Сила Пустоши

      Тик-так.       Антону спокойно. Он дома, вокруг пахнет древесиной, в окно вихрем залетает морской бриз, а с улицы слышен крик чаек. Он активно клацает по клавиатуре, набирая текст, и нет сил остановиться, ведь история выходит такой наполненной, красочной. Ему даже не приходится обращаться к блокноту, который он исписывал во время похода на Пустошь — каждое слово, красивая метафора и диалог помнятся во всех подробностях в процессе создания второй книги.       Он слышит хлопок двери и голос Арсения, сообщающий о прибытии с работы, и с радостью топает в прихожую, чтобы встретить и крепко обнять...       Тик-так.       В лёгких не хватает воздуха. Кажется, Антон вот-вот задохнётся — что-то мешает вдохнуть полной грудью, всё тело будто сковано цепью. Жарко настолько, что хочется окунуться по голову в речку или хотя бы озеро, немного охладиться, убрать дурацкое головокружение.       Лопатки горят пламенем. Каждая клеточка тела пульсирует, в голове звенит, и хочется закричать — кажется, это Антону как раз удаётся, когда где-то в районе рёбер становится совсем невыносимо и боль разносится по мышцам.       Тик-так.       Антон снова дома. Он бредёт по знакомой улице, под ногами — разбитый асфальт. Где-то вдалеке лает собака, а над головой — затянутое паром серое небо. Окна многоэтажек грозно смотрят ему вслед, провожая, и что-то в этой картине вызывает смутные сомнения, непонятное чувство неправильности происходящего. Но ведь позади — его подъезд, через пару кварталов будет Серёжина мастерская, в сторону которой он уверенно направляется, а завтра они с Димой должны вновь лететь за Предел.       Он тянет скрипучую дверь на себя, и Серёжа встречает его приветственной улыбкой, сидя за своим столом. Они обмениваются рукопожатием, а за дверью, что ведёт в коридор, слышится голос Арсения — и Антон ждёт, когда сам Арсений выйдет к ним, чтобы его обнять...       Тик-так.       Жжётся примерно от лопаток до поясницы. Тело такое слабое, что не выходит даже пальцем пошевелить. Кажется, что его придавило гигантской плитой — горячей, многотонной. В ушах пульсирует, что-то в стороне скрипит, рассыпается мелкими деталями, и эти звуки бьют прямо по голове. Та кружится, как в самое тяжёлое похмелье, и в горле сухо, а язык прилип к нёбу.       — Поспи... — звучит голос как из-под толщи воды, будто знакомый, но у Антона совсем нет сил пытаться его идентифицировать.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Дурацкие часы. В воздухе пахнет лекарствами, и Антон морщится, трётся носом о что-то мягкое у лица — кажется, это подушка. Глаза разлепляются с большим трудом, высохшие, будто покрытые коркой. В горле по-прежнему сухо, и сейчас бы хоть капелькой воды его смочить.       Взгляд пытается сфокусироваться, но всё плывёт, никак не собирается в единую картину. Антон пробует нащупать рукой хоть что-нибудь, чтобы подняться, добраться до источника воды, наконец осознать себя в пространстве. Пальцы будто онемевшие, чужие, но удаётся коснуться своего лица, носа и сухих губ.       — Тих-тих. — Этот голос ему уже точно знаком. А затем в кружащемся пространстве Антон наконец видит лицо Арсения. — Не двигайся.       — Арс, — хрипит он и вновь морщится — кажется, пришлось потратить все силы на ответ. В горле режет. Похожее уже случалось, когда Антон несколько дней после ухода Арсения провёл в молчании, а затем пришёл в магазин и заговорил с кассиром. Тогда удалось прокашляться и вернуть привычный тембр, но сейчас подобный манёвр не удаётся — чувство, что что-то по-прежнему прижимает его к кровати, никуда не делось. — Дай вод-ды...       — Дам обязательно, только подожди немного, ты только проснулся.       Антон пытается проморгаться, свет вокруг неяркий, тёплый, исходящий откуда-то со стороны, но он всё равно бьёт по глазам, и Антон прекращает свои попытки, закрывая веки, однако теперь уже не уплывает куда-то в непонятную, ненастоящую реальность, а слушает звуки вокруг себя. Тик-так. Откуда взялись эти часы? Почему они звучат так громко и где он мог слышать их раньше?       Руки касается чужая — тёплая, мягкая, — она ведёт по предплечью до локтя и обратно. Антон вздыхает; Арсений рядом — не ускользающая тень из странных сновидений, а настоящий, и его наконец можно обнять, если бы не бесконечная усталость в мышцах.       — Арс...       — Тш-ш. Всё хорошо. Ты хочешь ещё поспать?       Антон морщится, не найдя в себе силы на ответ.       — Ладно, — тихо и как-то ласково говорит Арсений, продолжая гладить по руке. — Хочешь, поговорю я? Мне так много нужно тебе сказать.       Антон коротко угукает и даже пытается кивнуть — он не уверен, что получается.       — Ты меня так испугал, Шаст, просто пиздец. — Голос Арсения ломается, и он выдерживает паузу, прежде чем продолжить: — Помнишь, что произошло?       Воспоминания, словно разбитые на осколки, склеиваются с трудом. Антон помнит Виталю — неподвижного, навсегда отформатированного; — помнит Сергея Александровича — он никогда не представлял себе первую встречу с родителями Арсения, но эта, наверное, худшая из возможных; — помнит появление Сегбузов, пожар, Лизу... И вновь угукает.       — Все выбрались, — тут же сообщает Арсений. — Ребята вызвали хелперов ещё до того, как мы выбежали из здания, поэтому они прибыли быстро. Когда появились вы с Лизой... — он делает паузу, — мы сразу погрузили тебя и убежали. Честное слово, я думал, что сойду с ума.       Антон приоткрывает глаза, хмурится, ловит взглядом лицо Арсения на фоне всё ещё плывущей комнаты и раскрывает ладонь, что лежит у лица. Арсений вкладывает в неё свою, и Антон касается его кисти сухими губами.       — Я не знаю... не знаю, что делал бы, если бы ты не выжил, — сдавленно говорит Арсений, опускаясь лицом к скрещенным рукам, и Антон замечает его покрасневшие глаза, серые круги под ними и искусанные губы.       — Как долго?.. — хрипит Антон и не заканчивает свой вопрос, поскольку вновь хочется прокашляться, но совсем не получается.       — Ты был без сознания? Четыре дня. Точнее, иногда ты просыпался, и... это было тяжело. — Второй рукой Арсений гладит его по волосам. — Но вчера тебе начало становиться лучше, а спина уже заживает, и...       — Что там?       Антон ведёт глазами в сторону и тут же об этом жалеет — голова вновь начинает кружиться, и теперь даже лицо Арсения куда-то уплывает, переставая быть единственной статичной единицей во всё ещё непонятном окружении. Но не спросить он не мог, ведь тяжесть и невозможность пошевелиться волнуют его не меньше произошедшего за последние дни.       — Всё будет хорошо, Антон. Всё заживёт и будешь как...       — Новенький?       — Ну почти, — Арсений грустно улыбается и вздыхает. — Знаешь, самое идиотское, что я только в эти дни понял, как сильно боюсь тебя потерять. Я понимал это и раньше, но сейчас...       — Арс, — хрипит Антон, в очередной раз касаясь костяшек его руки губами.       — Дай договорю. Сейчас я ощутил это в полной мере и до усрачки испугался, что не успею тебе об этом сказать. Тысячу раз прокручивал в голове все слова, и всё равно не нашёл подходящие. — Арсений жмурится, становится каким-то до предела расстроенным, хрупким, и Антону ещё сильнее хочется его обнять — до хруста костей, впечататься навсегда, слиться, но мышцы всё ещё до противного слабые. — Я тоже тебя люблю. И я был придурком, когда думал, что у меня получится это подавить. Но у меня не было ни единого шанса. И я тоже виноват...       — Нет.       — ...Виноват в том, что между нами случилось. — Слова срываются с его языка будто неудержимо, будто он не озвучивал их слишком долго, чтобы сейчас продолжать молчать. — Я пытался добиться изменений в тебе претензиями, манипуляциями, вместо того чтобы спокойно сказать, что именно я от тебя хочу. Но, вообще-то, тебе и не надо было меняться, ты был крутым партнёром и многое мне давал, пока, не знаю, не бахнул кризис, который мы должны были пережить вместе. Нам следовало разговаривать, а не умалчивать обо всех загонах, которые появлялись. И в какой-то момент я подумал, что без тебя мне будет лучше, что ты удерживаешь меня на месте, не даёшь развиваться и идти дальше, но на самом деле... На самом деле это были отвратительные полгода, и я врал, когда говорил, что у меня всё прекрасно. Всё было просто ужасно, Шаст, и меня ломало, ни хуя не получалось, и валилось из рук. И в какой-то момент меня так сильно накрыло — я не понимал, что мне вообще делать с этой жизнью, как всё исправлять и куда идти. Ты не удерживал меня от новых впечатлений и открытий; ты был якорем, который не давал потонуть в шторм.       Ещё никогда Арсений не говорил о своих чувствах так открыто. Он умел демонстрировать их поступками, вниманием, и этого всегда казалось достаточно. Но услышать, понять его до конца — это какой-то новый уровень, который прежде был недоступен.       Антон вздыхает — и это опять даётся ему не без труда. Лежать на животе, как оказалось, все четыре дня, непросто, и мышцы кажутся затёкшими, требуют размяться, но он едва может пошевелить пальцами. И тратит немало сил, чтобы погладить костяшки Арсеньевой руки.       — Спасибо, — тихо говорит он. — Спасибо, что... рассказал, — горло совсем пересыхает, и Антон сдавленно кашляет, — и что был рядом. Все эти...       — Вот, сделай глоток, — Арсений второй рукой тянется в сторону, откручивает крышку у бутылки, зажимая её между коленями, и прислоняет горлышко к губам. Антон хочет осушить её до последней капли, но послушно выпивает совсем немного. Наверное, спустя несколько дней в бессознательном состоянии ему действительно стоит быть осторожным. — Я не знаю, можно ли тебе много сейчас.       — Арс, — зовёт Антон, а говорить уже оказывается чуть проще, — а мы где?..       Арсений, не прерывая контакта рук и шурша колёсиками по полу, отъезжает на стуле в сторону, и Антон вновь промаргивается, жмурится и наконец фокусирует взгляд.       В комнате полумрак, в углу виднеется несколько зажжённых свечей, а также — шкафы со стёклами, большой стол с хламом и висящие на крючках собранные механические конечности.       — У Поза.       — Чего?! — Антон вскидывает голову, всматривается в детали лаборатории, словно не может поверить своим глазам, и падает обратно на подушку, когда всё начинает идти кругом. — Четыре дня?..       — Да, он... С помощью хелперов мы отправили ему сигнал. Ребята в бункере оказали тебе первую помощь, а потом переместили сюда, и здесь уже удалось стабилизировать твоё состояние.       — Подожди, но как... — Антон хмурится. — У него же доступ на сутки.       — Ему пришлось задержаться. Потом с ним это обсудишь, хорошо? — Арсений улыбается и наклоняется, устало укладываясь щекой на край подушки. Кажется, последние дни он спал совсем немного — на белках его глаз полопались капилляры.       — А он где?       — Сейчас глубокая ночь, все спят.       — Чёрт, Арс, прости. — Антон вытягивает руку из пальцев Арсения и касается его щеки. — Ты тоже должен спать.       — Мы ждали, что ты скоро проснёшься, поэтому я не мог уснуть.       — Как будто все эти дни не мог, — грустно улыбается Антон.       — Не исключено.       — Сейчас поспишь тогда?       — Сейчас — да.       — Давай. Я тоже попробую.

***

      На самом деле, Антону удаётся уснуть почти сразу, как Арсений гасит свечи и уходит из лаборатории. Поначалу кажется, что это будет невозможно после четырёх дней в отключке и долгих часов сна. И Антон даже ловит себя на мысли, что ему не помешало бы посетить уборную, но быстро её отгоняет, понимая, что вряд ли ему это удастся. Потом он пробует размяться: шевелит ступнями, сгибает ноги в коленях, переходит на кисти рук и обнаруживает, что во вторую руку, на которую он не смотрит, вставлен катетер с капельницей. И когда он пытается повернуть голову, чтобы проверить — очевидно, в полной темноте не удаётся, — то от усталости просто вырубается.       А наутро чувствует себя гораздо лучше и живее, просыпаясь от звука открывающейся двери.       — Выглядишь неплохо. — Ещё заспанный и растрёпанный Дима заходит в лабораторию и включает свет.       — Рад тебя видеть. — Антон морщится и подносит руку к лицу, чтобы прикрыть глаза от светильников на потолке.       Кажется, сегодня сил становится чуть больше, и Антон уже без особого труда поворачивает голову, наблюдая за тем, как Дима подходит ближе и начинает проверять капельницу. Его лицо серьёзное, задумчивое, несмотря на ещё опухшие веки после сна, и видно, как быстро он включается в работу, со знанием дела вынимая катетер из руки и отодвигая стойку с капельницей к стене.       — Сегодня сам уже будешь себя кормить, лады?       — Поз, — вздыхает Антон и пытается приподняться на локтях. Спину стреляет непривычной тянущей и жгучей болью, и он падает обратно, растекаясь по кушетке.       — М?       — Спасибо.       — Пожалуйста, Антош. — Дима кажется неожиданно спокойным, будто смирившимся, принявшим друзей-идиотов, играющихся со смертью. — Сделайте так, чтобы больше такой хуйни не было.       А, нет, всё тот же Дима — Антон поторопился с выводами и теперь грустно хмыкает, готовясь услышать всё, что тот о нём думает.       — Заебался вас с того света вытаскивать, никаких нервов не хватит.       — Прости.       — Да хрен с тобой. — Дима машет рукой, натягивает перчатки и начинает осматривать спину. Он касается лопатки и, судя по звуку и едва уловимым ощущениям, снимает пластыри.       Антон морщится, пыхтит и сжимает зубы в попытке перетерпеть неприятные манипуляции. Страшно представить, во что могла превратиться его кожа — когда-то давно он видел фильм, в котором у главного героя были красные пятна и рубцы после сильного ожога. Теперь это Антонова реальность — и надо с этим как-то жить. Не хочется, правда, учиться любить своё тело таким, каким оно стало из-за собственной неосторожности и геройства, ведь и с предыдущей его версией у Антона были сложные отношения. Но, наверное, придётся смириться с косыми взглядами на пляже, когда они вернутся домой, и лучше бы подготовиться к этому заранее.       С другой стороны, был ли у него выбор, была ли возможность избежать этой травмы? Определённо нет — вероятность того, что Лиза бы выбралась из задымлённого, полыхающего здания в одиночку, равна примерно нулю.       — Всё плохо?       — Да нормально. Заживаешь, — говорит Дима куда-то в рёбра. — Если совсем будет невыносимо, вколем обезбол. Но ты и так уже из него состоишь, поэтому только в крайних случаях, окей?       — Мгм.       Разговор затихает — одновременно будто и сказать нечего, и накопилось так много всего, что неудобно разом вываливать это на Диму. Поэтому Антон ждёт, когда тот закончит с бинтами и какой-то обработкой, чтобы наконец спросить:       — Поз, как ты тут так долго?..       Дима вздыхает, снимая перчатки, кидает их в урну и приземляется на стул, на котором прошедшей ночью сидел Арсений. Теперь всё встаёт на свои места — каждый уголок этой комнаты Антону знаком, даже этот стул и тиканье часов в стороне: они всегда висели на стене. Более того, именно Антон их сюда принёс после одного из своих первых походов на Пустошь.       — Это, — Дима отводит хмурый, почти болезненный взгляд в сторону, — сложно всё. Я нарушил правила, дома нас ничего хорошего не ждёт. Хотя я знал, что не успею справиться за сутки, и был к этому готов.       — Прости, — изгибает брови Антон и вновь пытается подняться на локтях. Сейчас, чувствуя себя до предела виноватым, ему хочется сидеть и смотреть другу прямо в глаза, показать своё участие, а не расслабленно лежать на животе.       — Ты слабый ещё, лежи.       — Не могу, надоело, — пыхтит Антон, наконец упираясь локтями в кушетку, и пытается игнорировать тянущую боль в спине.       — Ноги спусти сначала, если сесть хочешь.       Он слушается, осторожно перекатывается на бок и впервые замечает, что прикрыт простынёй, а под ней нет ни одного слоя одежды. От неожиданности брови ползут вверх, зато фокус внимания переключается с боли на смущение, отчего к лицу тут же приливает румянец.       — Ты видел меня голым? — бубнит Антон, наконец спуская ноги и поправляя простыню. Голова вновь кружится, но уже не так сильно, как ночью, и упора на руки хватает, чтобы не завалиться обратно.       — Поверь, это не было моим заветным желанием, — хмыкает Дима и понимающе улыбается.       — А зачем это?       — Ты не хочешь этого знать.       — Пожалуй. — Антон морщится одновременно и от подкатывающей к горлу тошноты — то ли от голода, то ли от слабости; возможно, от всего одновременно, — и от возможных причин его наготы. — Ещё раз прости. За всё это.       — Мне рассказали, что случилось. Ты молодец.       — Я не думал, что всё так будет. Не хвали меня. — Антон виновато смотрит из-под бровей. — Лучше рассказывай, что там дальше.       — Да, я... в общем, я сразу понимал, что ничем хорошим это всё не обернётся. Надеялся, конечно, на лучшее, но вы же, блядь, по-другому не умеете. От меня требовалось только прибыть по первому зову — так я и сделал. И, по правде говоря, готовился к этому заранее.       — В каком смысле «готовился»?       — Рассматривал вариант, что не смогу вернуться обратно в город. С Катей обсуждали это — она, конечно, долго была в отрицании, но в конце концов смирилась.       — Чёрт, подожди, а она?..       — Она тоже здесь. С дочкой.       — И вы все вместе...       — И мы все вместе покинем страну, как только появится возможность, да. Жду от вас с Арсом помощи в адаптации взамен на то, что уже несколько раз отгонял от вас Костлявую — а она, знаешь ли, очень хотела вас обоих забрать.       — Господи, Поз, конечно, без проблем вообще! Да хоть живите у нас... у меня... сколько влезет.       От таких новостей Антон окончательно приходит в себя. Не то чтобы он в восторге от того, что другу придётся расстаться с родным домом, но он рад иметь возможность помочь адаптироваться, найти работу и не жить в комнате для беженцев, которую предоставляют в первые месяцы — конечно, он испытывает огромную благодарность стране за приём, но это был тяжёлый опыт.       — Я так понимаю, — Дима хитро улыбается и косится в сторону двери, — всё-таки у вас.       — Наверное. — Антон пожимает плечами, но его смущённая улыбка наверняка сдаёт его с потрохами. — Мы не обсуждали пока.       — Когда вы только прибыли, в самом начале, Арсюха другим был, а теперь... как раньше. Он, кстати, очень помогал тебя залатать. Носился как в жопу ужаленный, правда, но без него многое не получилось бы. Человек, которому похуй, так делать бы не стал.       — Да, мы поговорили. Надеюсь, удастся вернуть всё как было.       — Как было — не надо, надо лучше. Пообещай мне, — со всей серьёзностью говорит Дима. — Мне теперь придётся вас чаще видеть, и я не хочу больше сталкиваться с твоей кислой рожей.       — Обещаю, Димон, — смеётся Антон, — никакой кислой рожи.       Наконец, спустя долгие дни в напряжении, не считая тех, в которые Антон себя не помнит, он чувствует долгожданное умиротворение просто от нахождения старого друга рядом, его колоссальной поддержки и спасения жизни. Сколько раз Дима вытаскивал его, словами, действиями, удивительно вовремя подаренными устройствами, — уже и не счесть. Антон обязан ему жизнью и теперь искренне надеется, что у него получится достойно отплатить Диме за участие в его судьбе.       Дверь в лабораторию жужжит, открываясь, и на пороге появляется Арсений — вовсе не заспанный, а привычно бодрый, явно с пробежки, в футболке, спортивных шортах и с пульсометром на правом запястье. И Антон так отвык видеть его сияющее лицо, глаза, что смотрят не с сомнением или украдкой, а напрямую, мягкую улыбку на губах, что кажется, он всё ещё спит и видит свой температурный сон — только намного ярче, приятнее, в котором Арсений является ему не смазанной тенью и голосом издалека, а настоящим, живым и доступным.       — Сидишь, — коротко говорит он, осматривая Антона с головы до голых ступней. — Нужна помощь?       — Я обработал уже. — Дима поднимается с места и хлопает Арсения по плечу, проходя к двери. — Дальше он на тебе. Сходите в ванную пока, а я завтрак приготовлю.       Арсений провожает Диму взглядом, когда тот покидает лабораторию и закрывает за собой дверь, а затем подходит ближе.       — Ты бегал? — Антон ловит неуверенно протянутую вперёд руку и сжимает пальцы своими. Арсений будто теряется, смотрит куда-то в плечо, кажется желая обнять, но его представления о состоянии Антоновой спины гораздо полнее; Антон чувствует лишь перманентно тянущую боль.       — Да, погода хорошая сегодня.       — Как там обстановка? — Антон бездумно гладит костяшки большим пальцем, пока перед глазами флешбэками проносятся кадры пожара, убегающих вдалеке людей, а в груди всё стягивает от воспоминаний и пережитого страха.       — Спокойная, — грустно хмыкает Арсений. — Всё очень изменилось. Лиза со Славой хотели тебя навестить и всё рассказать.       — А ты не расскажешь?       — Я знаю поверхностно, не до того было. Мне тоже многое за эти дни надо наверстать. Пойдём?       Антон задумчиво кивает, но не успевает погрузиться в размышления о том, что могло измениться после пожара, ведь, когда ступни касаются пола, всё его внимание сосредотачивается на покалывании в мышцах и слабости в ногах. Одной рукой он держится за Арсения, второй — пытается прижать к себе стремящуюся упасть на пол простыню, и эта многозадачность становится настоящим испытанием.       — Держись за меня, я обвяжу, — говорит Арсений, отпуская руку, и, как бы Антон ни хотел сейчас казаться сильным, приходится прислушаться и перетерпеть мелькнувшее чувство стыда за собственную беспомощность.       — А твой отец где?       — Он тут, на дирижабле, не захотел оставаться в бункере.       — Он объяснил что-нибудь?       — Нет, мы... мы почти не говорили. — Арсений выпрямляется и жестом указывает обвить его плечи рукой. Он не придерживает за талию, что могло бы оказать лучший эффект для передвижения, а цепляется за кисть на своём плече и начинает идти. Довольно предусмотрительно с его стороны — сейчас краем сознания Антону хочется иметь как можно меньше контактов со спиной. — Только идиот не догадался бы, что мы с тобой далеко не в платонических отношениях. Он не идиот, а также не в восторге от этих отношений.       — Он знал тебя только ребёнком. — В Антоне вспыхивает возмущение, но он изо всех сил пытается его сдержать, чтобы не ляпнуть лишнего. — И ты практически...       — Да, чужой ему человек, который прожил жизнь без его наставлений и воспитания. Ничего бы не поменялось, если бы они были, но у него было бы больше поводов отрицать и злиться. Надеюсь, он однажды это поймёт.       — И вы поэтому не разговаривали?       — Не совсем. Конечно, он высказал мне своё мнение, и я отреагировал, наверное, слишком эмоционально в тот момент, но у меня было много других дел в последнее время, чтобы пытаться с ним что-то обсудить.       Вразвалку они наконец достигают ванной, и Антон вздыхает с облегчением, опускаясь на закрытую крышку унитаза. Мышцы тянет с непривычки, спину жжёт болью, а отчаяние давит так сильно, что плечи опускаются и хочется послать борьбу со своим телом куда подальше. Но ответственность за чужие труды вынуждает отогнать это желание и поднять взгляд на Арсения, который смотрит в ответ с сочувствием и бесконечной поддержкой.       — Не знаешь, как он планирует дальше действовать? — интересуется Антон, когда Арсений отходит к раковине.       — Думаю, учитывая, что он здесь, на дирижабле, он будет пересекать с нами границу. Серёга что-то говорил об этом, но я особо не слушал.       — Серёга? Он тоже тут?       — Да. — Арсений протягивает зубную щётку с горошиной пасты на щетинках. — Они пообщались. Кажется, даже нашли общий язык, — хмыкает он, не сводя внимательного взгляда с лица. Антон чувствует себя глупо, когда непослушными руками начинает чистить зубы, но, наверное, Арсений уже имел возможность видеть его в худшем из возможных состояний и, несмотря на это, всё равно смотрит с теплотой во взгляде, а прошедшей ночью даже говорил о любви.       — Ты тоже найдёшь, — едва разборчиво бубнит Антон.       — Буду стараться, — улыбается Арсений и заботливо протягивает пустой стакан, чтобы сплюнуть пасту. — Честно говоря, до сих пор не могу поверить в то, что он жив. Я ведь всю жизнь считал их мёртвыми.       — А что мама?..       — Как я понял, отец сам не знает, где она и жива ли вообще. Но как только выберемся, будем разбираться и искать. Если вероятность, что ей удалось покинуть Пустошь с группой беженцев…       — Арс. — Уже прополоскав рот и передав Арсению стакан с водой, Антон смотрит на него во все глаза. Видно, как на него давят не самые весёлые мысли, и Антон даже представить не может, каково это, когда вся жизнь буквально переворачивается, а те убеждения, в которых ещё недавно был железно уверен, рассыпаются в пыль. Его родители живы, и он никогда не задумывался о том, что может быть иначе, пусть и встреча с ними теперь видится несбыточной мечтой. — Мы пустим все силы на это по возвращении.       — Пусти свои силы на восстановление, — хмыкает Арсений и кивает в сторону зеркала. — Посмотришь?       Антон хмурится и тяжело сглатывает. Естественно, Арсений предлагает взглянуть на последствия ожога, и непринятие собственного тела, будто феникс, возрождается из пепла — после долгих лет и попыток себя полюбить, когда Антону, кажется, это даже удалось в присутствии любящего мужчины, сейчас он вновь чувствует себя в самом начале этого пути.       Но Арсений уже тянет его наверх за руку и подводит к зеркалу.       Помимо того, что лицо Антона выглядит помятым, болезненным и вовсе не привлекательным, отчего хочется отвернуться и в ближайшие дни избегать любые зеркальные поверхности, он также замечает красное пятно на надплечье, уходящее назад, и такое же — на боку. В груди давит, а жгучая боль будто увеличивается в размерах, когда глаза наконец видят масштаб.       — Не бойся. — Арсений стоит позади, одной рукой крепко держит за плечо, а второй вдруг гулко стучит где-то в районе лопатки.       Антон округляет глаза, не сразу осознавая, что этот звук издаёт его собственная спина, и медленно, по-прежнему в страхе обнаружить огромный ожог, волдыри или что-то хуже, поворачивается.       На лопатках, вдоль позвоночника и заканчиваясь у поясницы, будто неровным пятном на карте, которую не раз приходилось изучать, располагается извивающийся имплант. Он уже полностью готовый, закрытый прозрачным материалом, под которым знакомо переплетаются провода и блестят новые шестерёнки, и это выглядит одновременно привычно, пугающе и иррационально красиво.       — Это было необходимо, — говорит Арсений, сводя брови и внимательно следя за реакцией.       А Антон даже не пугается этих изменений, как это случилось с его первым имплантом и как было с Арсеньевым протезом. Ведь за последние сутки он почти смирился с мыслью об уродливых рубцах и бордовой коже, но то, что он видит сейчас, как аккуратно переплетаются детали механизма внутри него, очевидно выполненные рукой профессионала в своём деле, оказывается гораздо лучше всех его представлений.       — Я знаю, Арс. — Он поворачивается лицом к Арсению и заглядывает в глаза, ожидающие его вердикта: — Это очень красиво, спасибо.       Он обхватывает ладонями лицо с неуверенной улыбкой на губах, которую охотно сцеловывает несколькими короткими, быстрыми касаниями.       — Поверь, то, что я себе напредставлял, ни в какое сравнение не идёт с реальностью.       — Тебе нравится? — удивляется Арсений.       — Мне, — Антон вновь оборачивается и обводит взглядом спину, — нравится результат, но не то, какие причины за ним стоят.       При внимательном осмотре Антон понимает, что именно края импланта с заживающими корками от ран после вживления так болезненно стягивают кожу, а зудят наверняка оставшиеся небольшие ожоги за его пределами, что уходят в бока и спускаются к ягодицам; со временем они пройдут без следа. Удивительно, что в той стрессовой ситуации, в которой оказались и Арсений, и Дима, им удалось с таким вниманием подойти к работе — и более того, эту работу успешно закончить.       — Димон соединял провода, — с энтузиазмом в голосе, кажется наконец отпуская волнение, говорит Арсений и встаёт сбоку, указывая пальцами на отдельные участки импланта. — Где-то уже начался некроз, поэтому пришлось восстанавливать все связи. Вот, здесь, где больше всего деталей, и ещё тут. — Он очерчивает круги под лопатками и на пояснице. — Я добавлял декоративные элементы, когда он отдыхал. А Серёга сделал пластину из оргстекла.       Улыбка сама лезет на лицо, и Антон даже не пытается её сдержать — зачем, когда в очередной раз приходит понимание, какие невероятные люди его окружают. В носу вдруг начинает щипать, он отворачивается, опуская взгляд, и качает головой.       — Шаст? — слышится обеспокоенный голос Арсения, а сам Арсений встаёт напротив, обнимая его ладонями за щёки.       — Всё хорошо.       Не будет, а уже.

***

      Ещё какое-то время Антон проводит в ванной, пока не чувствует себя достаточно чистым и готовым появиться перед людьми. Правда, с минимальным набором одежды эта готовность даётся непросто, но приходится смириться. Арсений приносит нижнее бельё и штаны и даже помогает одеться, а затем, снова предоставляя собственную спину как опору, ведёт на кухню. Антон чувствует особое к себе внимание от всех присутствующих, но старается абстрагироваться, слушая разговоры Димы с Катей за столом, а когда заходит Серёжа, нарушая тихий бубнёж шумом тостера и довольным мычанием от потребления завтрака, становится совсем спокойно.       Будто и не было тех тяжёлых событий, будто сегодня — самый обычный день в компании близких людей, а впереди не маячит долгое восстановление здоровья и путь домой. Здесь и сейчас — комфортно, спокойно, тепло, и Арсений у плеча только усиливает этот эффект.       — Знаешь, что больше всего меня волнует? — после продолжительного молчания говорит Серёжа.       — М? — Антон, конечно же, заметил долгий задумчивый взгляд на его лице, и теперь ему не терпится узнать его причину.       — Какого хуя ты блондин?       Антон смеётся в тарелку с кашей, загребая её часть ложкой. Арсений прыскает, опираясь локтем о стол, чтобы податься вперёд и заглянуть ему в лицо, будто для очередной оценки нового образа. Дима внимательно смотрит из-под бровей, словно тоже испытывая интерес к поводу этих изменений, и только Катя по-доброму улыбается и бросает взгляд на Арсения.       — Просто так. — Антон пожимает плечами, не решаясь говорить о том, что это не было его выбором — он оказался лишь жертвой сумасшедшей идеи, которая, по правде говоря, действительно оказалась действенной. — Мне кажется, выглядит неплохо.       — И тебе нравится? — Серёжа обращается к Арсению и указывает тостом в сторону Антона.       — Нравится, — с улыбкой сообщает Арсений.       И Антон плавится от тепла в его голосе, понимая, что Лиза всё-таки была права — им был нужен этот цепляющий фактор, точка кипения, чтобы наконец появилась возможность поговорить и разрешить все вопросы. В тот день, правда, случился вовсе не разговор, но, по мнению Антона, хороший акт сближения, давший дорогу всему остальному.       К вечеру после продолжительного отдыха и дозы обезболивающего — всё-таки последствия вживления импланта дают о себе знать — Арсений предлагает выйти на свежий воздух, помогает перевязать торс бинтом и застегнуть сорочку, достаточно свободную, чтобы та почти не касалась кожи. И во всех его действиях Антон видит эту бесконечную заботу — как результат пережитого стресса, когда казалось, что жизнь любимого человека висит на волоске. Конечно же, он вспоминает себя пять лет назад, когда не мог отойти от Арсения и всё рвался помочь, уберечь от лишних нагрузок и минимизировать трудности периода восстановления. Наверное, сейчас Арсений испытывает похожие чувства, и Антон даже не пробует брыкаться, позволяя помочь даже тогда, когда, кажется, он справился бы и сам.       Мышцы, например, в процессе передвижения по дирижаблю, понемногу привыкают к нагрузкам, и идти становится уже проще, но Антон всё равно держится за плечо Арсения — а ещё это приятно, ведь есть возможность лишний раз коснуться и прижаться к его боку. И Антон понимает, что никуда эта возможность больше не денется, но он так долго без неё жил, что теперь хочет насладиться этим сполна за все месяцы отсутствия Арсения рядом.       — Слушай, а где Поз так припарковался, чтобы не привлекать внимания? Арсений улыбается, спускаясь по лестнице, и, только открывая дверь наружу, говорит:       — Если хочешь спрятать дерево, спрячь его в лесу.       Выходя на улицу, Антон с удивлением осматривается вокруг. Прежде ему не встречались кладбища дирижаблей — более того, он и не думал их искать, — а теперь перед ним огромное, бескрайнее. Невозможно оценить его размеры из-за повсюду брошенных маленьких и больших дирижаблей; одни будто сброшены в кучу, другие — стоят по отдельности, и Антон с удовольствием обошёл бы его от края до края, будь у него чуть больше сил и, конечно, времени.       Солнца не видно, оно наверняка уже коснулось горизонта, и на небе сгущаются сумерки, постепенно погружая гигантское поле во мрак за отсутствием других источников света. Арсений ведёт к хвосту дирижабля и усаживается прямо на траву, жестом подзывая опуститься рядом.       — Мы стараемся не выходить днём, — сообщает он, перемещаясь, чтобы усесться между Антоновых ног, спиной к груди. Антон тихо фыркает ему в плечо, обнимая, и крепко прижимает к себе, едва сдерживая рвущийся наружу довольный крик — можно, можно, можно!       — Почему?       — После нашего вторжения... патрульных стало больше, и днём теперь передвигаться небезопасно — они прочёсывают всю округу в поисках тех, кто проник на базу. Ночью риск быть обнаруженным меньше.       — Звучит отстойно.       — Оно и на деле так. — Арсений грустно хмыкает, оборачивается и трётся носом о щёку, отчего у Антона никак не получается сдержать довольную улыбку. — Но в остальном... Сегбузов больше нет.       — Что?! — Антон отстраняется, чтобы заглянуть в лицо и понять, не является ли сказанное шуткой. По широкой улыбке Арсения становится ясно — это чистая правда. Во всяком случае, Арсений в этом убеждён. — Как это?       — После пожара, — он переводит взгляд на темнеющие под вечерним небом дирижабли, — у них произошла деактивация. Это связано то ли с удалением информации, то ли со сгоревшим сервером, но... если честно, не знаю, я не вникал, но теперь каждый — груда металла. Включая тех, кто стал автономным. Хочу расспросить Лизу подробнее, когда она прибудет.       — Так странно... Получается, передвижение по Пустоши стало более безопасным, если не считать диких животных, но при этом на смену Сегбузам пришли патрульные дирижабли?..       — Вот такая ротация.       — Я ещё думал о том, что всё это как будто было зря. Я понимаю, что тот день многое изменил, и ребята... сделали то, что хотели. Получается, на какое-то время страх Сегбузов пропадёт? Пока не восстановят базу, да? Но ведь... — Голос срывается, и Антон тяжело сглатывает, пытаясь перебороть засевший в горле ком. — Мы вернулись, чтобы спасти Виталю. Нет, всё было не зря. — Мысли путаются, но Арсений даже не пытается перебить, поэтому Антон беспрепятственно продолжает попытки их сформулировать. — Я имею в виду, что мы прибыли сюда зря. У нас не получилось его спасти.       — Я знаю, да, — тихо говорит Арсений, когда Антон замолкает. — Я тоже думал об этом и пришёл к тому, что Виталя, наверное, был бы рад узнать, что мы это остановили. Что мы всё-таки пришли, что другие не пострадают и его семья будет в безопасности.       — Но как долго?       — Не знаю. Учитывая, что у них больше не будет ведущего инженера, а также информации о разработках... Может, однажды они и найдут способ, а может, всё вообще изменится — кто знает; может, когда-нибудь люди будут жить свободно, так, как живут в других странах. Но у нас двоих недостаточно сил на это повлиять. Когда-нибудь всё изменится — это точно, не может же всегда так быть.       — С каждым годом будто хуже и хуже.       — Что-то уже изменилось, и я бы не сказал, что стало хуже. Они будто в панике, не находишь? Может быть, это и есть тот самый переломный момент?       — Ты мыслишь слишком позитивно.       — Если во всём видеть негатив, Шаст, не заметишь, как мир вокруг тебя изменился, а ты застрял в точке невозврата. Поэтому давай просто побудем обычными людьми со своей обычной жизнью и будем строить её по мере наших возможностей.       Убеждение, которое жило в Антоне уже давно, вновь подтверждается. Арсений — луч света во мраке, не дающий потонуть, каждый раз вытягивающий наружу и заставляющий идти дальше, верить в лучшее, даже если сил не остаётся. И Антону хочется от всей души врезать самому себе за то, что однажды позволил ему уйти. Больше такого не повторится.       Позади слышится скрип входной двери дирижабля — видимо, к вечеру кто-то тоже решил подышать свежим воздухом, — и Антон оборачивается, всматриваясь в крупный силуэт. А когда наконец распознаёт его владельца, приосанивается, отодвигаясь от Арсения, пока тот не удерживает за руку.       — Расслабься, пусть привыкает.       — Не думаю, что твой отец так быстрее смирится с твоим выбором.       — Ничего плохого мы тут не делаем, просто сидим, — говорит Арсений спокойно, ровно, заставляя отогнать появившееся напряжение в плечах, и Антон неуверенно придвигается обратно.       — Чувствую себя подростком, которого палят предки за чем-то непристойным.       — А ты не подросток, поэтому даже не думай переживать на этот счёт.       — Ты же не способствуешь вашему сближению, — цокает Антон, позволяя Арсению схватить себя за руки, будто марионетку, и обвить их вокруг живота.       — Всё будет хорошо.       Антон укладывает подбородок на его плечо, вздыхает и пытается расслабиться, вслушаться в стрекотание насекомых вокруг и впитать свежий запах природы. Получается плохо, ведь позади всё ещё слышатся шаги, доносящиеся из стороны в сторону — наверное, после целого дня пребывания внутри дирижабля действительно хочется немного прогуляться. Более того, сегодня Антон впервые встречает Сергея Александровича, и ему даже становится его немного жаль. Судя по всему, за последние четыре дня Арсений не был ни для кого хорошим собеседником — и его тоже можно понять, — поэтому Антон, несмотря на своё отношение к бывшему военному инженеру, благодарен Серёже за его нахождение на борту, если тот действительно нашёл с Сергеем Александровичем общий язык.       — А Серёга, получается, тоже с нами полетит?       — Очевидно, — хмыкает Арсений. — Теперь мы... будем не одни. Всех забрали.       Антон отводит хмурый взгляд в сторону.       — Не всех.       В город они так и не попали — наверное, это действительно не было возможным в их ситуации. Прижившись в другой стране, Антон со скрипом смирился с мыслью о том, что он больше не увидит родителей, но надежда, пусть и неявная, всё равно теплилась, когда они пересекали границу.       И теперь — господи, в самом деле — все поставленные цели, все крохотные мечты оказались разбитыми вдребезги. На восстановление отношений с Арсением Антон даже не рассчитывал, поэтому он старается держаться за это, чтобы совсем не впасть в отчаяние. Хоть что-то хорошее этот тяжёлый путь привнёс в его жизнь.       Арсений разворачивается на месте, сгибая ногу в колене, чтобы оказаться лицом к лицу, берётся за руки и с сочувствием заглядывает в глаза. Антон не может остановить на нём свой взгляд — словно если он это сделает, это сломает его окончательно.       — Перед тем как покинуть город, Серёга с ними разговаривал, — начинает Арсений, и Антон замирает, рассматривая травинки в стороне. — Они в курсе всего, сразу всё поняли, когда ты пропал и... оставил деньги с продажи квартиры.       — Мгм.       — И они не обижаются. Наверное, было бы лучше, если бы ты услышал это от них напрямую, но сам понимаешь. Может, тебе будет легче, если ты будешь это знать.       — У них всё хорошо?       — Да. Всё хорошо.       Антон рвано вздыхает, в горле саднит, но Арсений прав — ему действительно становится немного легче. Наверное, было бы неправильно рассчитывать, что родители помчатся за ним в неизвестность, нарушат правила и законы. Он сделал свой выбор — они сделали свой. И эта схема должна работать на взаимном уважении выбора обеих сторон.       — Спасибо, что сказал. — Антон наконец смотрит Арсению прямо в глаза и натягивает благодарную улыбку.       Арсений дарит ему ответную и приближается, касаясь его лба своим. И наверное, все эти падения, все пройденные испытания и трудности стоили возможности наконец разделить минуты спокойствия с человеком, для которого бьётся Антоново сердце.