Let It Be

***

Ни тоски, ни любви, ни печали, ни тревоги, ни боли в груди, будто целая жизнь за плечами и всего полчаса впереди.

***

      Я решительно направлялась к кабинету ректора, Сиунова Николая Сергеевича, который когда-то в свое время оканчивал этот институт в качестве инженера-электрика. Помню, как на экскурсии по вузу мне рассказывали этот факт. Я очень уважала профессора, но ещё ни разу не удосужилась чести к нему обращаться. Помню только как в самом начале, когда меня представляли ему, мы жали друг другу руки: его была сравнительно больше моей, крепкая и жилистая, рука настоящего мужчины с Урала.       Над глазами кустились брови и вида он всегда был грозного, как будто вечно недовольного. Мне вспоминается эпиграмма, которая была на него написана:

С надменным выражением лица Презренье выражает без конца. На всех он смотрит свысока, Хоть оснований нет пока.

      Да, даже на таких людей пишутся неприятные стишки. Ректор, конечно, был не в курсе событий, что меня очень удивляло: он ведь сердце этого института, повсюду у него уши и глаза, как он до сих пор не узнал про этот инцидент?       Автор, как и в случае с Ниной, был неизвестен, и что-то мне подсказывало, что им был один и тот же человек: смелый, дерзкий и бесстрашный – на такое «преступление» не каждый дурак осмелится. Но вместе с тем он невероятный лицемер и пройдоха; думая о нем, я сжимала крепче в кармане клочок бумаги.       Наконец, я добралась до кабинета Николая Сергеевича, на миг залюбовавшись вывеской на двери: простыми буквами, как на обычных рабочих аудиториях были выведены его фамилия и инициалы. Никакой роскоши, какого-то лоска и специального внимания к его должности: он был равен остальным. Я на миг забыла, зачем сюда пришла, наслаждаясь толерантностью в темном широком коридоре.       Было бы тихо, но все же толика звука доносилась из кабинета. Я различила три голоса, все мужские, они о чем-то переговаривались, повышали и понижали интонации, я понимала, что идёт совещание и мое явление будет очень даже некстати...       Однако вопрос был настолько важным, что я просто не могла ждать. Мне хотелось вершить правосудие, найти подлеца и наказать его! Да, я могла бы простоять у кабинета, пока голоса не утихнут, но...       Но время не ждёт!       Я стучу по деревянной двери и, не мешкая, открываю ее и тут же замечаю, как на меня дружно обращены сразу три пары глаз: карие, грязно-голубые и пронзительно-серые.       Я как будто теряюсь в словах, но тут же нахожу, с чего начать наш colloquium:       – Доброе утро, Николай Сергеевич, – Я стараюсь смотреть ему в глаза, но иногда мой взгляд переносится на стол, на его замызганную временем сафьяновую папку, где обычно он хранит документы, а иногда обед, собранный заботливой женой, – Мне очень жаль, что пришлось вас отвлечь, но у меня вопрос, не терпящий отлагательств!       – Здравствуйте... Как, бишь, Вас... Лизавета, верно? – Я киваю, довольная тем, что сам ректор запомнил мое имя с первого раза. Его обычно хмурые брови сохраняли все тот же вид, но серые с болотным отливом глаза приветливо улыбались мне, – Я обсуждал одну щепетильную тему с коллегами, но, думаю, вопрос исчерпан?       Я обращаю взор на сидящих напротив друг друга мужчин: одному на вид сорок или около того, курчавый черноволосый с завитыми, но аккуратно уложенными усами, а второй совсем молодой парнишка, мой ровесник, хотя, думаю, все же немного старше, с полными губами, широким лбом и нахмуренными бровями. Отчего же второй принял такой возмущенный вид?       – Нет, Николай Сергеевич, не исчерпан! – Дерзко и эмоционально выкрикивает более молодой, тяжело вздымая широкую грудь. Его голос пробирал до костей, мурашки табуном запрыгали по коже, которая стала гусиной, очень чувствительной. Низкий тембр, я бы даже сказала, баритон. Против своей воли представляю, как галантно была бы воплощена его эмоциональность на сцене, – Я не могу понять вашу позицию! – Я похолодела, став невольной участницей закрытого переполоха, – Неужели вы нам не доверяете?       – Товарищ Дятлов, не в моих интересах вредить вам или показывать это. Я лишь пользуюсь дополнительными мерами безопасности, – Официальная, деловая, краткая речь вырывается из кривого рта Сиунова, он словно наученный временем, умудренный опытом старец, который знает, как правильно разговаривать с такими неустойчивыми молодыми людьми.       – Меры безопасности?! Да вы приставили нам няньку!       – Прошу не оскорблять товарища Золотарёва, – Моя голова совсем идёт кругом, я не понимаю, что происходит, кто что требует от каждого. Но, к счастью, я теперь знаю пофамильно двух, раннее не знакомых мне, людей.       Золотарев все это время сидел молча, не желая ввязываться конфликт, стараясь сохранить для себя нейтральную позицию. Он поминутно смотрел на меня и опускал густые брови, будто сожалея, что мне приходится слушать такое.       Однако наконец и этот молчаливый участник беседы присоединился к ней, и мне удалось услышать его голос:       – Игорь, давай не будем пускаться в такого рода рассуждения при даме, – Голос был низкий, пропитанный хрипотцой, видимо полученной вследствие любви к табаку и курительным трубкам.       – Товарищ Золотарёв прав. Игорь, мое решение не стоит обговаривать, иначе я и вовсе наложу вето на ваш поход. Вы прекрасно понимаете, что я обладаю такими полномочиями, – Игорь, словно кипящий чайник, бурлил и дымил, но рука ректора выключила плиту и пыхтение сошло на нет. Он смирился.       – Лизавета, что вы хотели? – ректор посмотрел вновь на меня, как будто вспомнив про мое существование, и насупился пуще прежнего. Да уж, Дятлов его явно раззадорил.       – На одну студентку написали эпиграмму! Я хочу, чтобы с этим разобрались! – Слова сами вырвались из груди, но мне отчего-то стало легче. Как будто камень с плеч свалился. Даже дыхание стало не прерывистым, а ровным, его даже почти не было. Спокойна, как пульс покойника.       – Эпиграмму, говорите? – Сиунов приподнял брови, но от этого не выглядел менее грозным. Я беспомощно забегала взглядом по остальным обитателям кабинета.       Золотарев, мне показалось, с гордостью на меня смотрел, будто отец, который радуется достижениям своего ребенка. От этого взгляда я смутилась, уж слишком он был настойчивый и нежный.       Дятлов даже не взглянул на меня, все еще рассерженный событиями этого дня. Как я поняла, планируется поход, и товарищ Золотарев вынужден на нем присутствовать, что не может не огорчать Игоря, прирожденного лидера...       Да, действительно тяжело, когда тебя сменяют и ставят на твое место другую фигуру. Словно шахматная игра: дошедшая до конца пешка становится новым королем.       Но Золотарев не показался мне властным и жестоким человеком. Достаточно открыто и приветливо он встретил меня и также все это время смотрел на Игоря, будто пытался сказать, мол, не серчай, я ни при чем.       Тяжело, когда твою мечту рушат, но если появляется какая-то преграда, не значит же, что добиться цели будет невозможно? И как же втемяшить это в опьяненную злостью голову Дятлова?       – Ну-ну, что за эпиграмма, товарищ... Напомните вашу фамилию...       – Бормотова.       – Ах, да...Точно...Товарищ Бормотова... – Проговорил ректор, постукивая большим пальцем по краю стола, – Ну так что за эпиграмма?       – На студентку второго курса, Пшеницыну Нину, была написана неприятного содержания эпиграмма! Я хочу, чтобы с этим разобрались, над девочкой истязаются, хотя она ничего плохого не сделала! – Мне было немного неловко, что приходится обсуждать такой интимный вопрос не только при ректоре, но и с посторонними людьми. Но пусть и они знают, что такая несправедливость происходит в стенах УПИ, может быть даже посодействуют как-то, помогут обличить преступника...       – Неприятно, конечно, товарищ Бормотова. Обещаю, что возьмусь за это дело... – Рассеянно проговорил Николай Сергеевич, стиснув зубы и насупившись. И снова привычный грозный облик служил его обмундированием. Я протянула клочок бумаги ректору, тот, не медля, развернул ее, надел очки с ровными, будто совсем новыми дужками, прищурился и прочел сокровенные слова. Недовольно покачал головой, цокая языком.       Я перевела взгляд Игоря, а затем на Золотарева.       Первый как будто улыбнулся и еле сдерживал смех, отчего стало как-то непривычно: совсем в диковинку видеть такого сурового молодого человека с улыбкой, которая, как ни странно, даже украшала лицо, делала его живым... Но почему он улыбался? Что его так рассмешило, подняло настроение?       Золотарев же принял истинно сочувственный вид, складывалось впечатление, будто сопереживание и сожаление – факторы, являющиеся базисом морали. Без этих двух аспектов он уже не будет походить на себя прежнего. И все же он действительно выглядел, как отец, а все люди, хоть на унцию моложе его, были его детьми, которых надо защищать и оберегать.       – Если это все, можете идти, – распорядился ректор, снимая аккуратные очки и складывая их в такой же опрятный футляр, – На сегодня все свободны.