Мы встретимся когда зацветут ликорисы

Возвращение на Оегуг прошло для Лисьих Духов гораздо легче. Большую часть пути они преодолели в образе лисиц. Чонгук был полон решимости поскорее вернуться домой, чтобы запереться на горе ещё на две сотни лет и больше никогда не встречаться с людьми, особенно с этими глупыми генералами-смертниками. Сону же предпочёл провести всю дорогу в угрюмом молчании. За всё время они едва ли обменялись десятком сухих фраз. Уже ставшая родной гора встретила лисьих духов приятной, дарующей разливающееся по телу удовлетворение тишиной. Над горой никогда не летали птицы, мрачная энергия этого места вообще отталкивала всех живых существ, за исключением лисьих духов, хотя и их на горе жило всего двадцать три, восемь семей. За две сотни лет, что Чонгук провел на Оегуг, он не помнил момента, когда на горе одновременно находились все её обитатели, а некоторых из них он не видел уже больше пятидесяти лет. Лисьи духи редко становились родителями, например, на горе всего три ребёнка, одним из которых всё ещё считается Сону. Чаще всего лисы обосновывались в одном месте, обустраивали себе норку или домик и просто уходили на неопределённое время. Гедонисты по своей природе, они стремились ни одно столетие провести в праздности, изводя и подшучивая над людьми, кошмаря других ёкаев и иногда занимаясь своими прямыми обязанностями — очищением или уничтожением испорченных душ. По приезде стало понятно, что после их отъезда ещё несколько духов покинули гору в поисках приключений, решил по пути заскочить в деревню, что недавно погорела. В том пожаре погибло больше двух десятков людей, шанс того, что кто-то станет прокажённым, слишком велик, при учёте того, что первым загорелся, конечно же, трактир с пьяницами. Подкармливаемый спиртным огонь быстро перекинулся на траву, деревья и остальные дома. Чонгук, кратко выслушав последние новости их поселения от мачехи, не нашёл среди них ничего интересного и заторопился к источникам первым делом принять после дороги. Под почти под самой горой, со стороны моря, укрытый мощными скалами и окутанный густым туманом, сползающим с горных вершин, находился горячий источник. Его вода, прозрачная, словно хрусталь, но обжигающе горячая, словно лава, отрезвляла после пути в напряженном молчании. Скинув с себя одежды, лисий дух медленно ступил в воду, спускаясь по каменным ступенькам вниз. Вода, обжигая кожу, дарила болезненное удовольствие, растекающееся по всему телу. — И куда ты убежал? — послышался ехидный женский голос. Чонгук обернулся на него, одной рукой убирая длинные волосы себе со спины на плечо, недовольно поморщившись. Несмотря на то, как быстро Чонгук пытался улизнуть от приёмных родителей, Чхэрин что-то заметила и на правах любящей приёмной матери пришла с допросом. И лучше бы с допросом, чем с разговором. — В тишину и покой, матушка. Вы уже соскучились по мне? — Конечно, мой дорогой. Сбежал, даже не пришёл к нам на обед. — лисица, наигранно печалясь, присела на камни, создавая иллюзию, будто оставляет личное пространство пасынка нетронутым. — Какое опущение, не отчаивайся я загляну на ужин. — Конечно же ты придешь. Ты ведь не готовишь. Что же, прямое это было попадание. Чон жил отдельно от семьи Сону, предпочитая держать дистанцию в виде как минимум отдельного жилища в самой отдалённой части поселения. Тонкая грань между ними, что он проводил, чаще всего им же и нарушалась. Чон приходил поесть к ним, каждый раз, стоило ему проголодаться. Готовка всё ещё не давалась, хотя он не то, чтобы пытался. Особенно рыба, хотя рыбу не получалось даже есть, если не разберут заранее. Всё же привычки молодого господина из богатой семьи перебить не смогли даже два века совершенно иной жизни. — Зато вы с Санбомом готовите очень хорошо. — Хитрый лис, льстишь мне? — Так ведь и ты далеко не глупый зайка, лисица. Пришла ко мне, водишь носом, разнюхиваешь что-то или еще хуже, что задумала. Чонгук, развернувшись, некоторое время напряженно вглядывался в зеленые глаза напротив, пытаясь найти там причину, по которой женщина пришла к нему. Не было никаких сомнений, ей понадобилось что-то серьёзное, раз они говорят так скоро, не дожидаясь, пока Чонгук придёт сам. Лисица начала их разговор с пустой темы, пытаясь заговорить зубы и затуманить разум. Неспроста. Это омеге не нравилось. Он любил держать дистанцию до победного, всякий раз, пока ему не понадобиться этот разговор, и обратные ситуации заставляли его теряться. Словно израненное, сходящее с ума животное, он не подпускал к себе, но упрямо приходил сам, уверяя себя, что контролирует ситуацию. — Айщ, проныра. Конечно же, я пришла к тебе за разговором, между нами. Когда мне ещё разговаривать с тобой. Ты вернулся с какими-то свитками, сейчас опять засядешь в своей норе, и неделями тебя не увидишь. пожаловалась женщина и кончик одного из её хвостов нервно задёргался. — О чём ты хочешь поговорить? — Мне было ведение. О тебе. Чонгук закатил глаза, не чувствуя от ситуации ни капли удовольствия. Все предсказания Чхэрин были своеобразными… Зачастую мрачнее, чем у других лисьих духов с этим даром, они терзали женщину. Обычно лисы видели точные короткие и весьма локальные предсказания, сразу рассказывающие им о будущем. Чхэрин повезло меньше, её дар был в разы сильнее и всегда являл ей глобальные события, вспышки которых терроризировали её месяцами, показывая смутные образы, обрывки криков, а иногда и вовсе ощущение. Они сводили с ума, доводили до истерик. — Предскажи мне покой. Женщина немного истерично засмеялась и её громкий яркий смех, эхом разошёлся по скалам. Мягко коснувшись мокрых волос пасынка, она взяла их в свои руки, прочёсывая густые чёрные волосы длинными пальцами, Чхэрин думала, как рассказать о своём видении. Её взгляд был печальным, не грустным, а именно печальным. Долгим и пронзительным. — Много хочешь, лисёнок. Никому из нас не знать покоя. Однажды лисица больше двух недель страдала от мигреней и сумбурных вспышек. Она видела лучника, что натягивает тетиву, и испытывала страх. Видела, как горит лес, из которого в панике бегут все живые существа, и чувствовала беспомощность. Слышала истеричный женский смех. Ощущала чужое разочарование, как собственное. Ощущала чужую ненависть, горячую и несокрушимую. Она видела, как незнакомый ей статный мужчина долгое время сходит с ума, видела и испытывала от этого удовлетворение, гадкую и мерзкую радость. А потом ей виднелся самый масштабный пожар на её памяти. Она чувствовала запах горелой плоти и желала ощущать его еще сотни лет. Его и чужой страх, чужую слабость, страдающих вокруг людей. А потом внезапно всё это прекратилось, не видение, а эти эмоции. Всё вдруг оказалось болезненно пустым, и разочарование уже оказалось собственным. Это на долгое время выбило её из колеи, заставило тревожно ожидать, но она даже не представляла, что судьба раскрыла перед ней лишь вариант, оставив выбор за самой Чхэрин. Тогда лисица не знала, что видит крах Империи Вхиям, на развалинах которой позже будет отстроена Хэбог. Не знала, что весь этот сумбур чувств будет испытывать тот, кто сожжёт дотла империю во имя собственной мести. Но стоило ей взглянуть в бездонные чёрные глаза юноши, помогшего её лисёнку, она узнала его — убийцу Империи. На все те чувства мог быть способен лишь человек с таким взглядом, ненавидящим всех и всё вокруг. Оставить умирать или спасти? Спасти его значило обречь на смерть сотни людей. Женское сердце, относительно недавно познавшее радость материнства, обливалось кровью, она не могла не спасти. Она увидела в юноше не просто обозлённого мальчишку, преданного собственной семьёй во имя чужих желаний, она увидела потерянного ребёнка, который отчаянно нуждался в ком-либо. — Прошлое твоё предсказание не принесло мне ничего хорошего. Оно вообще никому ничего хорошего не принесло. — Не правда. У меня появился замечательный старший сын. — Чхэрин потрепала пасынка, за ухо, на секунду решая, что их разговор действительно лишний и ей не следовало его начинать, ведь Чонгук даже спустя сотни лет не отпустил обиду. Возможно, ему всё ещё больно. — А вот сын я точно так себе. Что ты там увидела? В своём пророчестве. — Сложно сказать, будто слишком много, но в то же время ничего существенного. Но я слышала твои слова. Ты говорил, что война началась из-за тебя и что это твоя вина. Я чувствовала твою боль. Вскоре вы покинешь гору вновь, по собственной воле вновь окажешься среди интриг дворца. Это тревожит меня. Чонгук, неоднозначно хмыкнул, отвернувшись от мачехи и погрузившись в горячую воду, будто закрывая диалог, но сам продолжил: — Чушь. На нашем континенте идет лишь одна война. Между Хэбог и Талагхан. Она началась до того, как я спустился с горы, на которой, на минуточку, провел больше ста шестидесяти трех лет, не слезая. Всё, что произошло до этого момента, не моих лап дело. Я, конечно, страдалец, но не жертвенник и брать на себя ответственность за действия внучатого племянника не намерен, тем более вмешиваться в придворные дела. Чхэрин слушала пасынка, перебирая в руках его черные волосы. Густые мокрые пряди в её руках сплетались в косу, точно чужая судьба. Прошлый выбор был её, но следующий предстояло сделать Чонгуку. От этого выбора снова зависят сотни чужих жизней и это снова слишком тяжело. — У меня дежавю, матушка. Когда я впервые оказался на горе ты так же плела мне косу, пока я, сидел в источнике. — в своих словах он опустил такие детали, как-то, что тогда в этом источнике женщина отмывала его от чужой крови, а сам он был настолько не в себе, что не мог связать и двух слов. — Помнишь, что я сказала тебе? — Что крах империи твоя вина, а не моя. — Верно. Это был мой выбор. Я дала тебе лисий огонь, зная, что став лисьим духом ты станешь мстить. И я видела эту месть. Я могла позволить тебе умереть, но не смогла и позволила тебе восстать. Судьба дала мне выбор, и я выбрала тебя. Быть может, не я носила тебя под сердцем, но ты мой сын. Я не хочу видеть твоей печали. — Но и брать на себя ты её не должна. Я ценю твои чувства, чувства Санбома и Сону, я благодарен вам за них и отвечаю на них, как могу. Но вы действительно пытаетесь обелить меня. Не нужно этого делать. Я не горжусь, но принимаю сделанное. Я убийца, чьи руки по локоть в крови, но с каждым днём я всё меньше жалею об этом. Чонгук аккуратно, забрав собственные волосы из рук мачехи, неестественно широко улыбнулся, чувствуя облегчение от слов, что собирается сказать: — Это путешествие кое-что мне показало. Я сделал всё правильно и сделал бы это вновь, окажись я в той ситуации ещё раз. Это негласный закон: считая себя вершителем чужих судеб и распоряжаясь чужой жизнью, стоит помнить, что найдётся кто-то, чьи возможности превосходят твои, и кто точно так же будет распоряжаться твоей. Их разговор с трудом, но всё же перетёк в другое русло, став почти самой обычной семейной беседой, больше не значащей ничего особенного. А потому подслушивающий их обладатель белых хвостов так же тихо ушел прочь, словно его тут и не было. Словно он ничего не слышал.

🥢🥢🥢

В районе груди стояла режущая боль, острая и мучительная, но она не шла ни в какое сравнение с тем, как ощущало себя остальное тело. Оно пылало, будто его полностью покрывали тысячи языков пламени, что тщательно обгладывали молодую белоснежную кожу, стремясь сожрать всё до последнего кусочка. Раскрыв глаза, некто звучно вздохнул. Кто он? Уже давно не человек. Его лёгкие впервые за девять лет наполнились воздухом, это заставило закашляться. Давно пересохшее горло саднило. Оперевшись на руки, неприлично грязные и изодранные, он долго сверлил взглядом землю, пытаясь прийти в себя, вспомнить хоть что-то. Его трясло. Уши резал непонятный звон. Это звенит в его голове? Или это где-то рядом, и он не сумасшедший? Так кто он? Где он? Почему он здесь? Почему ему так плохо? Через какое-то время воспоминания настигли его. Охота. Убей неповинного аристократа, чьё простое существование оскорбило императрицу и получи столько золота, сколько весишь сам. На него действительно вели охоту, собственный отец без капли жалости отдал его сумасшедшей суке в попытке выслужиться. Позволил убить собственного сына, преисполненный уверенностью в необходимости этого. Собственные родители просто отвернулись от него. В голове звучала лишь одна фраза родителя: « — Если императрица хочет, чтобы ты умер — ты умрешь. Будет нужно я сам тебя убью, во имя Империи. Во имя славной Вхиям.» Существо вдруг надломленно засмеялся. Его смех из тихого и глухого быстро перерос в громкий и истеричный, заставив вновь закашляться. Его чёрно-рыжий пушистый хвост, который так и не попал в его поле зрения, нервно болтаясь из стороны в сторону, собирал иголки сосен, пыль и прочую грязь. Он не смотрел ни на что вокруг. Не мог увидеть, как обгоревшие деревья, лишь пару лет назад начавшие восстанавливаться, вновь дымились. Не чувствовал запах дыма, что вновь заполонил место, ранее являющееся прекрасным живым лесом. Был ли пожар вокруг вызван сгорающим от ненависти и злобы сердцем этого некто? Однозначно. Сама мысль о том, что от него избавились, как от надоевшей животины, оскорбляла. Даже со зверьём зачастую обращались нежнее. Он не оставил это так просто. Более не человек и не аристократ, лисий дух затаил обиду, забывать которую он не намерен. Первыми, кого он навестит, пожалуй, станут горячо любимые родители, а после он доберётся до каждого, кто приложил руку к его смерти. Не оставит и не пощадит никого. Все они будут гореть.