Свадебный переполох, или В чем нельзя ограничивать женщин

      Когда все торжественно расселись вокруг стола, главная заводила наша, Евстолия Евграфовна (для своих тётя Толя), печально вздохнув, выудила из-за пазухи поллитровочку моего любимого коньяка и бахнула её на стол.       «Ну всё, пиздец», — пронеслось в моей дырявой головушке.       Тут требуется небольшое лирическое отступление: подруженции мои бдели за мной строго и крепко-алкогольные напитки старались держать от меня подальше. Ибо в состоянии подпития я ещё более усиленно начинала любить окружающий мир и пыталась с маниакальной настойчивостью осчастливить всех вокруг, что при моём задорном характере и склонностью к несчастным случаям приводило к разного масштаба звездецам, но об этом поподробнее расскажу в другой раз.       Поэтому на всяких празднествах и посиделках за мной бдели, как за родной, дабы не допустить ядрёной хуеты с моим очаровательным участием. И пить много мне не давали.       Соответственно, если уж они припёрли коньяк, ещё и мой любимый, — или план у них созрел, который меня не вдохновит на подвиги, или это лишний раз подчёркивает его невыполнимость, ну или жертва плана, то есть Любаша, была вообще не в курсе, что попала в разработку.       Последний пункт, надо признать, пугал меня больше всего, ибо попасть в немилость к женщине, чей монументальный вид заставлял моё очко делать непроизвольный, судорожный жим, хотелось меньше всего.       Печально вздохнув и смирившись с неизбежным, ибо стоять на пути стихии или бабусек, решивших поучаствовать в чьей-то судьбе, — это как дристать против ветра, я попросила тётю Толю вещать.       Та была не мастером слова, поэтому выпихнула вперёд, на броневик — условно говоря, бабушку Марфушу.       «Хитрый ход, однако», — подумалось мне.       Бабушка Марфа визуально напоминала высохший острый перец, с пронзительно синими глазами, увеличенными линзами толстенных очков до размера тарелки, в силу очень преклонного возраста передвигалась с ходунками, но при этом характер имела как у алмазного резака и могла легко заткнуть за пояс какого-нибудь диктатора небольшой африканской державы. Причём приложить по хребтине теми самыми ходунками могла как заправский метатель молота, и, ей-богу, когда она взглядом начинала меня рентгенить, хотелось каяться во всех сделанных и несделанных грехах, упасть на колени и уползти тихо в уголок подумать о бренности бытия.       Отказать Бабе Марфе — это было ещё недальновиднее, поэтому, скрепив себя и осенив крестным знаменьем, я стала слушать. Суть-то дела была проста, как морковная ботва: бабушки мои решили, что раз Любаша человек хороший, но сама своё счастье женское построить не может, должны мы, значит, взять эту миссию на себя. Почувствовав себя как Фродо, со сраным кольцом за пазухой, я задала самый тревожащий меня вопрос: «А жертва в курсе этого плана?»       Тут меня посетило глобальное облегчение, ибо, заверили меня старушки в один голос, всё согласовано с заказчиком. Посетившее меня сомнение — чего это меня решили поставить во главу этого мероприятия? — развеяли сразу: тут, мол, нужен креативный подход, и я самый тот человек, что нужно, и есть. Слегка покраснев от удовольствия и для приличия, я решила польщённо согласиться.       Вот я тут подумала, вроде в роду у меня припадочных, слабоумных и умственно отсталых не было, чего ж я-то, дурында недалёкая, вечно не зрю в перспективу? Хотя кто ж знал, чем дело обернётся? С другой стороны, кто меня знал, тот и предположил бы…       На этой радостной ноте компашка моя, пенсионная, дружно выдохнула, зашумела, засмеялась и стала метать на стол остальные дары и подношения.       Главный вопрос состоял в том, где же нам найти жениха, подходящей кубатуры, чтоб Любаша рядом с ним не смотрелась как Голиаф с Давидом. При этом чтобы человек хороший и дельный был. Никто ничего дельного предложить с ходу не мог — мужички свободные в округе водились, конечно, но в основной массе своей были или задохликами, что без слёз не взглянешь, или любителями накатить, или ещё чего похлеще.       «В общем, задача со звёздочкой, а то и тремя, пятью», — подумалось мне при взгляде на фуфырик коньяка.       И вот, накатив по писярику-другому, решили мы дать моей креативности дозреть до завтра и на этой оптимистичной ноте разойтись по домам, на боковую.