Одуванчик из-под асфальта

За прошедший месяц удалось полностью привыкнуть к новой жизни. Днём я носилась по поручениям, вечером между столами, а до полуночи засиживалась за барной стойкой, слушая разговоры дедушки и Сьюзен. В большинстве случаях они обсуждали цены или соседские сплетни, но иногда предавались воспоминаниям прошлого – их давнее знакомство являлось основной причиной того, что мы жили в подвале, а не снимали квартиру где-нибудь втридорога. Когда деду в голову алкоголь ударял конкретно, он мог вспомнить и что-нибудь из войны, правда чаще всего женщина затыкала его, причитая, что мне такое слушать не положено. Всё чаще во время ночных посиделок мне вручали иголку с ниткой и какую-нибудь одёжку, которую было не жалко совсем, и я оттачивала «полезные для девушки» навыки, сшивая несчастные куски ткани между собой. Таланта в шитье у меня не обнаружилось, но дед пошутил, что носки будущему мужу я сшивать смогу, а большего и не надо. Правда, когда Сьюзен предложила наконец привести в порядок его вечно неснимаемый правый носок, он быстро увильнул с темы. - Ханна…. О, даже в собственных мыслях меня не могут оставить одну. Я с поднятой бровью обернулась к Сьюзен, показывая своё отношение к проповеди, но она лишь осадила меня хмурым взглядом и заставила обратить всё своё внимание на сухонького старичка у алтаря. Было ему, наверное, лет под восемьдесят, и проповеди его, проговаривающиеся беззубым ртом и сиплым тихим голосом, не вызывали не то что интереса, но даже смирения. В глазах горожан читалась та же нестерпимая скука, но почему-то чаще дёргали нас, детей, что позволяли себе выказывать недовольство чуть сильнее. Какой вообще в этом смысл? Неужели всю свою жизнь я буду еженедельно тратить на эти пытки, пока их не отменят, или что вероятнее, умрёт этот священнослужитель? Хотя, если это случится, кого-то из детей точно запрягут быть новым пастырем в качестве «воспитательного и духовного занятия». Профессия эта, обязывающая всю жизнь следовать строгим правилам, меня точно не привлекала. Я откинулась на деревянную спинку скамьи, с отрешением уставилась в потолок. Перспективы у меня, если так посудить, не шибко радостные. Городок маленький, сильно войной истощённый, и откровенно говоря, забытый, так что прямая дорога мне либо на завод, либо кому-нибудь в подмастерье. Есть конечно вариант, что Сьюзен передаст мне свой паб (хотя до исправления в её глазах мне ещё далеко). А что? Буду пиво варить, клиентов обслуживать, хозяйством заниматься…всю жизнь. А-а-а, ну почему всё так неперспективно? Странно конечно жаловаться, учитывая в каком месте я нахожусь, но раз уж я тут очутилась в полной бедности, могли бы мне подогнать что-нибудь интересное. Подарок? Скрытые богатства? Сказали бы хоть, почему я вообще здесь? - Ты неисправима. – Сьюзен поднялась со скамьи, шурша юбками и не раздвигая нахмуренных бровей. – Ну неужели нельзя час посидеть спокойно? - Но я это слышала уже кучу раз. – Я в отчаянии махнула рукой на проповедника, что удалялся в свою каморку медленной походкой. – Он только эту главу и читает, ни разу даже слова не поменял! - Милостивый Бог, дай мне сил с этим ребёнком…скажи спасибо, что в воскресную школу тебя не отправляю, а надо бы. - Дедушке тоже скучно. - У него тактичности побольше чем у тебя. - «Ага, как же». – Скептически подумала я, глядя как дед вместе с несколькими сотоварищами плюнул в снег. На улице стоял колкий сухой мороз, а потому горожане, до этого клевавшие носом, довольно быстро разбрелись по домам, но не мы. Мать с отцом стояли где-то поодаль от потемневшей статуи Святой Богородицы, а меня потащили к уже известному кресту, окружённому неровным забором. Здесь уже как двадцать пять лет лежал Томас, муж трактирщицы, чьи останки привезли в одной каске, да в ней же и похоронили. Сьюзен о нём никогда не упоминала и не рассказывала, но могла подолгу стоять у могилы, пустым взглядом глядя куда-то перед собой, и продолжаться это могло сколько угодно, пока она не выйдет из транса. - М? – Женщина обернулась ко мне, настойчиво дёргающую её за рукав. – Да, пойдём. Обычно после воскресной службы она была тихой, что должно было скрашивать, но на самом деле только удручало утро, ибо помимо неё в семье особо никто не разговаривал, и моё спокойное утро превращалось в гнетущее и унылое. Точно такой же молчаливый пустынный город радости не прибавлял. По возвращению в паб я вновь села за сшивание двух кусков ткани, пошмыгивая носом. Вот парадокс – пока ходила без обуви даже горло не болело, а как появилась, тут же подхватила простуду. Благо, Сьюзен радикальной медицине не придерживалась, и мне предлагала кипячённую воду да горячую еду, чего вполне хватало. Продолжая жаловаться себе самой, я не сразу заметила, как на стул рядом грузно опустился широкоплечий мужчина. Отец махнул рукой в сторону одного из напитков меню, вытащил из кармана пачку потёртых сигарет и достал не менее грязную зажигалку. Сигаретный дым, облаком разнёсшийся вокруг, забился в нос, и я зашмыгала ещё активнее, на что мужчина осадил меня ледяным взглядом. В его глазах читалось даже не раздражение, а требование немедленно прекратить, а потому я отсела подальше, не решая вступать в немой спор. Если о дедушке было что-то известно благодаря его подвешенному языку, об отце ни я ни прошлая Ханна не знали ничего. Был у него всегда один распорядок дня: с утра чашка кофе, на завод, вечером пять кружек за дальним столиком, пара сигарет, сон – за весь день он ни говорил ни слова и кажется вовсе не обращал внимание на царившую вокруг жизнь. Громко шмыгнув, я вернулась к сшиванию ткани. Вся она была разного материала, цвета и размера, так что приходилось складывать лоскуты как в мозаике, чтобы получить нечто, похожее на столовую тряпку. Лишь под вечер мне удалось собрать «паззл», периодически отвлекаясь на другую работу, и сдав кривоватый результат, я отпросилась пораньше, с учётом того, что посетителей не было от слова совсем. На деревянном ящике стояла керосиновая лампа, в чьём мутном стекле, будто танцовщица, изгибался и кружился огонёк. Свет падал на пустые бетонные стены, грязный серый пол, озарил скудную поеденную тлёй мебель и мою постель в виде грязных, совсем ни на что негодных тряпок, но это ничуть меня не смущало. Взгляд был прикован к танцующему пламени. Мать сидела здесь же, на кровати, пришивая заплатку к своему тёмному платью. Движения её были нерасторопными и слегка рассеянными, словно она находилась где-то далеко, в месте явно получше, чем это, хотя её отрешённость меня слегка пугала. Все недели до этого она слонялась где-то позади, поредевшей тенью протирая полы или разнося напитки, но похоже другую работу Сьюзен ей не доверяла. Один раз, в понедельник, я застала её за стиркой одежды, но не более. Шум над головой всё затихал и затихал, пока наконец от него не осталось лишь журчание воды и стук тарелок. Продолжая завороженно наблюдать за огнём, я не сразу заметила, что люк распахнулся и вниз спустился отец, его грузные шаги эхом отражались от стен. Он прошёл мимо, обдав запахом алкоголя и сигар, опустился на край скрипящей кровати и уставился в пол перед собой немигающем взглядом. Его качающееся туловище говорило о состоянии опьянения, но я не придала этому значение, продолжая любоваться пламенем и шмыгать носом. - Карл…. – Позади вдруг раздался женский голос. – Дай мне денег на оплату комнаты. Мужчина резко выдохнул, хотя скорее рыкнул. - А я, по-твоему, не знаю? – Голос был грубым и раздражённым. – Работаю на этой чёртовой фабрике, спину надрываю, только чтобы оставаться в этом сыром подвале. С каждым словом мужчина становился всё злее и злее, он окончательно повернулся к жене, прожигая её взглядом. Та стушевалась, закусила губу и отвела взгляд. - Ладно, просто забудь…. - Нет уж, давай поговорим. Давай, давай обсудим эти чёртовы деньги, которые ты же сама у меня и воруешь! - Ложь! – Женщина вдруг вскинула голову, прожигая теперь уже его возмущённым взглядом. – Я работаю здесь, тружусь не меньше твоего, и ты смеешь называть меня воровкой?! - А как ещё называть тебя, если ты сидишь на своей жирной жопе целыми днями?! Только и вижу, как ты раком моешь пол, пока эта соплячка…ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ, ТВАРЬ! – Последнее было адресовано мне, и я застыла, боясь пошевелиться. Сердце быстро застучало по рёбрам. - О, ну раз ты так взъелся, слушай до конца! – Маргарет вскочила на ноги, сжимая хрупкие кулаки. – Если бы нам не пришлось уехать из-за отставки твоего отца, я бы не сидела здесь одна, а была бы дома, подальше от этого прогнившего городка! Я начала медленно продвигаться к выходу, чувствуя, что лучше было бы переждать скандал наверху. - Я не просил тебя ехать за мной! Ты сама поплелась, вместе с этим чёртовым ребёнком! - Я думала, что ты будешь ответственным! Я думала, ты способен отвечать за свои поступки, но ты просто мудак, который не делает НИЧЕГО полезного! Какого хрена ты вообще вернулся с войны?! Да лучше бы немцы зарезали тебя, чтобы больше никогда не видеть твою тупую ро…! БАМ! Не успела я добраться до лестницы, как была сбита с ног полетевшей матерью, в результате чего стукнулась головой о дверной проём. Пока пыталась прийти в себя, Карл грубо поднял жену и швырнул уже в другой конец комнаты, из-за чего та пронзительно закричала, вцепившись ему в бороду. Они дрались как дикие коты, царапаясь и вопя друг на друга, и я оцепенела, затравленно наблюдая за ним. Внезапный страх и какая-то отрешённость сковали моё тело, и мне оставалось только прижаться к стене. Беспокойно метался огонёк в лампе. - Да…пошёл…нахуй! – Маргарет оттолкнула мужа от себя, успев ударить ногой по челюсти, и в два шага оказалась около меня, схватив за руку. – Я ни в чём не виновата! Это всё ТВОЯ ошибка! Она толкнула меня вперёд, вынудив стукнуться о мужчину, но только я успела поднять голову, как грубый кулак впечатал меня в пол. Зрение помутилось, левый глаз отдал резкой болью. Пришла самая страшная догадка – он повредил мне веко. Где-то на фоне ещё звучали крики и драка, но главным звуком являлось быстро бьющееся сердце, единственный показатель того, что я ещё была жива. Тело сковало в холодном страхе, и даже пальцы не шевелились, застыв, словно камень. Кто-то вновь стиснул моё запястье, но прежде чем я успела опознать подошедшего, в сердце ёкнул страх. Он наполнил меня полностью на секунду или две, успев натянуть и разорвать внутри какой-то нерв, который эхом отозвался во всём теле. Сбоку промелькнула яркая вспышка света, а затем передо мной упали осколки стекла. Тут же пропал плотный валик, забивавший уши, и я услышала громкий крик боли. Вместе с тем, вернулись былые силы. Я подскочила и оттолкнула женщину, сжимавшую покрытую ожогами руку, проскочила мимо отца и поднялась по лестнице, резким движением поднимая люк. Сьюзен, стоявшая рядом, едва не наступила на меня, но успела только увидеть мелькнувшую куртку и услышать грохот закрывшейся двери. Я сидела в тёмном холодном переулке, в том самом, где очнулась впервые. С неба по-прежнему падал снег, только на этот раз улицы и дороги были пусты. Свет не горел в окнах, не тявкали друг на друга бродячие собаки, ни-че-го. И в этой мучительной тёмной ночи я вздрогнула сильнее должного, когда из бара послышался радостный хриплый смех: - ХА-ХА-ХА-Х-Х-ХА! Я ТАК И ЗНАЛ!