What if

- Ну что, вспомнишь всех по именам? Столько лет прошло, - усмехается Намджун, указывая на свою группу. - Хм… Так, вот эта потерянная золотая рыбка – Тэхен. Помню его вечно ищущим нужную комнату, - усмехается Юнги. - Да, это точно. До сих пор поражаюсь, как в нем борются внутренний гений и потерянный дурачок. - Только, он какой-то другой стал. Грустнее. - Ну, ты же знаешь, комментарии никого из нас не щадят. Тем более, мы вообще группа неудачников. Однако, Тэхену, как ни странно досталось в свое время больше остальных. Вот теперь и прикидывается томным принцем. Да и его вечные слащавые ромкомы и дорамы, обязывают. - Даже не знаю, может и хорошо, что я не дебютировал тогда. С моим то сарказмом, меня бы возненавидели. - Кто знает… Так, а остальные? Помнишь? - Ну… Громкая версия Чимина - это Хосок. У него, по ходу, до сих пор с тех времен не села батарейка… Так… Парень, который все это время делает селфи – Джин. Тут ничего не поменялось вообще. Единственное, никак не могу узнать этого татуированного качка? Не может же это быть… - Малыш Гуки, да. - Серьезно? Этот школьник стал… эммм… киборгом? - Есть такое, - усмехается Намджун, - Эй! Парни! Смотрите, кого я привел! Помните его? - Юнги-хееееен, - набирая разбег кричит Чонгук. - Хэй, полегче, парень, - смеется Юнги, - У тебя такие габариты, что ты и убить можешь, с разбега. В этот момент все парни сбегаются и начинают обнимать Юнги. Он морщится от боли в плече, как замученный кот, но не вырывается. Внутри впервые за все это время возникает невероятное тепло. Будто, когда-то давно, по глупости, он ушел из дома и вот, наконец, вернулся. - А я говорил, что наша проблема в том, что в группе нет этого парня! Иначе, давно бы уже были мировыми знаменитостями – говорит Хосок, а потом смеется во весь голос. - А меня, значит, никто не хотел бы видеть, так? – слышится вдруг издалека голос Чимина. И парни тут же переключают свое внимание на новый тактильный объект. Юнги смотрит на происходящее и все пытается вспомнить, почему тогда не дебютировал. Была какая-то абсолютная глупость: то ли стилистика не та, то ли вообще название. Какой-то неописуемый бред, который диктовал его ставший угрюмым характер. И Чимина за собой утащил, с его вечной неуверенностью в собственных силах. И вот теперь – полный состав так и не состоявшейся группы. Так странно, и так – больно. Годы. Жизни, разделенные какими-то страхами и необдуманными решениями. - Так, ребят, у нас 15 минут на саундчек, дальше приходят ребята Вана. Нам нужно ускориться, - говорит Намджун. И снова возникает это странное чувство déjà-vu. Будто, все это уже было, но в какой-то другой реальности. Юнги настраивает оборудование, парни поют свои партии. Хосок кричит за ошибки в хореографии. Такое знакомое и забытое. Юнги грустно наблюдает за происходящим из своей рубки, и погружается совсем в другую реальность, где он приезжает с парнями в мировой тур в Париж… - Ну что, доволен? Снова за сценой, а не на ней? Ничего не напоминает… - голос Алис режет воздух. «В самое больное. Зачем? Месть за те словесные поражения? Очень низко, Алис. Даже для тебя» - Кое-чего не хватает, - Юнги делает шаг навстречу. - Ты не будешь меня целовать, - говорит Алис, не отрывая взгляд. - Я не буду тебя целовать, - повторяет Юнги, приближаясь вплотную. Секунда. Которая снова звенит, как пожарная тревога. - Нет, - вдруг говорит Алис, - Будешь! Она притягивает Юнги и он безоговорочно капитулирует в этом бою. Мозг не успевает обработать поступающую тактильную информацию. То, что казалось совершенно нереальным, происходило здесь и сейчас. Все те девушки (как правило, иностранки из дешевых клубов Сеула) были каким-то бесполезным заменителем этой любви. Ни одни объятия не казались правильными до этого момента. Адреналин стучит в ушах. Прогон вот-вот начнется. А Алис здесь. В рубке. Вместе с ним. Кислорода становится все меньше. Как и одежды на обоих. Не время задавать вопросы. Не время выяснять отношения. Просто быть. Здесь и сейчас. Ощущая это тело, эти губы, эти звуки. Прервать это мгновение – все равно, что умереть. *** 3 мая 2007, Мари-Сонназ - Да, смерть не щадит даже молодых… - пожилой мужчина выглядывает из калитки, глядя на удаляющуюся процессию. Юнги коротко кивает. Он простоял здесь, в тени, уже достаточно долго. Он видел Карин, лицо которой перестало выражать какие-то эмоции, лишь бы не поддаваться тому уровню внутренней боли, что была скрыта в ней. Он видел родителей Грега, посмотреть на которых он не решался. Потому что будет не только сопереживать их горю, но также начнет абсолютно неконтролируемо и не кстати жалеть себя. Он видел Алис, которая пыталась всячески сделать вид, что просто случайно в этой маленькой деревушке и её здесь быть не должно. А его… Его увидел только этот пожилой мужчина у калитки, который явно видел на своем веку слишком много похорон, ведь его дом так близко к сельскому кладбищу. Так много людей. И все они клянутся, что никогда не забудут. Но уже завтра их жизнь начнет свой неминуемый ход. Даже жизнь Юнги. Ведь завтра – самолет в Сеул. И в завтра больше никогда не будет Грега. И Алис. Юнги сегодня хоронит не только друга. Он хоронит всю свою прошлую жизнь вместе с ним. Юнги стоит за деревом, и ждет когда уйдут все. Сначала, Алис. Которая так и не зашла за ограду. Затем поклонники, самые преданные, пришедшие сюда. Затем – близкие. И вот вечер. И тишина. Сельское кладбище в предгорье. Дикие лошади пасутся где-то рядом. Юнги, наконец, открывает низкую калитку и подходит к безжизненной плите, на которой написаны ноты песни. - Ну, вот и все, - говорит Юнги вполголоса, - теперь я, наконец, могу говорить с тобой на своем языке. Ведь теперь ты все поймешь, так ведь? Знаешь, а я ведь так много времени потратил на ненависть к тебе, что совсем мало успел сказать. Так глупо. А ведь это благодаря тебе я пишу музыку. И благодаря тебе я узнал, что такое Рождество в кругу семьи. Черт, - слезы стали подступать слишком близко, - так ведь это было твое последнее Рождество. Хорошие люди не должны умирать, слышишь? Ты всем нужен! Вернись, придурок! Вернись! Это я должен там быть, а не ты! Черт бы побрал эту чертову жизнь, - слезы начинают душить Юнги, и справляться приходится все тяжелее, - Так нечестно! Ты как в долбанном Титанике, который я ненавижу, всех спас и сам – умер. А как дальше? Кто останется с этой дурой, Алис? А? О ней ты подумал? Я уеду, но ей и все равно. Без разницы, был и сплыл. Но кто ее жить научит? Скажи, Грег? Она же совсем не умеет. Она хуже меня… Грег… ну ты же всегда говорил что-то умное в ответ! Ну почему ты молчишь? Голос перешел на крик, и вдруг звук лошадей прервал его. - Прости. Я дурак. Я вечно молчу, когда надо. И говорю, когда поздно. Что мне вообще делать в Сеуле? Ты, в общем, договорись там с кем-то, хорошо? Чтобы кто-то из вашей ангельской братии, или кто там у вас, пнул ко мне какого-то такого же гиперпозитивного контр-тенора? Справишься? Я же один не выживу, честное слово. Видишь, я уже не справляюсь. Мне 14, а я стою и кричу посреди кладбища. За всю жизнь, впервые говорю о чувствах. Ты меня хоть слышишь? Юнги поднимает голову, и на практически чистом небе видит облако в виде сердца. - Серьезно? Ты даже умерев, остаешься идеальным. Дальше он говорить уже не в состоянии. Какое-то время требуется, чтобы сдвинуться с места. А дальше - молчаливый путь до автобуса в Шамбери. Дорога. Четыре часа на поезде. И только одна песня на повторе. Pourqoi je vis? Pourqoi je meurs?