжидая больше ни секунды, придерживает член у основания и направляет его в рот. Второй рукой он сжимает бедро, раздвигая ноги шире, и опускается до своего предела, размазывая слюну по длине. Арсений жарко выдыхает, вновь пытается сжать волосы на затылке, недовольно рычит и просто давит, утыкаясь головкой в горло.       Антон жмурится и задерживает от неожиданности дыхание, но расслабляется, позволяя себя направлять. Он скользит языком до самого верха, по уздечке и вокруг головки, а после очередного громкого выдоха Арсений дёргает бёдрами, давит рукой и срывается, начиная ритмично вбиваться и буквально трахать в рот так, что слюна собирается в уголках губ, а дыхание сбивается. Антон смотрит вверх, встречается с голодным взглядом и понимает, что ни о какой нежности сейчас не может быть и речи. Он не знает, как долго Арсений живёт без секса, но сейчас, чувствуя каждое жадное движение и слыша сдавленные, срывающиеся с губ стоны, кажется, что примерно всю жизнь.       И он позволяет Арсению руководить этим процессом, позволяет давить на затылок и бодро скользить головкой по нёбу, пока не закашливается от очередной попытки углубиться. Он с силой сжимает бедро, отталкивается и отстраняется, пытаясь отдышаться. Собственное возбуждение уже искрит в кончиках пальцев, а член больно упирается в ширинку, и Антон расстёгивает и её, и пуговицу, замечает, как Арсений заворожённо наблюдает за каждым его действием, и внезапно теряется, ведь вариантов остаётся не так много. Сейчас, когда тот лежит под Антоном на спине, с раздвинутыми ногами, раскрасневшийся и возбуждённый до предела, больше всего на свете хочется втрахать его в эту постель и заставить срывать голос от каждого движения. Так, как они делали это раньше, как после двухнедельной командировки, когда пришлось чинить сломанную тем же вечером кровать. Сейчас перерыв был слишком долгим и слишком эмоциональным, чтобы безболезненно задушить в себе это желание.       Арсений, видимо вновь читая все Антоновы мысли лишь по выражению лица, поднимается на локте и выдвигает ящик тумбочки, а затем Антону в грудь прилетает на вид новый бутылёк с лубрикантом. Кажется, что его использовали всего пару раз — Антон осматривает его со всех сторон, читает надписи, понимая, что Арсений приобретал его уже здесь, а не привёз с собой, и вдруг краснеет от возмущения, мгновенно рисуя картинки того, как он мог использоваться.       Ревность вновь горит в венах, Антон быстро переводит взгляд на глаза, что смотрят на него в ожидании, прокручивает варианты одного и того же вопроса, что вертится на языке — один хуже другого, — и наконец говорит:       — Презервативы есть?       Естественно, совсем не это его интересует больше всего, но Арсений не идиот, Арсений обязательно поймёт скрытые слова, что Антон так и не решился озвучить. Ведь за годы вместе, когда удалось адаптироваться к новой жизни и сдать все необходимые анализы, появилась возможность отказаться от контрацепции. Сейчас, когда мысль о возможных связях Арсения — господи, прямо здесь, в бункере! — стала почти оправданной, Антон больше не может вернуться к незащищённому сексу.       Арсений переступает на локтях для собственного удобства, чтобы задержать взгляд сначала на лубриканте, затем — на Антоновом лице, а потом откинуться на спину и тяжело вздохнуть.       — Это для дрочки, — хрипло говорит он и прокашливается. — А не то, о чём ты подумал. — Он даже закатывает глаза, словно то, о чём подумал Антон, к реальности не может иметь никакого отношения.       — Она для анального секса. — Антон подносит бутылёк той стороной, где видно название и назначение смазки, ближе к арсеньевскому лицу. — Слушай, это твоё дело, но...       — Не пизди, что тебе плевать, — огрызается Арсений и отталкивает Антонову руку обратно. — Но я не совсем ебанулся, чтобы сейчас не использовать презервативы, если бы у меня был секс с другим.       Антон хмурится, поверженно опускает плечи, ссутуливаясь, и всё крутит в голове услышанное, пока довольная улыбка невольно не расползается по лицу. Он вновь нависает над Арсением и заглядывает в скептически сощуренные глаза, произнося:       — За всё это время не было?       — Нет, — на выдохе отвечает Арсений. Он тяжело сглатывает и поджимает губы, словно не хотел бы делиться этой информацией, но в данной ситуации это действительно было бы неправильно — и оба это понимают. — А у тебя? Антон наклоняется к его шее, ведёт носом за ухом, вдыхая концентрированный запах тела, и шепчет:       — Нет. Не мог ни о ком другом даже думать. Арсений толкает ладонью в грудь, сопит недовольно и смотрит — так же, выдерживает паузу, словно подбирая слова, и наконец говорит:       — Меня это не трогает.       Антон усмехается, замечая, как после его слов по Арсеньевой груди разбегаются мурашки, а соски твердеют. Он сколько угодно может пытаться уколоть очередным высказыванием, но его тело говорит об обратном; то, что они уже занимаются сексом, говорит об обратном.       Одной рукой Антон откидывает крышку лубриканта и, выдавливая немного на пальцы, растирает большим, чтобы согреть. Он вновь наклоняется к лицу, ведёт губами по колючей щеке, к уху, по шее, оставляет на ней влажный поцелуй и, запуская руку между Арсеньевых ног, произносит:       — Ты пиздишь.       Арсений тихо ахает, когда пальцы проходятся между ягодиц, надавливают на анус, пока не проникая, лишь с намёком очерчивая давно знакомую территорию.       — Осторожнее, — сквозь зубы говорит он, отворачиваясь лицом к стене, будто пытается скрыться от внимательного взгляда.       Антон проникает пальцем, прокручивает кисть, погружаясь глубже, вжимается губами в бьющийся под кожей пульс и прикусывает кожу. В Арсении оказывается довольно узко, когда в ход идёт второй палец, и при таком раскладе действительно маловероятно, что он мог заниматься сексом в последние дни.       Арсений шипит, ёрзает под Антоном, а когда пальцы намеренно давят на простату, замирает и жмурится, прикусывая кулак.       Возбуждённый и податливый, всё ещё напряжённый, но послушно принимающий в себя пальцы для растяжки — от такого Арсения в ушах шумит пульс, а кожа горит. Антон надышал ему в шею до капель пота, но тот даже не пытается возмутиться; наоборот, вытягивается, выгибается навстречу, не оставляя между телами пространства, и сдавленно стонет сквозь зубы.       — Такой узкий, — шепчет Антон, касаясь губами уха, и Арсений вновь рычит от возмущения, почти вибрирует и дышит часто и громко.       С проникновением третьего пальца возникают сложности, Арсений шипит и бьёт кулаком в плечо, но каждая его реакция на манипуляции оказывается во внимании Антона. Он терпеливо тянет мышцы, отвлекая поцелуями в ключицу и шею, второй рукой перебирает уже влажные волосы, носом трётся о щёку и ухо — максимально внимательный, осторожный.       — Почему смазка для анального секса? — спрашивает Антон между делом.       — Я заказывал обычную, — рвано отвечает Арсений. — Но привезли такую.       Антон хмурится, бездумно щекоча кончиком носа линию челюсти, и со смешинкой в голосе наконец произносит:       — Журавль... придурок.       — О нём сейчас думаешь?       — О тебе, конечно, — улыбается Антон, отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза. — Как ты прячешь смазку в полотенце и дрочишь в душе.       — Почему не рассматриваешь вариант. — Арсений жмурится, когда третий палец наконец входит до конца почти без сопротивления, и жарко выдыхает, — что я дрочил здесь, пока ты спишь.       — Ещё лучше. Жаль, я не проснулся.       — И что бы ты сделал? Готов поспорить, лежал бы тихо и ждал, пока закончу.       — А потом дрочил бы на то, что имел удовольствие слышать.       — Ты мерзкий.       — А то ты не знаешь, — усмехается Антон, оставляя поцелуй на сморщенном носу, и отстраняется, вытаскивая пальцы и наблюдая за тем, как мышцы ануса неохотно закрываются вслед за ними.       Он выпрямляется и наконец избавляется от оставшейся одежды, садится между широко расставленных ног и забирает протянутую подушку, размещая её под Арсеньевой поясницей. От вида на любимое тело, что сейчас наконец обнажено и ждёт его касаний, хочется громко выть. Но Антон только закусывает губу и размазывает густую каплю смазки по члену, краем глаза замечая, как Арсений неотрывно следит за каждым его действием.       — Нравится? — хмыкает он, нависая сверху и упираясь одной рукой в подушку у Арсеньевой головы, а второй направляя член между его ягодиц.       — Заебал, — сердито говорит Арсений и вновь пытается зарыться пальцами в волосы Антона, притягивая его ближе к своему лицу.       И Антон наконец убеждается в том, что Арсения действительно цепляли все попытки, все искренние слова и взгляды, что он кидал. Ему они нравились и нравятся сейчас. Всё то, о чём он в порыве злости говорил, — всё в точку, в самое сердце, где Антону, кажется, наконец нашлось место.       Он жадно целует в губы, куда его беззастенчиво и резко притягивают, и толкается головкой внутрь, в податливо расступающиеся мышцы. Арсений мычит в поцелуе, останавливая его, выгибается и сжимает пальцами Антоновы лопатки, собирая кожу мелкими складками. Он вытягивает шею, упираясь затылком в матрас, и мелко дрожит, пока член плавно погружается всё глубже.       — Он там закончится когда-нибудь? — сдавленно говорит Арсений, едва разжимая зубы.       — Сочту за комплимент, — выдыхает Антон ему в шею, на которой замечает неровными пятнами наливающиеся засосы. Чёрт, переборщил.       Наконец, он толкается до упора, вжимаясь в ягодицы, поднимается на ладонях и ловит дыхание Арсения, смешивая его со своим. Его брови дрожат, а глаза плотно закрыты, пальцы скребут по Антоновой спине, и Антон терпеливо ждёт первой возможности толкнуться снова — когда лицо под ним расслабится, а руки перестанут с силой щипать за кожу.       Но ничего этого не происходит, взамен ожидаемого согласия Арсений пинает пятками в ягодицы и сдавленно говорит:       — Ты там сдох?       Антон прыскает, опуская голову, считывает желание Арсения даже без взгляда ему в глаза — да, пожалуй, нежный секс сегодня не для них, не в этом настроении, несмотря на то, каким осторожным Антон пытается быть. Поэтому он отталкивается от кровати, хватается за Арсеньеву талию и, с оттяжкой врезаясь ему в ягодицы, слышит наконец несдержанный громкий стон. Наверное, именно он и оказывается тем зелёным светом, что срывает все замки у клетки с внутренними демонами, и Антон тоже срывается, начиная жадно вдалбливаться.       Арсений хрипит и стонет, кусает губы и распахивает глаза, смотря Антону прямо в душу, и хватается обеими руками за изголовье кровати, что крайне опасно начинает скрипеть от каждого рывка. Звуки смешиваются между собой, наполняя крохотную комнату, и кажется, что каждый проходящий мимо может без труда их услышать. Но огонь, что горит в Арсеньевых глазах, что наверняка отражается и в Антоновых, сжигает напрочь любую мысль о неловком обнаружении.       Антон вбивается безжалостно. В мышцах сладко тянет от удовольствия, от каждого движения, от стонов, что проходятся по ушам. Арсений мечется в постели, выгибается навстречу и срывается на хрипы. Он этого ждал — Антон точно знает; никто другой за всю жизнь не был так отзывчив к его напору. Поэтому он тормозит, только чтобы встать на уже помятой постели удобнее, ухватить Арсения под коленями и прижать ноги ему к груди.       Арсений смотрит с вызовом и каким-то едва уловимым восхищением одновременно, пытается отдышаться и сжимает в кулаки простыню, чтобы в следующий момент вновь несдержанно застонать от возобновившихся движений.       С каждым шлепком о его ягодицы Антон чувствует приближение оргазма, жмурится и трясёт головой, пытаясь его отогнать, отвлечься на что-нибудь, но нестихающие стоны распаляют всё больше.       Пока Арсений не отталкивается ногами, чтобы пихнуть пятками в грудь и остановить, а затем хрипло говорит:       — Садись.       Антон послушно садится, спуская ноги на пол, хватает Арсения за бёдра, когда он забирается сверху, и скользит раскрытыми ладонями к ягодицам. Он сжимает и мнёт их, направляя ближе к себе, туда, где член тяжело дёргается и требует вернуть ему внимание. Арсений, помогая себе рукой, плавно опускается и, прикрывая глаза, выдыхает. Его ресницы дрожат, кудри растрепались, губы покраснели и припухли от укусов, а засосы на шее стали заметнее и вызывают стыд своим появлением. Антон откидывается затылком в стену, жмурясь и чувствуя первые арсеньевские движения. Пальцы одной его руки, горячие и влажные, крепко цепляются за шею; второй, уже остывшим металлом, хватают надплечье. Арсений наращивает темп, трётся членом об Антонов живот и жмётся щекой к щеке.       Толкаясь навстречу, Антон вжимает его в себя, сдавливая пальцами изгиб бёдер, и сам уже не сдерживается от хриплых стонов. Оргазм отступил лишь ненадолго и теперь с новой силой приближается, накрывая мощной волной с головой. Антон выгибается, дыхание сбивается, Арсений отталкивается ладонью от его груди, а в напряжённый живот ритмично бьётся его кулак.       В последний раз с силой сдавив бёдра и опустив Арсения на член до упора, Антон кончает, роняя несдержанный стон сквозь зубы. Он смотрит из-под ресниц на раскрасневшееся лицо напротив, на напряжённое плечо, дёргающееся от быстрых движений рукой, закушенные губы, что манят вновь их коснуться, и наконец чувствует горячие капли на своём животе. Арсений дрожит, опуская голову, замедляется, а мышцы ануса, растянутые вокруг основания члена, ощутимо пульсируют.       Антон расслабленно прикрывает глаза, разжимает пальцы, что продолжали держать ноги Арсения, и ведёт взмокшими ладонями вверх-вниз по бёдрам. Давно не случалось таких оргазмов, после которых не хотелось бы закрыться от всего мира и винить себя во всех грехах. Из-за таких мыслей Антон и дрочить стал крайне редко, только когда совсем уже ехала крыша.       Но сейчас… сейчас всё иначе. Уже и забылось чувство эйфории после секса с человеком, любимым человеком. И что там дальше — неизвестно, но в этот момент, в крохотной комнатушке где-то глубоко под землёй, ему бесконечно хорошо.       Арсений вздыхает, тянется в сторону, судя по шуршанию вытирая руку о постель, и на дрожащих ногах поднимается, со звуком выпуская из себя Антонов член.       — Щас потечёт, — хмыкает Антон, расслабленно расползаясь по кровати.       — Восторг, — недовольно бубнит Арсений и гремит ящиком тумбочки. Он достаёт из упаковки пару сухих салфеток и бросает их в сторону Антона, а следующими вытирает уже себя.       — А-арс? — тянет Антон, не дёрнувшись, хотя вытереть сперму с живота стоит как можно скорее. Но сил нет даже пальцем пошевелить, а из очевидных желаний остаётся только одно — разговорить Арсения и понять, что они будут делать дальше. Но Арсений молчит, лишь сопит недовольно и с невиданным ранее упорством вытирается. — Ну Арс?       — Что ты хочешь? — Арсений поднимает сердитый взгляд, и с алеющими засосами на шее, наверняка ещё хранящими тепло Антоновых губ, он тут же теряет всю серьёзность.       — А, ты и дальше будешь себя так вести? — хмыкает Антон и наконец находит в себе силы отлипнуть от стены. На ватных ногах он поднимается с кровати, парой небрежных движений вытирает салфетками живот и подходит ближе. Арсений делано закатывает глаза.       — Не придавай большого значения импульсивному сексу.       Антон изо всех сил сдерживает рвущуюся наружу колкость, ведь Арсений не знаменит подобного рода поступками — все его партнёры так или иначе имели в его жизни особое место; разговор о бывших однажды уже заходил. Да и тот факт, что за полгода разлуки он не имел ни с кем близости, о многом говорит. Поэтому Антон лишь качает головой, поднимает руку и большим пальцем касается напряжённой скулы. Арсений отстраняется, хмурится и напрягает губы. Он возвращает внимание салфеткам, комкает их в руке и разворачивается на месте, поднимая упавшее на пол полотенце.       — Лучше приму душ.       Антон послушно пропускает его мимо себя к шкафу и, только когда Арсений, уже одетый и собравшийся уходить, берётся за ручку двери, окликает:       — Арс? — Он не дожидается ответа, замечает лишь, как Арсений дёргает плечом и притормаживает в проёме. — Ты злишься не на меня, а на себя.       Он ничего не отвечает и хлопает дверью. Наверное, и сам это знает.

***

      Антон принимает душ чуть позже, тем самым давая Арсению немного пространства, а после этого берётся за работу, отвлекаясь до самого вечера. На самом деле он вовсе не загружает себя мыслями о поведении Арсения после секса, а наконец начинает верить в то, что всё может измениться в лучшую сторону. Наверное, действительно стоит дать ему немного времени, чтобы обдумать и случившееся в комнате, и собственные чувства, и не лезть со своим «щенячьим» взглядом.       Антон думает лишь о том, что после ужина стоит заглянуть к Журавлю и наедине упрекнуть его в выборе смазки для Арсения, которую кто как не он мог заказать из города, а также следует навестить и Лизу. И вовсе не для того, чтобы похвастаться успехами: Антон вдруг вспомнил, что забыл у неё уточнить не менее важные для него вопросы, касающиеся непосредственно её работы.       К ужину на Антона нападает приятная усталость в мышцах — пожалуй, сегодня физической активности для него было более чем достаточно. Он перенёс отремонтированную мебель по кабинетам, заменил пару стульев в столовой и даже заглянул на кухню, поэтому ужинать идёт со стойким ощущением приятного завершения вечера.       Однако в главном коридоре, где пересекаются все дороги бункера, стоит громкий шум голосов. Примерно ту же картину с общим сбором команды Антон уже видел, когда вернулся с поверхности после появления Сегбуза, только в тот день в стенах стояла почти гробовая тишина по сравнению с текущим галдежом, разносящимся из каждого угла.       — Сколько ещё ты собираешься сидеть на месте?! — Звонкий голос режет по ушам. Антон находит взглядом непривычно разъярённую и растрёпанную Лизу и подходит ближе. Сердце пропускает удар от вида на её блестящие яростью глаза.       — Мы не можем идти туда прямо сейчас! — таким же повышенным тоном отвечает ей Слава. — Мы не готовы, могут пострадать люди.       — Мы не можем больше ждать! — Лиза мечется, ходит из стороны в сторону, и Антон пытается протиснуться к ней через ближние ряды собравшейся толпы. — Мы уже опоздали, Слав! Если ты не пойдёшь, я пойду, многие другие пойдут и... — Она бегает взглядом по присутствующим. — Антон!       — Что происходит?.. — Антон вопросительно смотрит на неё, на Славу, благодаря высокому росту находит и нахмуренного Арсения неподалёку. Тот стоит, скрестив руки на груди, загруженный мыслями, кажется, до предела. Его взгляд растерянный, губы сжаты — Антон понимает, что дело пахнет пиздецом.       — Антон. — Лиза хватает его за локоть, сжимает, привлекая к себе внимание, и изламывает брови. Она выглядит испуганно, отчаянно, и Антон смотрит в ответ, ожидая следующих слов как смертельного приговора. — Они хотят стереть разум хелперов и перепрограммировать их. Это «Сегбуз 2.0». — В её глазах блестят слёзы. — Они уже это делают.