Мой ангел хранитель

После того вечера Мун изменился. Сначала Сан не понял, в чем дело. Мун по-прежнему вставал по утрам, собирался в школу, делал вид, что всё нормально. Но это было именно «делал вид». Как актер, который вышел на сцену и играет роль «обычного парня», хотя за кулисами у него всё рухнуло. Он перестал ругаться. — Твой кофе, — сказал Сан однажды утром, указывая на чашку, которую сам же и приготовил (с четвертой попытки, но всё же. Правда, половина кофе была на плите, а не в чашке, но Сан решил не обращать на это внимания). — Спасибо, — тихо ответил Мун и взял чашку. Сан замер. Завис в воздухе, раскрыв рот, и смотрел, как Мун отпивает глоток. Спасибо? Мун сказал «спасибо»? Без сарказма, без «завали ебало», без привычной колючести? Он просто взял кофе и сел на подоконник, глядя в окно пустыми глазами. — Ты в порядке? — осторожно спросил Сан, подлетая ближе. — Ага, — Мун отпил еще глоток. — Всё нормально. Это было «нормально» человека, у которого внутри всё разбито на миллион осколков, но он не хочет это показывать. Сан знал это выражение лица — он сам таким был, когда его сбила машина и он лежал в больнице, притворяясь, что не больно. В школе Мун почти не разговаривал. На уроках молчал, даже когда учителя вызывали — отвечал односложно и садился обратно, будто каждое слово стоило ему невероятных усилий. На переменах сидел в телефоне, но не переписывался ни с кем — просто листал ленту, невидящим взглядом скользя по картинкам, фотографиям, мемам. Ничто не вызывало у него реакции. — Может, съешь что-нибудь? — предложил Сан в столовой. — Булочку с корицей? Ты любишь. — Не хочу, — ответил Мун и отодвинул поднос так, будто еда его физически отталкивала. Сан смотрел на него и не узнавал. Куда делся тот огрызающийся, матерящийся парень, который плевал на всё и всех? Тот, кто мог послать учительницу, разбить банку энергетика о стену и при этом улыбаться? Перед ним сидела серая тень, оболочка без внутреннего огня. Как фонарь, у которого перегорела лампочка. Дома Мун заваливался на кровать и просто лежал. Часами. Смотрел в потолок и не двигался. Иногда моргал — Сан проверял, жив ли он вообще. — Мун, — позвал Сан, паря над кроватью. — Может, сделаешь уроки? — Завтра, — безразлично ответил Мун. — Или поешь? — Не голоден. — Или... ну не знаю... поругайся на меня? Скажи что-нибудь плохое? Ты всегда так делал. Мун медленно повернул голову и посмотрел на Сана. В его алых глазах не было злости. Только усталость. Такая глубокая, будто он не спал несколько лет. — Зачем? — спросил он тихо. — Ты же прав был. Про Монти. Ты прав. — Это не значит, что ты должен перестать злиться на всех подряд. — А на кого мне злиться? — Мун снова уставился в потолок. На белой поверхности не было ни трещинки, но он смотрел так, будто там был написан ответ на все вопросы. — На себя? На него? На тебя? Разницы нет. Всё равно ничего не изменится. Сан не знал, что ответить. Он опустился на край кровати (кровать не прогнулась — он всё ещё был бесплотным, — но Мун всё равно отодвинулся. Не специально, просто рефлекторно, как будто привык, что к нему никто не прикасается). Так прошла неделя. Семь дней. Сан считал каждый. Мун почти не выходил из дома. В школу ходил через силу — как робот, запрограммированный на маршрут «кровать — школа — кровать». Возвращался — и снова ложился. Иногда включал музыку, но не слушал её — просто фон, чтобы не было так тихо. Иногда брал телефон, смотрел на заблокированный контакт Монти (имя всё ещё было там, под сердечком, которое Мун не мог заставить себя удалить), убирал и закрывал глаза. Он перестал следить за собой. Волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь висели сосульками. Под глазами залегли темные тени — такие глубокие, будто их нарисовали углем. Лицо стало бледнее обычного (а оно и так было белым, как бумага, но теперь приобрело землистый оттенок). Он похудел — Сан заметил, что худи висят мешковатее, чем раньше, а ключицы выпирают слишком явно. — Ты не ешь, — сказал Сан однажды вечером, когда Мун в очередной раз оставил ужин нетронутым. Тарелка с макаронами стояла на столе уже три часа, и они успели остыть и превратиться в один слипшийся комок. — Не хочется. — Тебе нужно есть. Ты человек, а не ангел. Если ты умрешь от голода, меня, наверное, разжалуют. — А тебе какая разница? — Мун повернулся на бок, лицом к стене. Его голос звучал глухо, приглушенно, как из-под воды. — Я всё равно никому не нужен. Сан замер. Эти слова прозвучали так буднично, так обыденно, будто Мун говорил о погоде. «Я никому не нужен». Без драмы, без слез, без надрыва — просто констатация факта, как «трава зеленая» или «небо голубое». — Мне нужен, — тихо сказал Сан. Мун не ответил. Может, не услышал — голос Сана был слишком тихим. Может, не поверил — слишком привык, что слова расходятся с делом. Он просто лежал, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Санрайз метался по квартире, не зная, что делать. Он пробовал готовить — Мун не ел. Он пробовал разговаривать — Мун отвечал односложно или молчал. Он пробовал включать смешные видео на телефоне Муна (научился-таки взаимодействовать с техникой, хоть и с пятого раза — пальцы проходили сквозь экран, и приходилось концентрироваться изо всех сил) — Мун смотрел без улыбки, как будто видео были про чужую жизнь, которая его не касалась. — Я плохой ангел, — сказал Сан сам себе, сидя на подоконнике ночью. Ночь была холодной, сентябрьской. Луна светила ярко, и в её свете Сан видел спящего Муна. Тот спал беспокойно — ворочался, скидывал одеяло, иногда вздрагивал всем телом. Его лицо даже во сне оставалось напряженным и грустным, будто кошмары преследовали его и в царстве Морфея. — Я должен был сделать его жизнь лучше, а сделал только хуже, — прошептал Сан, обхватив колени руками. — Он был счастлив. В розовых очках, но счастлив. А я пришел и разбил их. — Ты не виноват, — вдруг раздался тихий голос. Сан обернулся. Мун лежал с открытыми глазами и смотрел на него. В темноте его алые глаза светились — не буквально, конечно, но казалось, что в них отражается луна, и это придавало взгляду какую-то потустороннюю глубину. — Ты не спишь? — спросил Сан, подлетая ближе. — Не могу уснуть, — Мун сел на кровати, обхватив колени руками. Его пальцы были холодными и бледными. — Мысли лезут. Как только закрываю глаза — сразу начинается. — О чём? — О нём, — Мун помолчал. — О том, что я дурак. О том, что поверил. О том, что не заметил. О том, что... — он замолчал, покусывая губу. В уголках глаз блеснуло что-то влажное, но он быстро смахнул. — О том, что ты единственный, кто сказал мне правду. Сан спрыгнул с подоконника и подлетел ближе, сев на пол перед кроватью. Так он казался ниже, не таким угрожающим. Его крылья сложились за спиной, нимб потускнел — он научился контролировать эти штуки. — Я должен был сказать раньше, — признался он, глядя в пол. — Я видел сообщения в первый же день. Когда только появился. Но испугался. — Чего испугался? — Что ты меня прогонишь. Что скажешь, что я вру. Что... ну, не знаю... что я тебе не нужен, — Сан отвел взгляд. Ему было стыдно. Ангелу — и стыдно. — Глупо, да? Ангел боится, что его отвергнут. — Не глупо, — тихо сказал Мун. — Я тоже боюсь. Всего боюсь. Что меня бросят, что меня не любят, что я один... что никогда никому не буду нужен по-настоящему. Повисла тишина. Ночная, мягкая, почти уютная. Где-то за окном сигналила машина, где-то лаяла собака, но звуки были далекими и неважными. Существовали только они двое — живой парень с разбитым сердцем и ангел, который не знал, как его собрать. — Санрайз, — Мун впервые назвал его по имени без насмешки. Без «глюка», без «призрака» — просто по имени. — М? — Посиди со мной. Пожалуйста. Сан поднял голову. В глазах Муна не было привычной колючести. Только усталость и что-то еще — может быть, робкая попытка доверия. Как у котенка, который хочет, чтобы его погладили, но боится, что его ударят. — Я всегда с тобой, — сказал Сан. — Я же ангел-хранитель. У меня нет выбора. — Да, но... — Мун помялся, теребя край одеяла. — Ты можешь стать... ну, видимым? Не хочу разговаривать с воздухом. И так уже шизофреником себя чувствую. Сан сосредоточился — и через секунду его силуэт проявился в лунном свете. Нимб слабо мерцал золотым, крылья отбрасывали причудливые тени на стену — то ли птица, то ли человек, то ли что-то среднее. — Так лучше? — спросил он. — Да, — Мун кивнул и отвел взгляд. Его уши снова покраснели — Сан заметил это даже в полутьме. — Ты красивый. Для мертвого. — Спасибо, — Сан улыбнулся. — Ты тоже ничего. Для живого. Даже с этими мешками под глазами и немытой головой. — А вот это уже было грубо, — беззлобно сказал Мун. — Я ангел, но не святой. Мун почти улыбнулся. Почти. Уголки его губ дрогнули, но улыбка так и не родилась — застряла где-то по пути, задушенная тоской. Они сидели так до рассвета. Часы на стене тикали, отмеряя минуты, а они говорили. Сначала робко, потом все откровеннее. Мун рассказывал про Монти — как они познакомились два года назад, на школьной дискотеке. Как Монти подошел к нему, когда Мун стоял у стены, потому что никто не приглашал его танцевать. Как сказал: «Ты слишком красивый, чтобы стоять в углу». Как Мун влюбился с первого взгляда и как эта любовь превратилась в зависимость. — Я ради него всё делал, — говорил Мун, глядя в окно на темное небо. — Сигареты бросил, потому что он сказал, что это некрасиво. С учебой начал тянуть, потому что он говорил, что глупые ему не нужны. Даже одеваться стал по-другому. — Он тебя менял, — тихо сказал Сан. — Это неправильно. — А я думал, что это любовь. — Мун горько усмехнулся. — Думал, что если он просит меня измениться — значит, я недостаточно хорош. И старался. Каждый день старался. Потом Мун рассказал про маму — она работала в другом городе, приезжала раз в месяц, иногда реже. Отец ушел, когда Муну было пять. Он привык быть один. Готовить себе сам, стирать сам, решать проблемы сам. — Я думал, что с Монти перестану быть один, — сказал Мун. — А оказалось, что с ним я был еще одинокее. Потому что притворялся. Всегда притворялся, что мне весело, что мне нравится то, что нравится ему, что я согласен с ним во всём. — А что нравится тебе? — спросил Сан. Мун задумался. Надолго. Так надолго, что Сан уже испугался, что вопрос был слишком сложным. — Я не знаю, — наконец ответил Мун. — Я забыл. Это было, пожалуй, самое грустное, что Сан слышал за свою ангельскую жизнь (и за человеческую — он тоже много грустного слышал, но это было особенным). — Тогда мы найдем, — твердо сказал Сан. — Что тебе нравится. Что ты любишь. Без него. — Зачем тебе это? — Затем, что я твой ангел-хранитель. Моя задача — сделать твою жизнь лучше. А жизнь без радости — это не жизнь. Мун долго смотрел на него. В его алых гладах отражалась луна, и впервые за долгое время в них появилось что-то живое. Не свет — скорее, слабая искра. Но искра — это уже начало. — Санрайз, — прошептал Мун, когда за окном начало светлеть. Небо на востоке окрасилось в розовый, и первые птицы запели свои утренние песни. — М? — Ты правда будешь со мной? Не уйдешь, когда надоест? — Ангелы-хранители не уходят, — серьезно сказал Сан. — Мы просто зависаем где-то рядом. Иногда мешаем, иногда помогаем, иногда случайно сжигаем полотенца. Но не уходим. Мун почти улыбнулся. На этот раз почти получилось. — Ладно, — сказал он. — Верю. Он лег обратно, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее, плечи расслабились — впервые за неделю. — Спокойной ночи, Санрайз, — прошептал он. — Спокойной ночи, Мундроп, — ответил Сан, убирая нимб и крылья, чтобы не отсвечивать. Он остался сидеть на полу, прислонившись к кровати. Мун не мог его чувствовать — Сан был бесплотным, от него не шло тепло, не было веса, он не занимал места. Но почему-то оба знали: так правильно. Рядом. Близко. Вместе. Утром Мун встал сам, без будильника. Сан уже привык, что Муна приходится вытаскивать из кровати пинками (образно выражаясь, пнуть бесплотного ангела он всё равно не мог), но сегодня Мун открыл глаза ровно в семь, сел и несколько минут просто сидел, глядя в стену. — Ты чего? — спросил Сан, материализовавшись у изголовья. — Думаю, — ответил Мун. — Надо что-то менять. — Что именно? — Не знаю пока. Но что-то. Он встал, подошел к холодильнику, открыл его. Внутри, помимо энергетиков (которые Сан постепенно выбрасывал, но Мун покупал новые — это была их тихая война), стояла та самая творожная запеканка, которую Сан приготовил несколько дней назад. Она всё ещё была там, нетронутая, покрытая пищевой пленкой. Мун достал её, положил себе в тарелку. — О, ты ешь? — удивился Сан, залетая на кухню. — Не хочу, чтобы твои труды пропадали, — буркнул Мун. Буркнул! Не сказал вежливо «спасибо», а именно буркнул — и это было так по-старому, по-муновски, что Сан чуть не заплакал от умиления. — Ты же старался. Полотенце сжег. — Оно само! — Ага, конечно. Ангелы не врут, а ты врешь. — Я не вру, я... приукрашиваю действительность! Мун откусил кусочек, поморщился, но съел. — Невкусно, — сказал он. — Я знаю, — вздохнул Сан. — Я не умею готовить. Я вообще при жизни только яичницу умел. И то с третьего раза. — Научишься, — Мун отправил в рот еще кусочек. — У тебя вся вечность впереди. И если ты меня будешь кормить этой гадостью, я действительно умру. И тогда ты останешься без подопечного. — Это угроза? — Это мотивация. Сан улыбнулся. Мун доел запеканку, вымыл тарелку (Сан чуть не расплакался — он никогда не видел, чтобы Мун мыл посуду своими руками, обычно она просто накапливалась в раковине, пока не кончались чистые), и сказал: — Сегодня в школу не пойду. — Почему? — Не хочу видеть людей. И его тоже, — Мун поморщился, будто имя Монти обожгло язык. Он всё ещё не мог произносить его без боли. — Просто побуду дома. — Хорошо, — не стал спорить Сан. — Чем хочешь заняться? — Не знаю. — Мун задумался, потерев переносицу. — Посмотрим что-нибудь? Ты умеешь включать телевизор? — Я ангел, а не техник. Но могу попробовать. — Ты и полотенце сжег. Я боюсь давать тебе технику. — Это было один раз! — Один раз — и я остался без любимого полотенца. Они устроились на диване. Мун включил какой-то старый мультфильм — про кота и мышонка, что-то из детства — и уставился в экран. Сан сел рядом, невидимый, чтобы не отвлекать, но Мун через пять минут сказал: — Стань видимым. Не люблю, когда ты так прячешься. — Боишься? — поддел Сан, проявляясь. Его нимб засветился ярче — от радости, что ли? Ангелы вообще светятся, когда счастливы? Сан не знал, он был новичком. — Нет. Просто... — Мун запнулся, теребя край худи. — Когда ты видимый, я знаю, что ты здесь. А когда нет — я начинаю думать, что мне всё показалось. Что ты — галлюцинация. Что я схожу с ума. — Ты не сходишь с ума, — мягко сказал Сан. — Я настоящий. Настолько, насколько может быть настоящим мертвый парень с крыльями. — Вот это звучит как бред сумасшедшего, — заметил Мун. — Всё в мире звучит как бред, если смотреть с правильной стороны. Мун хмыкнул. Почти рассмеялся. Почти. Они смотрели мультфильм. Мун иногда комментировал — вяло, без энтузиазма, но всё же. Сан иногда смеялся — мультфильм был глупым, но зато беззаботным. В какой-то момент Мун откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. — Санрайз, — позвал он. — М? — Спой что-нибудь. Ангелы же поют, да? Я слышал, у них красивые голоса. — Не все. Я, например, пою ужасно. При жизни меня из музыкальной школы выгнали. Сказали, что я фальшивлю даже на треугольнике. — На треугольнике нельзя фальшивить. Там один звук. — Я умудрялся. Мун открыл один глаз и посмотрел на него с подозрением. — Ты врешь. — Ангелы не врут, — напомнил Сан. — Ага. А полотенце само загорелось. — Это были разные обстоятельства! — Спой, — повторил Мун и закрыл глаз обратно. — Пожалуйста. Это «пожалуйста» добило Сана. Он замялся, покраснел (кто знал, что ангелы умеют краснеть? Сан не знал, но краснел постоянно), и начал тихо напевать какую-то мелодию. Без слов, просто «м-м-м», низким, немного дрожащим голосом. Мун слушал. Его лицо разгладилось, плечи опустились, пальцы перестали нервно теребить край худи. — Ужасно, — сказал он через минуту. — Я предупреждал. — Спой еще. Сан вздохнул и запел снова. На этот раз громче, увереннее. Мелодия была грустной — о чем-то потерянном, о чем-то, что нельзя вернуть. Он не знал, откуда взялась эта песня, но она лилась сама собой, как будто ангельская сущность просыпалась внутри него. Мун слушал, не открывая глаз. Его дыхание стало ровным, лицо — спокойным. Он почти спал — на грани, между явью и сном. — Санрайз, — прошептал он. — М? — Ты правда считаешь, что я заслуживаю лучшего? Сан перестал петь. Посмотрел на Муна — на его тонкие руки, обнимающие колени, на его бледное лицо, на его алые глаза, которые сейчас были закрыты, но даже сквозь веки чувствовалась их глубина. — Правда, — твердо сказал Сан. — Ты заслуживаешь всего мира. А он — просто дурак, который не умеет ценить то, что имеет. — Ты так говоришь, будто знаешь, что такое — ценить, — тихо сказал Мун. — Я был человеком, — напомнил Сан. — Я знаю, как больно, когда тебя не ценят. И как хорошо, когда ценят. — А тебя ценили? Сан задумался. Вспомнил родителей, которые гордились его красным дипломом. Вспомнил учителей, которые ставили его в пример. Вспомнил одноклассников, которые говорили «Санрайз — хороший парень». — Не знаю, — честно ответил он. — Меня уважали. Но ценили ли? Не уверен. Я был удобным. Всегда удобным. Делал, что просили, не спорил, не грубил. — А сейчас? — Мун открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде не было насмешки. Только тихий, спокойный интерес. — А сейчас я ангел. Мне положено быть удобным для Бога. Но для тебя... — Сан улыбнулся. — Для тебя я буду неудобным. Буду выкидывать твои энергетики, жечь полотенца и петь ужасные песни. Потому что тебе это нужно. Мун смотрел на него долго. Очень долго. Потом его губы дрогнули, и на лице появилось что-то, очень похожее на улыбку. Настоящую, не наигранную. — Ты странный ангел, — сказал он. — Я знаю. — Мне это нравится. Сердце Сана (или то, что его заменяло) пропустило удар. — Спи, — сказал он, чтобы скрыть смущение. — Тебе нужно отдыхать. — А ты? — А я тут. Никуда не денусь. Мун кивнул, закрыл глаза и через минуту уже ровно дышал — спал. По-настоящему, глубоко, без кошмаров. Сан смотрел на него и думал. О том, что этот мальчик с разбитым сердцем, с привычкой ограждаться от мира злостью и матом, с бледной кожей и алыми глазами — он, наверное, самый красивый человек, которого Сан когда-либо видел. И не потому, что внешность. А потому, что внутри него, под всеми этими слоями боли и цинизма, было что-то светлое. Что-то, что стоило спасать. — Я тебя спасу, — прошептал Сан, поправляя сползшее одеяло (у него получилось! Пальцы прошли сквозь, но он сосредоточился, и одеяло сдвинулось — прогресс!). — Даже если для этого придется сжечь все твои полотенца. За окном вставало солнце. Сентябрьское, золотое, теплое. Оно освещало комнату, падало на спящего Муна, на его черные волосы, разметавшиеся по подушке, на его бледное лицо, которое во сне выглядело почти безмятежным. Сан сидел рядом, сложив крылья, и смотрел, как свет играет на лице его подопечного. И впервые за долгое время ему показалось, что он всё-таки неплохой ангел. Может быть, даже хороший. — С добрым утром, Мундроп, — тихо сказал он, хотя Мун спал и не мог его слышать. — Сегодня будет новый день. И, может быть, он будет лучше, чем вчера. Он не знал, правда ли это. Но очень хотел в это верить.