Смотри шире

Джин разгребает свое расписание и освобождает конец недели. От предвкушения в животе бесконтрольно порхают бабочки, но он не обманывает себя — перспектива посетить фестиваль тальчум тут не при чем. Все дело в Намджуне, с которым они будут сначала несколько часов добираться до Кёнбука, сидя бок о бок, а потом целый день гулять по Андону. Все преподаватели, которых Джин заранее предупреждает о своем отсутствии, реагируют ожидаемо благосклонно, особенно наставник в мастерской. Автомат он конечно не обещает, но Джин видит, насколько ему приятно внимание к его предмету. — Обязательно съезди на производство соджу! — с горящими глазами рекомендует Тэ. — Мы были в Андоне в прошлом году, но Джуни такой зануда, не захотел пропускать обратный поезд ради выпивки. А ведь это тоже часть нашей культуры! — С чего ты решил, что Намджун меня послушает? — спрашивает Джин. — А ты еще не заметил, что вьешь из него веревки? — Тэ подмигивает, — думаешь, он всем и каждому готов проводить дополнительные занятия? Я же говорил, у него тяжелый характер. — Да нормальный у него характер, — Джин чувствует себя одновременно польщенным и растерянным. — Может, он только до тебя докапывается, как до младшего брата? — Ну, честно говоря, в последнее время он и меня перестал дергать, — Тэ задумчиво трет подбородок. — Думаю, ты хорошо на него влияешь. И поэтому с тобой он точно пойдет в музей соджу. — Сделаю что смогу, — обещает Джин. *** Ранним пятничным утром они встречаются на автобусной станции. Вокруг куча людей, от подростков до почтенных старичков, и только это сдерживает Джина от того, чтобы броситься Намджуну на шею. Судя по обжигающему, внимательному взгляду, которым он окидывает Джина, Намджун думает о чем-то подобном, но они лишь сдержанно обнимаются. — Я скучал, — выдыхает Джин, пока прижимается к джинсовому воротнику и впитывает запах чужой кожи. Намджун не отвечает, но улыбается одними глазами и забирает его сумку. Когда все рассаживаются по своим местам в автобусе, Джин ощущает облегчение — спинки сидений высокие, и никому нет дела до них. Он переплетает свои пальцы с пальцами Намджуна, откидывает голову и закрывает глаза. Тот тихо хмыкает и достает из рюкзака книжку. — Поспи, — предлагает он, поглаживая большим пальцем запястье Джина, — остановка будет через два с половиной часа. — Нам нужно будет сходить в музей соджу, — вспоминает Джин. Намджун фыркает: — Я надаю Тэ по шее, когда вернемся. Джин и правда погружается в дрему под негромкие разговоры, шорох страниц и шум дороги. Все неудобство от необходимости сидеть на одном месте скрашивает ощущение теплой ладони в его и осторожная, нежная ласка, которую Намджун неосознанно дарит, погрузившись в чтение и продолжая слегка поглаживать костяшки его пальцев. Когда это успело стать таким привычным и необходимым?.. Постепенно все звуки исчезают, и Джин засыпает, прислонившись к плечу рядом. — Эй, спящий красавец, — его будит прикосновение к щеке. Джин жмурится и тянется за ладонью, пытаясь продлить ласку. — Мы в Андоне. Через двадцать минут поедем в академию. От души потянувшись, Джин вслед за Намджуном выходит из автобуса. Они переходят на остановку, с которой можно уехать в Тосан-совон, и Джин размахивает руками и прыгает вокруг Намджуна, дурачась и заодно разгоняя кровь в затекших мышцах. Очень скоро Намджун не выдерживает, и они начинают носиться друг за другом, вызывая улыбки и смешки у окружающих. Джину как раз удается оторваться на несколько метров, когда в кармане вибрирует телефон. — Ким! У меня прекрасные новости! — Вон звучит чересчур бодро для разгара пятницы. Джин останавливается и машет Намджуну, призывая подойти ближе. — Твое фото выбрали для обложки “Арены”! — Воу, это же отлично! — для “Арены” их снимал Ким Тэгюн. Интересно, какой из кадров будет украшать номер? — У вас есть все необходимые подписи? Я только за, но прямо сейчас подъехать не смогу, я не в Сеуле. — Что? Какого хрена, Ким? — тон Вона резко меняется. — Это не все новости. Тебя хотят подписать на работу в Штатах. Срочно возвращайся, где бы тебя ни носило. Джин понимает, что не может вдохнуть — его накрывает паника. Вот она, следующая ступень, мечта, недоступная большинству. А он, как дурак, укатил на церемонию памяти Ли Хвана. Точнее, еще не укатил, до нее еще полтора часа езды, но… Намджун. Плечо сжимают сильные пальцы, а перед глазами возникает внимательный драконий прищур. — Дыши, — командует Намджун, и Джин наконец делает вдох и закашливается. В голове чуть мутнеет от вернувшегося кислорода. — Ты еще здесь? — нетерпеливо напоминает о себе Вон. — В Корее для тебя тоже есть контракт, но я же понимаю, что… — Я не могу сейчас вернуться, — отвечает Джин и сам до конца не верит в то, что произносит эти слова. — Я сейчас в Андоне, еду в Тосан-совон почтить память Ли Хвана. Телефон отвечает потрясенным молчанием, и Джин вполне понимает Вона. Скажи ему кто-нибудь еще месяц назад, что он променяет возможность работать в Америке на церемонию памяти, посвященную конфуцианскому мыслителю шестнадцатого века, про которого Джин в последний раз слышал в школе — он расхохотался бы придурку в лицо. Но сейчас, стоя радом с Намджуном и разглядывая его обеспокоенное лицо, Джин понимает, что не хочет уезжать ни на Запад, ни куда-либо еще — его нутро поет прямо здесь и сейчас. И причина совсем не в месте, а в человеке с самыми милыми ямочками на щеках и самыми чуткими пальцами. И с самой красивой душой. — Ты здоров? — уточняет Вон. — Более чем, сонбэним, — уверенно отвечает Джин, — вы сказали, что есть контракт и в Корее? Я хочу остаться. — Может, для обложки так будет даже лучше… — задумчиво тянет Вон. — Восходящая звезда подиумов остается в родной стране… Но я тебя не узнаю, Ким. Давно в тебе проснулся патриотизм? Не жалко карьеры? — Жалко, — Джин кивает, хоть Вон его и не видит, — но учебу жалко больше. Вон фыркает и отключается. Джин опускает руку с телефоном и растерянно смотрит на Намджуна. Он только что отказался от великолепной возможности и наверняка заработал второй страйк, и ради чего? Внутреннее чутье подсказывает, что ради чего-то большего. — Все в порядке? — с беспокойством спрашивает Намджун. — По-моему, ты чуть не поймал паническую атаку. — Хорошо, что мой дракон был рядом и спас меня, — губы против воли растягиваются в улыбке, — это наш автобус? Намджун оборачивается и кивает. *** В Тосан-совон они едут не одни, конечно. В автобусе есть и молодые туристы, похожие на них, и по-деловому выглядящие мужчины и женщины, и даже иностранцы с европейской внешностью. Все выглядят очень спокойно и дружелюбно, кое-кто негромко переговаривается. — Последователи неоконфуцианства и просто любопытствующие, — Намджун замечает его взгляд. — А мы кто? — Я — любопытствующий, — хмыкает Намджун, — а ты — тот, кто, кажется, поругался со своим начальником, чтобы поехать со мной. Джин вскидывает на него глаза, но ответный взгляд нейтрален — он не спрашивает, а просто констатирует, не придавая своим словам никакой окраски. — Тогда ты — тот, ради кого мне стоило поругаться с начальником, — отвечает Джин. Намджун ничего не отвечает, но на его щеках проступает легкий румянец. Тосан-совон встречает их старинными острыми крышами — Джин будто переместился в какую-то историческую дораму. Здесь явно никто больше не учится, место давно стало туристическим, но сам дух царит особенный. — Смотри, это главное здание академии, которое было построено под руководством самого Ли Хвана, — Намджун указывает на самое большое здание, а затем на здание поменьше, — а это — святилище, которое построили в его честь, уже после его смерти. — Почему ты взял меня с собой? — спрашивает Джин. — Ли Хван — главный конфуцианский ученый чосонского периода, — Намджун пожимает плечами, — подумал, что тебе будет интересно. И хотел провести с тобой время где-то вне Сеула. Это невероятно приятно слышать сразу по двум причинам — он хочет проводить время с Джином, и он считает Джина человеком, способным интересоваться историей их страны. Немногие модели могут похвастаться подобным. — Тосан-совон отражает убеждения Ли Хвана, который считал академическое образование основой самосовершенствования, — рассказывает Намджун, пока они идут к зданию академии, — и который реализовывал свои воззрения в повседневной жизни. Он засовывает руку в задний карман и вытаскивает несколько купюр. Перебрав, оставляет только одну — в тысячу вон. Джин молча наблюдает, ожидая продолжения истории. — Держи, — Намджун протягивает ему купюру, — посмотри на виновника торжества. Джин пару секунд с недоумением рассматривает привычную голубую бумажку, а затем до него доходит. На обороте изображены горы, деревья и какие-то постройки, на лицевой — благородный ученый как раз эпохи Чосон, судя по головному убору и бородке. — Подожди, — Джин неверяще складывает купюру, — ты хочешь сказать, что… — Ну да, это портрет Ли Хвана, — кивает Намджун, — а на обороте — часть академии и пейзаж вокруг нее. Мы сейчас как раз здесь. — Боги, наверное, ты считаешь меня полным тупицей, — Джин смеется, стараясь подавить смущение и досаду. — Нет, я считаю тебя мировым красавчиком, — он и правда смотрит без осуждения или превосходства, — большинство вообще не задумывается о вещах, которыми пользуется ежедневно. И большинство сюда никогда и не приезжали. — О, тогда спасибо за приобщение к истокам, — фыркает Джин. Это и правда удивительное чувство — у него и самого в кармане найдется несколько тысячных купюр. Но простой рисунок, на который он никогда не обращал внимания, вдруг заиграл новыми красками. Получается, они сейчас находятся в месте, изображение которого есть в кошельке почти у каждого корейца. — Правда, спасибо, — искренне повторяет он. — Пойдем, — Намджун протягивает руку и переплетает их пальцы вместе. — Покажу тебе еще кое-что. От простого жеста сердце начинает биться сильнее — Намджун готов публично подтвердить их близость, пусть они и далеко от дома. Они проходят через ворота и останавливаются возле старинного колодца. Возле него есть табличка с названием на корейском и китайском языках. — Ёльджон, — читает Джин, — “Страсть”? На китайском то же самое? — Верно, — кивает Намджун. — Название дал сам Ли Хван. В нем отражено поучение, что тот, кто черпает неистощимые запасы знаний, должен неустанно прилагать усилия к самодисциплине. — Очень по… конфуциански, — хмыкает Джин. Но что-то в этом есть — все место пропитано символизмом и словно непрестанно напоминает о том, для чего сюда приезжали, пока академия функционировала как учебное заведение. Намджун ведет его в главное здание и рассказывает, рассказывает… Магия его голоса привычно окутывает Джина, заставляя погружаться и живо представлять все, о чем он говорит. Краем глаза Джин замечает, что некоторые люди прислушиваются к тому, что рассказывает Намджун. Кажется, он вполне мог бы работать здесь экскурсоводом. Через пару часов они проходят во второе здание — святилище. — Его построили через шесть лет после смерти Ли Хвана, почти пятьсот лет назад, — Намджун весь светится от восхищения и почитания. — А точная дата? — поддевает его Джин. — В тысяча пятьсот семьдесят шестом… — Намджун осекается. — Погоди-ка, ты что, пытаешься обвинить меня в занудстве? — Ни в коем случае! — но смешок удержать не удается. — Признайся, ты заучивал это все? — Я был на церемонии в прошлом году, — Намджун поджимает губы, — и я много читал об этом месте, вот и запомнил. Он достает из рюкзака несколько свечей и пару протягивает Джину. В святилище нет электрических источников освещения, но все равно светло, как в метро Сеула — множество свечей уже стоят зажженные. — Если не удастся карьера музыканта, то сможешь приехать сюда и передавать знания о конфуцианстве и истории туристам, — Джин зажигает свои свечи и аккуратно ставит их рядом с другими. Намджун тянется и зажигает свои свечи от его. Когда он поворачивается к Джину, в его глазах отражаются пляшущие языки пламени. — Она удастся. *** Когда они едут обратно в Андон после церемонии памяти, Намджун углубляется в свои записи и что-то тихо напевает себе под нос, а Джин погружается в собственные размышления. Пока до автобуса еще оставалось время, Намджун показал ему второй колодец, Мончхон, призванный просвещать студентов и наставлять их на правильный путь. Сейчас Джин почти жалеет, что не выпил воды из того колодца. А еще лучше — из обоих сразу. Страсть к тому, что делаешь, и верное направление. Какое оно — верное? Наверняка его выходка с отказом от американского контракта будет воспринята агентством в целом и Воном в частности как недостаточно серьезное отношение к работе. Карьера модели это точно беспроигрышный путь для него, особенно сейчас, когда он уже в Эмдиай. Но после их встреч и разговоров с Намджуном, после возможности посмотреть на порой скучную учебу под совсем другим углом… Душа просит большего. Откуда у Намджуна такая уверенность во всем, что он делает? Вдруг в голову приходит неожиданная мысль. — Слушай, — он легко толкает Намджуна в бок, привлекая внимание. — А ты пил из тех колодцев? — Что? — тот растерянно моргает, но быстро понимает, о чем речь. — В Тосан-совоне? Нет конечно, они давно засыпаны, это просто дань истории. И объект культурного наследия номер… не помню какой. — Тогда откуда ты знаешь, что у тебя все получится? И тебе что, совсем не страшно, что что-то может пойти не так? — Конечно страшно, но не может не получиться — Намджун на секунду зажмуривается, — я живу музыкой, я очень многое могу передать с ее помощью. И потом, у меня нет карты красавчика, которую я мог бы разыграть. Мне и так приходится работать вдвойне, чтобы доказать, что я чего-то стою. Последние слова он произносит с невеселой усмешкой человека, который давно смирился с собственными недостатками. Джин рассматривает его во все глаза. В памяти невольно всплывают слова Ли о том, что природа одарила только младшего из братьев Ким. Но это настолько неправда, насколько вообще возможно. — Что ты такое говоришь? — возмущенно шипит Джин. — Ты очень привлекательный! Намджун неожиданно весело фыркает: — Чувак, ды ты слепой! Давно был у окулиста? Джину очень хочется его ударить. Конечно, Намджуни не сравнится с его красотой — ну так мало кто сравнится. Дело же не только в соответствии стандартам внешности, которые год от года в Корее становятся только сложнее. — Ты похож на хитрого дракона, — совершенно искренне говорит он, — и это очень красиво. И у тебя великолепная улыбка, и эти ямочки… Он готов продолжать и дальше, но Намджун закрывает ему рот ладонью. — Я понял, понял, — он тепло улыбается, — ты стал смотреть шире и видишь не только внешнюю красоту. Но если ты не остановишься, то мне придется заткнуть тебя поцелуем, а я совсем не уверен, что остальные пассажиры воспримут это нормально. Последние слова он произносит интимным шепотом, наклонившись к самому уху, и Джина бросает в жар. Возмущение испаряется, уступая место тягучему возбуждению. — Мне наплевать, — мотнув головой, шепчет он в ответ, — если ты будешь упрямиться, я прямо здесь начну доказывать, как ты не прав. Он кладет руку на бедро Намджуна, и ответный судорожный вздох сквозь зубы звучит как лучшая музыка. Память услужливо подбрасывает картинки из того вечера, когда они были вместе, а потом — когда созвонились, и спор о Кан Се Хване закончился стонами и пальцами Джина в собственной заднице. — Звучит как вызов, — с наглой улыбкой, от которой екает в солнечном сплетении, бросает Намджун. — Но мы почти приехали. Джин с трудом отворачивается от его лица и выглядывает в окно. Там и правда уже мелькают современные здания Андона — сказка эпохи Чосон закончилась. *** — Хочешь что-то посмотреть в самом Андоне? — спрашивает Намджун, когда они садятся пообедать в одной из многочисленных забегаловок. — Я никогда не задумывался, что вообще могу оказаться здесь, — Джин поливает соусом свои манду с морепродуктами. — Оказаться в столице искусства, чтобы есть пельмешки с морскими гадами, — Намджун закатывает глаза. — Что не так? — Джин удивленно поднимает на него глаза. — Ненавижу морепродукты, — вздыхает Намджун. Себе он взял обычные манду со свининой. — Можем сходить посмотреть на Синседон, это квартал в центре, очень колоритное место. Там нет кафе или сувенирных магазинчиков, зато почти все стены расписаны. — Стрит-арт? — Джин удивляется еще больше. Сколько вообще граней у человека, сидящего напротив? — ты любитель современного искусства? — Ну да, — Намджун щелкает ключом, открывая банку с газировкой. — Могу отвести тебя в свою любимую галерею в Сеуле, когда вернемся. — Да, но стрит-арт… — Я андеграундный рэпер, — ухмыляется Намджун. — Граффити — тоже творчество и способ самовыражения. Или ты решил, что, раз я разбираюсь в художниках восемнадцатого века, то прохожу мимо всего, что было создано в двадцать первом? Примерно так Джин и думал, и теперь ощущает некоторую неловкость. Каким-то образом ему удалось получить в свое распоряжение того, кто, кажется, знает все обо всем. Очень хочется соответствовать, но пока все, что он может дать в ответ — это слушать и впитывать информацию изо всех сил. В конце концов, Намджун хвалил его за отзывчивость.