Мы встретимся когда зацветут ликорисы

Утро встретило генерала дождём и тяжёлой, неприветливой погодой. Серое небо угнетало и совершенно не радовало, но и радоваться, собственно, было нечему. Пока ветер за окном выл и стонал, угрожая поломать деревья и оборвать их листву, а грозные тучи проливали свои холодные слёзы, Северный Тигр собирался на аудиенцию к Императору. Чёрное ханьфу символизировало траур, который нёс генерал, и было достаточно неприметным. Самое простое, без каких-либо узоров или вставок. В конце концов, не они подчёркивают статус. Тёплый плащ цвета гаснущего угля ниспадал тяжёлым полотном до пят, издевательски мягко обнимая крепкую фигуру, но не скрывая осанки человека, привыкшего к строю. Плащ крепко держала застёжка-фибула в виде девятихвостого лиса с яркими глазами из янтаря — символ Империи, что более не казался величественным. Серебряные наручи и пряжка на поясе были единственным напоминанием о его воинском статусе — не украшения, а знаки принадлежности к армии, которую он потерял в бою. Меч у пояса был покрыт тканью, как того требовал обычай в трауре. Выходя из поместья, Тэхён направился к уже подготовленной повозке, в которую запрягли двоих лошадей. Не много, не мало. Достаточно. Дождь почти сразу намочил плащ, делая настрой генерала ещё мрачнее. Не радовала даже скорая встреча с другом. А помимо того, уезжая в сторону дворца, генерал подумать не мог, что вновь переполошил свой гарем лишь одной случайно брошенной фразой.

🥢🥢🥢

Юниль провожала генерала тяжёлым взглядом, стоя под зонтом у крыльца их поместья. На зонт то и дело опускались сорванные ветром листья клёнов. Душа её разрывалась от ярости и обиды. Их господин так и не снизошёл до того, чтобы просто оповестить собственный гарем о том, что он жив. Вчера она проявила глубокое уважение к возможной усталости Северного Тигра после тяжёлого пути, как-то и положено мудрой и терпеливой омеге. Закрыла глаза на то, как ими в очередной раз пренебрегли. Посчитав, что на следующее утро он хотя бы навестит свой цветник, но вот он просто уезжает прочь, так и не появившись. Непозволительно грубо с его стороны. Круто развернувшись и закрыв зонт, женщина поспешила войти в дом, преисполненная злобой. Вообще, Юниль имела в себе такую черту характера, как раздражительность. Можно было бы с уверенностью заявить, что эта черта в ней не просто присутствовала, а преобладала и скрывать её было трудно. Раздражало наложницу всё: от недостаточно хорошей погоды до недостатка внимания к своей персоне, которого она безусловно заслуживала. Раздражало, что, несмотря на статус старшей наложницы, хозяйкой дома стала не она, а какая-то нанятая женщина, хотя Юниль готовили к этому с детства, считая, что будущая госпожа обязательно обзаведётся влиятельным мужем и крепкой семьёй или станет достойной наложницей императора. Раздражал новенький наложник Ынсы, что своей юной красотой в теории мог привлечь внимание генерала, хотя ни она, ни вторая наложница годами не смогли этого добиться. Раздражала невозможность заявить об этом и необходимость достойного поведения. Она должна быть кроткой, спокойной и понимающей, добродушной и благодарной. Но больше всего Юниль раздражала Минджу, с которой по иронии судьбы была вынуждено близка. Бывшая порочная танцовщица из безпочётной семьи имела такой же статус, что и она. Мало того, она была этим довольна. Эта девка могла днями болтать со своей канарейкой, которую держала в золотой клетке, часто сравнивая её с собой и глупо смеяться. Её смех всегда был ярким и громким, живым и невоспитанным. Она не следила за словами и могла говорить недостойные наложницы вещи. В своих нарядах имела вульгарность, через чур оголять пышную грудь и любила носить чрезмерное количество украшений на себе, порой звеня при ходьбе. Но в этой своей нелепой развязности она не смотрелась так пошло, как-то на самом деле было. Она смотрелась органично и, к отдельной зависти Юниль, прекрасно. Да, Минджу была очаровательна в своей распущенности, и это раздражало. Минджу была её полной противоположность, раскрепощённая, привлекающая внимание, она сияла на фоне гордой и спокойной Юниль — и это раздражало в разы сильнее. Вчера вечером та куда-то убежала, вскоре после того, как вернулся хозяин поместья, а после вернулась в нетипичном для себя состоянии. Она была молчалива и даже не улыбалась этой своей мерзкой яркой самодовольной улыбкой. Она что-то узнала. Узнала и не рассказала. Юниль быстрым шагом направляется к комнате второй наложницы, из которой та сегодня ещё не выходила, намеренная узнать правду. Шелестя подолами дорогого платья, она поднималась по ступеням на второй этаж. Распахнув дверь в чужие покои, женщина тревожит жёлтую канарейку, и та начинает испуганно кричать, заставляя Юниль недовольно поджать губы, голос любимицы Минджу её совсем не нравится. Найдя вторую наложницу в облике, едва граничащем с приличием, женщина старательно отводит взгляд. Будучи облачённой лишь в ночное платье Минджу сидит перед зеркалом, расчёсывая густые чёрные волосы. Она даже не оборачивается к ней, не вздрагивает от того, что её покой нарушили, просто смотрит через зеркало. Какая наглость. — Ах, Юниль, что привело тебя в мои покои, дорогая? Не поверю, что соскучилась. — Минджу делано вежлива с ней, откидывает расчёсанную прядь волос назад, принимаясь за следующую. Этот жест открывает вид на длинную и изящную женскую шею, кожа которой почему-то кажется такой нежной, что Юниль старается не акцентировать на этом своё внимание. — Где ты была вчера вечером? Юниль проходит в глубь чужой комнаты и садится на не заправленную кровать, игнорируя чужое недовольство, которое вторая наложница всё же демонстрирует, громкой цокнув. — А что, ты меня потеряла? Не тревожься душа моя, сердцем я всегда с тобой. Их игра в вежливость очень скоро заканчивается. Они обе знают, если наложница была не в их части поместья, она могла быть лишь у их господина. Неужели была у него? Сама побежала к Северному Тигру, пока гордая Юниль ждала его. Как это бесстыдно. — Ты была у него? — старшая наложница напряжённо закусывает губу, её голос позорно дрогнул. — Была. — вторая наложница мрачнеет. — И что же? Минджу откладывает расчёску и повернувшись к заклятой подруге, натягивает улыбку. Недолгое время она наслаждается страхом старшей наложницы, что мелькает на обычно бесстрастном лице, радуясь моменту своей власти над этой горделивой занозой. — Он не импотент. — Вы спали? — она не верит этой девке. — Нет. Секундное молчание и в Минджу летит одна из подушек с собственной кровати, а сама она заливается громким хохотом, роняя расчёску на пол. Подушка сбила несколько пузырьков с туалетного столика, но это не критично, они так и не слетели с него, просто завалившись на бок. — Ах, дорогая, твоя ревность прекрасна. — Я не ревную тебя. — Меня? Меня и не надо. Ты же не моя наложница. Я имела в виду господина. Откинувшись на спинку стула, вторая наложница посмотрела на Юниль. Уже без издевок или насмешек, обычный, немного уставший взгляд, словно бывшая танцовщица просто плохо спала этой ночью. — Знаешь, дорогая, если ты хочешь что-то обсудить или поговорить со мной, тебе не обязательно врываться в мою спальню и пугать мне Золотко. Ты вполне можешь зайти потише и без попыток задавить меня своим недовольством. Юниль недовольно фыркнула, развалившись на чужой постели и старательно отводя взгляд от Минджу. Её ночное платье не давало женщине покоя. — Где ты была вчера, бесстыдница? Я не в настроении выслушивать твою сентиментальщину. — Я уже ответила. Я была у господина. Не стала ждать и пошла прямо в купальни. — Ты отвратительна. В тебе нет ни воспитания, ни уважения к господину. — Юниль, не желая валяться без дела, поспешила поднять чужую расчёску. Оказавшись за спиной Минджу, она принялась самостоятельно расчёсывать её густые чёрные волосы. Мягкие густые пряди щекотали ладони. От волос наложницы неуловимо пахло жасмином, хотя такой нежный запах казалось не подходил такой сумасбродной особе. — Зато я не пытаюсь казаться лучше, чем есть. Что дало тебе твоё воспитание помимо ограничений? — Статус. Минджу хотела ответить на это, но решила промолчать, поняв, что Юниль сейчас может как минимум дёрнуть её за волосы, а приятного в том мало. — Генерал влюблён в кого-то. Наверное. Знаешь, я принесла в купель кувшин с вином и думала, развлечь его танцем, но он что-то говорил. Сам с собой, он не сразу заметил меня. — Северный Тигр? Влюблён? Быть того не может. Откуда в нём любовь, в нём даже примитивное альфье желание есть навряд ли. Что он говорил? — Он сказал, что они встретятся, когда зацветут ликорисы. Юниль, закончив расчёсывать волосы второй наложницы, стала выбирать среди её украшений что-то подходящее для причёски, что решила ей сделать. — А ведь он только что уехал куда-то. Лисья неделя только закончилась, думаешь, у них будут одноразовые ежегодные встречи? — Не знаю и знать не хочу. Знаешь, если в нашей золотой клетке появится ещё кто-то, боюсь, станет тесно. Особенно если к канарейкам посадят орла. — Что ты имеешь в виду? — Орёл, имеющий власть и силу, просто сожрёт канареек.

🥢🥢🥢

По приезде ко дворцу Императора Тэхёна встречают провожатые, которые, судя по их промокшей одежде, ожидают его достаточно долго. Стоило Тэхёну приблизиться к дворцу, один из встречающих убежал, видимо, предупредить Императора, а второй неискренне улыбнулся. Кажется, его звали Чоухва, но выглядел он так мерзко, что некоторые за глаза называли Чоуква, имитируя кваканье жабы. Ким периодически видел этого человека, но так и не понял ни его должности, ни смысла его на ней нахождения. Вроде какой-то мелкий министр — Северный Тигр, рад вас приветствовать. Слышал ваш военный поход не удался. Отчего же так? — мужчина улыбался столь натяжно, что и без того маленькие поросячьи глазки едва оказалось видно за щеками. — Я думал ваша грязная кровь должна распугивать врагов ещё до начала битвы. Тэхёну хватило одного взгляда на этого человека, чтобы удостовериться в никчёмности говорящего с ним. — Готов спорить, моя грязная кровь никогда не станет столь эффективной, как ваша грязная одежда. Помнится, когда я уезжал вы были в этом же ханьфу, вам следовало бы хоть постирать его за эти месяцы. — генерал позволяет себе ехидную ухмылку, прежде чем покинуть компанию министра. Ему не нужно сопровождение, этот дворец он знает отлично. Приятельство с Сыном Солнца обязывало к частому посещению этого места, а потому уже искушеный роскошью дворца, Тэхён оставляет его красоту позади. Сад, скрытый в самом сердце дворцового комплекса, был почти безмолвен — тишина здесь не давила, но звенела, как шелест шёлка на ветру. Он начинался с узкой арки, обвитой вьющимися побегами глициний, и дальше плавно раскрывался, словно дыхание самой земли. Воздух был насыщен тонким, почти пыльным ароматом цветов — глицинии свисали с резных балок и старых деревьев. Высокие ивы склонялись к земле, тянулись к воде и горько плакали. Среди листвы висели изящные клетки с канарейками. Птицы здесь всегда пели неохотно, будто знали, что здесь — место не разговоров, а воспоминаний. В самом центре сада раскинулось неестественно круглое, идеально озеро, созданное здесь искусственно. В его идеально чистой воде плавали толстые карпы. В центре озера находился небольшой островок, к которому вёл мост из чёрного камня. Находившаяся на островке беседка была весьма высокой и выполнена была также из чёрного камня. Карниз крыши выгибался вверх мягкой дугой и имел весьма стандартные черты архитектуры Империи Хэбог, как, например, та же символика лис. Каменные лисята у входа в беседку словно играли друг с другом. Сад хранил свой секрет в самом сердце. Сад хранил память. Сад хранил статую, что своими руками так тщательно лепил первый Император династии Чон — Чон Хосок. Вдруг остановившись, Тэхён переосмыслил это место. Раньше он думал, что здесь была отдушина Императора, которую он посвятил безымянному омеге, скрыв её от всех, но выплеснув на глину. Но всё вдруг встало на свои места. Сад был местом скорби. Первый Император запечатал здесь своё прошлое, все свои мечты и сожаления. «Уки» вовсе не загадочный омега, чьё обаяние сразило Хосока, это старший брат Императора, чьё имя навсегда стёрто из истории, как и имена его родителей. Старший брат, одержимый местью и жаждой крови, пришедший по души своих обидчиков. Но в учебниках истории Хэбог никогда не упоминался брат первого из династии Чон. Зато много говорилось о том, как Лисье Божество, пришедшее чинить справедливость, избрало его. В ту страшную ночь Лисье Божество, уставшее от тирании прежней империи и её правящего рода, спустилось на землю и принесло с собой карающий огонь, оно сжигало на своём пути каждого, кто был нечист душой и нёс раздор. Оно крушило всё, что видело, пока не заметило одного из солдат. Того придавило рухнувшей колонной, когда тот отступал в попытке спрятаться от огня. Огонь внезапно стал гораздо спокойнее, но не потух до конца. Подойдя к солдату, Лисье божество помогло ему выбраться и остаться живым. Очевидцы тех событий наперебой гласили, что божество о чём-то говорило с солдатом, а после, обернувшись лисой, убежало прочь, оставив после себя пожар и разруху. Люди решили, что Лисье Божество выбрало его, оставило в живых и не стало убивать остальных. Дало шанс на спасение, указало путь для людей. Именно так род Чон пришёл к власти. Но теперь Тэхён знал, Лисьего Божества нет и никогда не было. В ту ночь никто не спустился с небес, дабы направить людей на истинный путь. То был ополоумевший лис, пришедший стереть с лица земли людей, что отняли его жизнь, и не сумевший вовремя остановиться. Его привело в чувство лишь осознание того, что в том пожаре, что он устроил, находился его младший брат. И это не был акт милосердия во имя всего рода людского, это был страх за единственного родного человека. Догадки перестают быть просто догадками, когда генерал доходит до беседки. В центре её стоит глиняное изваяние прекрасного юноши, на лице которого навсегда застыла печальная улыбка — именно ею Чонгук встретил Хосока, помогая ей вылезти из-под упавшей колонны.