Одуванчик из-под асфальта

Грязь. Она пропитала собой всё вокруг. Стены, мебель, даже лёгкие – въелась в каждый угол этого ненавистного дома, отравляя, погружая в пучину раздражения и отчаяния. Мерзкие чувства. Вильям немигающим взглядом уставился в пол. Тело его походило на один большой напряжённый нерв, готовый разорваться при малейшем касании. В груди у него ворочалось отвратительное чувство собственной жалости и злобы. В руках тлел окурок сигары. Дорогой сигары, качественной, обёрнутой в приятную пальцам коричневую бумагу. Однако пепел на его ногах был серый, грязный, больше похожей на перхоть, которая осела на всём кресле. Уж лучше было так, чем стряхивать в дешёвую пепельницу. Раздался стук в дверь. - Ты ещё здесь? – Послышался женский голос. Когда-то нежный, певучий, полный жизни и лёгкой игривости, теперь же стал стар и скрипуч, как его обладательница. После того, как их сослали сюда, Элизабет потускнела, почти растаяла. Она прибиралась не часто, как-то эпизодически, предпочитая проводить своё время в гостиной, за шитьём. Это было единственным, что она умела делать – грязная работа всегда доставалась слугам, в то время как юная девушка покоряла чужие сердца своей вышивкой. Аристократы со всей страны приходили к ней если не за заказом, то затем, чтобы похвалить её мастерство и живые узоры. Чёрт, они ведь и познакомились благодаря ним, когда на балу она втайне вручила ему платок с ожившим красивым павлином. Теперь же она из раза в раз расплетала старые работы, изнашивала нити, но былых красивых образов уже не получалось. Теперь они казались бледными, умирающими, как и она сама. Ему не хотелось смотреть на неё. Вновь видеть обвисшее лицо, худобу, зелёность кожи, потухший взгляд, ушедший вместе со светскими приёмами и дорогим вином. Во что они теперь превратились? В дикарей. Грязных нищих, доживающих свои года на остатки сбережений. Отросшие ногти впились в ладонь, в который раз оставляя на ней царапины. Это было несправедливо, до детской истерики и сорванного горла несправедливо то, как их сбросили вниз, убрали, словно пешку. Вильям думал, что может доверять старому другу, что очередная сделка с импортом диковинных товаров с лёгкой примесью тёмно-коричневой жидкости ничем не навредит ему. Однако случилась облава, корабль опечатали, и наркотиков оказалось много. Слишком много. Подозрительно много. И вот теперь они были здесь. На краю грёбанного мира в старой дряхлой лачуге, почти слившись с жалкими помойными крестьянами из ближайшей деревни. Стали такими же грязными и безобразными как они, медленно умирая со своими богатствами и былой славой. И, что было хуже всего, умирали не вместе, а по одному. Анна ушла первой. Чёрт, ушла бы сама, было бы не так больно, но нет. Он продал её, и не за влиятельного богача-ювелира, как хотел когда-то, а за какого-то кривозубого мальчонку в драных штанах. И на что обменял? Не на деньги или имущество – на грёбаный мешок крупы, который уже почти истощился. Последняя еда, последняя надежда. Сын тоже ушёл. Он ещё был здесь, в доме, но Вильям видел, какими глазами он смотрел на окружающий мир – раздражёнными, испуганными, решительными. Он собирался бежать, неважно куда, лишь бы подальше отсюда, оставляя позади стареющих родителей и жалкую судьбу, на которую они обрекли его. Готов был драться, выцарапывать себе лучшую жизнь, подниматься со дна, куда его болезненно сбросили, разбив в прах все мечты о карьере. Отец мог бы даже похвалить его за решимость. Вот только…. Он бежал как крыса. Удирал с тонущего корабля, готов был бросить их одних. Мелкий избалованный засранец. Неужели считал, что может что-то изменить? Глупый ублюдок. Они утонут все вместе, даже если на дно их придётся потянуть собственными руками. - Позови Августа. Поужинаем все вместе. Тихие шаги жены исчезли на лестнице, так и не дойдя до него. Грузно встав и стряхнув с себя пепел последней сигары, Вильям прошёл на кухню, тщетно стараясь не цепляться взглядом за мерзкое убранство своего дома. Они не могли позволить себе даже домового эльфа – сбежал ли тот сам, или его освободила сердобольная Анна, уже было не важно. По крайней мере, теперь никто не мог им помешать. Их маленькое семейство за столом смотрелось ужасно комично. Молодой паренёк, уткнувшийся в тарелку угрюмым, и в то же время настороженным взглядом, точно готов был признаться в страшной тайне. Некогда красивая женщина в красивом платье, теперь поблёкшим и драным, как она сама, поглощающая постный суп. И глава их семейства в дорогом костюме с пеплом на штанах, на фоне всего бардака и разрухи сидящий с прямой невозмутимой осанкой, не притрагивающийся к еде, а методично смотрящий вдаль. - Отец. – Негромко произнёс Август. Он чуть отодвинулся назад, точно готов был бежать уже сейчас. – Так не может продолжаться. - Да? О чём конкретно ты говоришь? – Спросил Вильям с пугающим спокойствием. - Мы упали на самое дно. Наши деньги почти кончились, не говоря уже о еде. Я-я не могу так больше жить. Я ухожу. - Что?! – Мать всплеснула руками, с чистейшим ужасом взирая на сына. – Август, что на тебя нашло?! - А что нам делать, мама! Мы не можем больше сидеть сложа руки! - Но это не повод уходить неизвестно куда! Среди этих оборванцев ты не найдёшь достойной работы и тебе не на что уехать далеко! Если бы ты написал своим друзьям, как я просила тебя, может…. - О боги, мама, очнись! Они все бросили нас! Я им никто! Нам не от кого больше ждать помощи. Анны уже нету – что, вы и меня вскоре отдадите за кусок хлеба? Мать сжала кулаки, до скрипа сжав челюсти – столь было унизительно ей вспоминать, как нелепо они поступили со своей дочерью. Они пророчили ей выгодный брак, мечтали о том дне, когда ещё один пункт их жизни исполнится, как чёткая стрела неумолимо идущих часов пробьёт очередной час. Но часы были брошены на землю и втоптаны в грязь с осколками разбитого стекла. - Успокойся, дорогая. – Вильям бросил спокойный взгляд на взъерошенного сына и не менее всклокоченную жену. – Всё будет хорошо. Я нашёл выход. Он сделал глоток воды под всеобщее молчание. - Однако, Август, я не позволю тебе уйти. - Отец, ну почему вы так…! – Юноша поднялся со стула, но в то же мгновение замер. Лицо его приняло странное выражение, будто он пытался чихнуть. Непонимающий взгляд опустился к собственным рукам. - Сынок, что с…? – Глаза матери вдруг закатились, голова со звоном стукнулась об стол, и она упала, сбив тарелку. Теперь, лёжа на полу, она напомнила Вильяму те беззаботные дни медового месяца, когда лежала точно также в кровати, мирно спящая у него под боком. - Отец! – Глаза Августа вспыхнули яростью, но тут же потонули в волне страха и сонливости. – Папа, за что…? Он не успел достать палочку, даже двинуться – просто рухнул на пол, в отчаянной попытке цепляясь ослабевшими пальцами за скатерть. Вильям отложил стакан в сторону, молча вытер губы салфеткой и поднялся. Часы в столовой были сломаны уже давно, но он итак точно знал время. Десять часов. Пора начинать риутал.