Ценность вещей

***

       Когда Теодора открывает свои глаза, за окном только начинает рассветать. Несмотря на крепкий сон, у неё жутко болит голова, и она морщится, задумчиво перебирая свои запутанные волосы. Удивляется, понимая, что вчера даже не расплелась перед тем, как ложиться. Затем хмурится, потому что не помнит, как ложилась вообще. Мысленно перебирает события вчерашнего дня. И всё вспоминает. Рука Теодоры медленно опускается. «Умер», — снова, не веря, шепчет Эйвери. Её глаза стремительно наполняются непрошенными слезами, и, схватив подушку, она со злостью кидает её в стену. Та глухо ударяется и падает на пол, попутно роняя какую-то картину. Это издаёт небольшой грохот, но, честно говоря, Теодоре плевать на создаваемый ею шум. Сейчас ей, как минимум, — хочется кричать, рвать и метать. Как максимум — свернуться клубочком, как вчера, и навсегда исчезнуть. Но приходится жить. — Смогу ли? — тихо спрашивает сама себя Теодора. Помедлив, сама и отвечает: «Смогу». Это кажется сложным и неправильным — жить. Можно ли ей продолжать жить, когда умер Джордж? Она обхватывает колени руками и смотрит в одну точку. Ей двадцать шесть. Она давно взрослый человек и привыкла принимать решения, действовать, идти вперёд, несмотря ни на что. Но сейчас… сейчас она чувствует себя потерявшимся ребёнком. И нет ни одного человека, который смог бы указать ей путь. Более того — она добровольно отказалась от людей, которые могли бы помочь. Лишь бы вернуть последнюю и практически единственную вещь от Джорджа… Честно, она никогда не думала, что будет так больно, если Джорджа не станет. Она вообще не думала, что его может не стать. По крайней мере, он не должен был умереть раньше неё… — Эйвери? — в комнату без стука входит Альберт, заставляя Теодору вздрогнуть. — Вы что-то расшумелись с утра, — он тут же замечает упавшие подушку и картину, усмехается. Теодора не позволяет себе так просто показывать ему свои слабости и потому, поморгав, будто это может ей помочь, она поспешно вытирает мокрые щёки. Она помнит, что вчера ему понравилась случившаяся с ней истерика. Ей не хочется думать, что её слезы также могут поднять ему настроение. Она здесь не для того, чтобы тешить его самолюбие. «Он снова в немецкой форме», — замечает Тео, стараясь отвлечься от мыслей о брате. Выходит плохо, однако она всё равно не забывает сказать (ни капли не раскаиваясь): — Извините. — Ну что Вы, мисс журналистка, — он подходит к валяющейся подушке и, подняв её с пола, отряхивает от грязи. — Мне даже интересно, чем вызваны такие Ваши эмоции с раннего утра. Злость, слёзы… — Никаких слёз, герр Нойманн, — быстро проговаривает Теодора, поднимая на Нойманна упрямый взгляд. Когда он подходит к кровати и, положив подушку к изножью, снова — как вчера — прикасается пальцами к её щеке, Теодора не может не содрогнуться. У него холодные пальцы и пугающая натура. Словно в насмешку, в этот момент нерешительный рассвет достигает своего пика: золотистые лучи проникают в комнату, озаряя её издевательским ярким светом. Теодоре кажется, что в такой момент за окном должен лить дождь и сверкать молнии, ведь солнце ни капли не подходит царящей между ними атмосфере, лишь подчёркивает их неприязнь друг к другу и различия. Теодора оглядывает идеально выглаженную форму обер-лейтенанта и вспоминает свой бардак на голове. Становится даже неловко. — У Вас щёки мокрые, Теодора. И глаза красные, — его лицо почти не выражает эмоций, и Тео не может понять, что испытывает Альберт при виде неё такой — растерянной, слабенькой, заплаканной. Возможно, равнодушие. Возможно, наслаждение. А может, и… сочувствие? Это кажется полным бредом, и Теодора легко отметает эту теорию. Она не знает Нойманна так хорошо, чтобы утверждать, что в нём совсем нет человечности, но знает достаточно, чтобы не допускать таких фантазий. — Вас это в любом случае не касается, герр Нойманн, — она отталкивает его ладонь от своего лица и почти невозмутимо спрашивает: — Вчера Вы сюда меня перенесли? Альберт медленно — будто нехотя, — отходит. На его лице появляется неизменная тонкая ухмылка, и подушку снова хочется кинуть, но теперь — в его лицо: Теодору ужасно раздражает эта улыбка. — Разве я мог оставить даму валяться без сознания посреди коридора? — он поднимает и картину. — Мне кажется, что да, — бормочет Эйвери. — Странно, что добить не решили, — она тут же спохватывается: — То есть… Благодарю Вас за это. Я просто… просто не ждала подобного от Вас. Альберт молчит и, отвернувшись, вешает картину на место. Он долго старается сделать так, чтобы она висела ровно — немецкая педантичность берёт свое, — и, добившись нужного ему результата, тихо, но ясно и без какой-либо запинки произносит: — Я тоже не ждал подобного от себя, мисс журналистка. — Что, простите? — Теодора не может скрыть удивления. Её брови слегка приподнимаются. Повернувшийся к ней Альберт долго смотрит в её лицо и теперь не улыбается — слегка хмурится. Его и без того холодный взгляд становится ещё более отчуждённым. Теодора ждёт, не понимая, чего ждёт. Губы Альберта приоткрываются — видно, он желает что-то сказать. Но почему-то не говорит. Вместо этого — снова улыбается. Но теперь улыбка не кажется змеиной — скорее, растерянной. Сцепив руки за спиной, герр Нойманн покидает комнату, и Теодоре только остаётся провожать его спину взглядом, выражающим кучу вопросов. Ей непонятна логика обер-лейтенанта. Абсолютно. Думать над этим нет времени. Или же… полно? Куда ей, в целом, сейчас торопиться? Теодора тяжело вздыхает. Верно — никуда. Встав, она оглядывает своё помятое платье и думает о том, что Нойманн легко мог воспользоваться ею, а она об этом даже не узнает. Мужчины сами по себе личности подозрительные, а он ещё и немец. К таким, как он, доверия нет и быть не может. Теодора закрывает дверь на щеколду, помня, как некоторое время назад Альберт легко зашёл сюда без предупреждения, и быстро снимает с себя одежду — не очень приятно ходить в одном и том же настолько долго, тем более, она ещё в этом и спала. Воспользовавшись случаем, девушка бегло оглядывает своё тело. Если бы произошло насилие, наверное, остались бы следы? В любом случае, она радостно вздыхает, не заметив ничего, похожего на синяки и прочие отметины. Очень хочется принять ванну, но делать это, пока в доме Альберт, Теодора считает рискованным. Одеться решает в тёмный наряд. Пусть эта мелочь символизирует её траур. Хоть таким пустяком… почтить память брата. Когда она собирает волосы в крепкий пучок, из зеркала на неё смотрит нечто уставшее и не очень приятное. Теодора морщит нос в отвращении и, не оглядываясь, поспешно уходит. Ей не хочется видеть себя такой, ведь… ведь мысль, что болеющий брат выглядел примерно также, а перед смертью, наверное, ещё хуже, не даёт ей покоя.        Завтракает Теодора в одиночестве — сегодня она встала гораздо позже Нойманна. Естественно, тот не стал её ждать. Он наверняка живёт по расписанию. Чего ещё ждать от германского военнослужащего… А для Теодоры даже намного лучше трапезничать одной, нежели в его компании. Особенно после того, что произошло вчера… Сведя густые брови к переносице, она отпивает чай и снова углубляется в воспоминания о вчерашней ситуации. — Если вернусь в Америку, начну посещать психолога, — обещает себе Эйвери, откусывая от простенького пирога. — Главное, быть осторожной рядом с Нойманном и… — Вы говорите сама с собой? Она чуть не давится пирогом и поворачивается к голосу — прислонившись к косяку двери и скрестив свои руки, стоит Альберт Нойманн. Аппетит мгновенно пропадает. Теодора брезгливо откладывает недоеденный кусок и салфеткой вытирает губы. — Покажите мне человека, который ни разу не говорил сам с собой, — пожимает она плечами. — И то верно, — соглашается Нойманн и вдруг усмехается: — Значит, хотите быть со мной осторожной? — А Вам кажутся эти слова смешными, обер-лейтенант? — тут же интересуется Теодора. — Извольте, я знаю Вашу любовь к играм с Вашими жертвами — одно неверное движение, и Вы вытащите пистолет, — к горлу подступает тошнота, ибо она снова вспоминает испуганный вскрик той матери и рёв её малыша. Альберт, шевельнувшись, двигается с места, и Теодора следит за ним напряжённым взглядом. До тех пор, пока он не подходит к ней и не встаёт за её спиной — здесь её возможность наблюдать за ним кончается. Его ладони тяжёлым грузом ложатся на её плечи. Он не давит, напротив, — мнимо ласково поглаживает. Но в этих движениях даже больше угрозы. Теодора едва дышит, ощущая себя в объятиях хищного зверя, прекрасно чувствующего её страх и желающего этим пользоваться. Она не видит, но твёрдо знает, что он сейчас улыбается. Когда он наклоняется к ней и опаляет горячим дыханием её шею, Теодора хочет сжаться до размеров букашки — пусть он её задавит, но зато быстро и без этих издевательств. Кожа девушки ожидаемо покрывается мурашками. Ей не по себе. — Я, кажется, говорил Вам уже, что Ваш язык непомерно длинный, — кажется, кончик его носа касается её мочки уха. Отвратительно. — Разве не именно это Вам во мне и нравится? — пока страх её окончательно не сломит, как вчера, она будет поддерживать игры Нойманна — не потому, что хочет ему угодить, а потому, что хочет узнать: насколько её саму хватит? В какой момент Альберт сломает её настолько, что она даже не будет в состоянии язвить? «Испытываю терпение человека, который сейчас может легко свернуть мне шею. Я точно самоубийца», — мысленно усмехается Теодора и даже чуть поворачивается к лицу Альберта, чтобы хоть боковым зрением следить за его движениями. — Мне нравится Ваше умение грамотно излагать мысли, а не Ваше дразнящее и провоцирующее меня поведение, мисс Эйвери, — его пальцы сжимаются чуть сильнее. — Будьте осторожной, как того хотели, а иначе, — он тихо, как бы предупреждающе, клацает зубами возле её уха. — Говорят, если собаке не показывать страх, она не кинется, — спокойно произносит Теодора, хотя внутри всё сворачивается от ужаса. А затем Эйвери даже не может объяснить, что произошло: помнит собственный короткий вскрик, боль в шее, безумно дрожащие руки… Всё перемешивается, но одно ясно точно: он и вправду её укусил. — Вы сами вчера сказали, что я волк, а не собака. Делайте выводы, — он небрежно хлопает её по плечу и отходит, привычно и как ни в чём ни бывало сцепив ладони за спиной. — Меня не будет сегодня в городе до вечера. Развлекайтесь. Когда он уходит из столовой комнаты, Теодора сидит ещё с полминуты, подобно статуе, с прямой спиной и сжатыми в кулаки ладонями, а затем стремительно вскакивает со стула и забегает в свою комнату. Дыхание сбивается, а руки дрожат, но она подходит к зеркалу — ещё недавно ею отвергаемому — и, сглатывая в горле комок, рассматривает след от его зубов. «Будто пометил… Подонок», — Теодора, вся согнувшись, садится на кровать. Такой униженной она не чувствовала себя даже после того, как узнала, что у переспавшего с ней Нормана есть жена…        Она сидит в таком положении и с растерянным выражением лица до тех пор, пока не слышит мотор подъехавшего к дому автомобиля. Выглянув в окно, она наблюдает, как Нойманн стоит возле машины, курит и, словно почувствовав её взгляд, поворачивается лицом к окну… Теодора в ужасе отскакивает, чуть не сдёрнув старую занавеску. Сердце успокаивается только тогда, когда дверца машины хлопает, и Теодора, осторожно выглянув, видит, как автомобиль с Альбертом уезжает. Потрогав след от укуса снова, она морщит лицо и понимает, что чувствует себя невероятно грязной. Помыться хочется ещё больше, поэтому Тео, не желая упускать шанс, направляется на поиски ванной. Дом большой, но не настолько, чтобы в нём можно было заблудиться, поэтому ванную Теодора находит быстро. Тревожность по поводу того, что Нойманн может вернуться, огромна, но желание почувствовать себя чистой куда сильнее. Ванна не очень большая, вода — не очень тёплая. Но Теодора считает, что в её положении грех на что-то жаловаться и намыливает кожу (благо, она запаслась средствами гигиены перед поездкой), больше всего внимания уделяет, разумеется, шее. След от укуса, к сожалению, не смыть, ощущение позора — тоже, однако она яростно продолжает тереть этот участок шеи, пока он не начинает ныть. Только тогда Теодора останавливается, глубоко вздохнув. Пену смывает быстро, как и моет голову. Ей не очень хочется задерживаться в ванной, особенно, когда на ум приходит мысль, что герр Нойманн тоже здесь мылся — от него всегда пахнет дотошной стерильностью. Он наверняка терпеть не может грязь. Потому вскоре Теодора вылезает из ванной, вытирается и вновь облачается в тёмное платье. — Может, он оставил кольцо в спальне? — задаётся вопросом Теодора. В обычное время она бы и не стала задумываться о краже, но сейчас — ни черта не обычное время. Да и он у неё это кольцо, можно сказать, тоже украл. Она лишь вернёт то, что по праву принадлежит ей. Спальня Нойманна — буквально через стенку от её комнаты. Теодора воровато оглядывается и, надеясь, что дверь не заперта на ключ, аккуратно толкает её рукой. Та открывается… Эйвери мнётся лишь мгновение, а затем решительно заходит. Альберт пару часов назад не особо мялся перед тем, как заходить к ней в комнату. Она оглядывается. Комната большая и тёмная — плотные шторы задёрнуты. Здесь много вещей от прежних хозяев. Теодора рассматривает статуэтки, пару фотографий, прочие безделушки. Эта комната более наполнена уютными вещами, чем та, в которой спала Тео, и оттого кажется ещё более мёртвой — все эти вещи уже вряд ли кому-то пригодятся. От этой мысли по коже Эйвери пробегают мурашки, но она всё равно проходит вперёд. Видя, что от Альберта здесь практически нет вещей, она уже сомневается в своём решении. Кажется, что и вещи, в которых он был вчера, не принадлежали ему — заглянув в шкаф, она видит висящие рубашки, несколько брюк и пару платьев. Всё это точно не было привезено Альбертом — Теодора сомневается, что военнослужащие берут с собой на фронт не нужные вещи. Но точно уверенной быть нельзя, поэтому, проигнорировав платья (если они принадлежат Альберту, то у неё к нему много вопросов), она обшаривает карманы брюк и рубашек, на которых имеются карманы. Пусто. На одежде она не останавливается, но помнит, что нужно постараться не оставить следов — Альберт наверняка замечает малейшие детали. А если она здесь не отыщет кольца, но будет поймана Альбертом, — беды не миновать. Она ещё не видела Нойманна в гневе и — Теодора дотрагивается до укуса, — не очень хочется. Двуспальная кровать тщательно заправлена. Теодора не уверена, что сможет заправить кровать также (к её навыкам не относилось умение наводить порядок), но всё равно приподнимает подушку, после чего разочарованно вздыхает — кольца, конечно, нет и здесь. Она старается придать постели прежний вид, после чего обращает внимание на тумбочку рядом с кроватью. На ней лежит книга, и Теодора ради любопытства её поднимает. — «Введение в психоанализ» Зигмунд Фрейд… И почему я не удивлена? — бормочет Теодора. Она пролистывает пару страниц, обращая внимания на загнутые уголки некоторых страниц, на иногда встречающиеся подчёркнутые карандашом предложения, на вопросы возле абзацев и на мелкие дополнения от самого Нойманна. Это настолько заинтересовывает Теодору, что она, забывшись, садится на кровать и начинает более подробно изучать взятую ею книгу, ведь это позволит понять Альберта хоть чуть-чуть, но откуда-то из страниц вскоре вылетает листочек — видимо, закладка. — Чёрт! — Теодора, опомнившись, бьёт себя по лбу и вскакивает. Она наспех поправляет сбившееся одеяло и засовывает листочек между страниц наугад, надеясь на удачу. Книга убирается на тумбу. Теодора вспоминает о том, зачем сюда пришла, и начинает выдвигать ящички, но в них находит только бельё Нойманна. А может, и не Нойманна… В любом случае, это заставляет её поморщиться, однако, отбросив этику, она осторожно и не очень охотно поднимает чужие трусы и носки. Кольца не находит. Находит какую-то несколько помятую бумагу. Это не её дело, но любопытство берёт верх. К сожалению, всё написано по-немецки, поэтому листок убирается Теодорой на место. Смотреть здесь больше особо нечего и, оглянувшись, Теодора убеждается, что всё вроде бы выглядит, как и до её прихода. — Неужели он таскает моё кольцо с собой? — она выходит из комнаты и, прикрыв дверь, прислоняется к стене спиной. — Неужели не боится потерять? Хотя, чего ему бояться? Моего отчаяния? — она закатывает глаза и грустно вздыхает. Вся надежда была на эти поиски. Найди она сейчас это кольцо, то спокойно вернулась бы в Химворде… Вряд ли бы Нойманн помчался за ней — Теодора уверена, что у него есть дела поважнее. Поскольку дома ей заняться нечем, Теодора решает выбраться на прогулку. Вечно сидеть взаперти нет смысла — у неё есть работа, которую она должна продолжать выполнять. Сегодня будет разведочная вылазка, завтра она постарается найти материал для статьи. Наверняка Нойманну снова доложат о том, что она расхаживает по городу без чьего-либо дозволения, но в конце концов он сам сказал ей, чтобы она развлекалась. Внутри стен этого дома развлечение найти сложно, особенно тому, чья работа — журналист.        Когда Теодора выходит за территорию дома, то первым делом осматривается по сторонам. Караульных не так много, но Теодора всё равно не разрешает себе расслабиться — их малое количество не говорит о том, что они не начнут лезть. Такое отношение к солдатам оправдывается моментально — на первом же углу какой-то молодой немец с наглым лицом окликает её. — Эй! Кто такая? Я тебя здесь раньше не видел. Теодора хочет продолжить идти, но вместо этого приходится остановиться и с глубоким вздохом развернуться. — Теодора Эйвери, американская журналистка, — заученным тоном изрекает Тео и уже лезет рукой в карман платья, чтобы достать удостоверение… Глаза расширяются. Ну, конечно, она не взяла его с собой. — Документов с собой нет… Немец язвительно приподнимает бровь. — То есть, ты мне предлагаешь поверить тебе на слово? — он резко хватает её за руку и притягивает к себе. — Может, лучше предложишь другой способ, красотка? — выдресированность альбертовских псов дала сбой? «Зверьё», — мысленно выплёвывает в адрес солдата Теодора, пока старается вырвать руку. Хочется со всего размаху ударить его в нос, но у него есть оружие, что явно не сыграет в пользу Эйвери. Невольно на ум приходят мамины слова из родительского письма: «Я не хочу потерять ещё одного ребёнка. Теперь ты — всё, что у нас есть». Нежелание быть продырявленной от чьей-то пули становится ещё больше, но сейчас этот сучёнок прижимает её к грязной стене и, если честно, Теодора подумывает врезать ему между ног. Да, вероятность остаться после этого в живых мала, но… — Гюнтхер! Они с немцем синхронно поворачивают головы. Удивление Теодоры возрастает, когда она узнаёт парня, который возил её вчера в Химворде. Гюнтхер называет его Луц. Оба солдата начинают о чём-то говорить на немецком, и Теодора даже не пытается их понять, но вдруг в разговоре — и в этот момент её вчерашний водитель кивает на неё головой, — мелькает имя обер-лейтенанта Нойманна. Гюнтхер отчего-то смотрит на Теодору с благоговейным ужасом и тут же отпускает. Она переводит непонимающий взгляд с него на Луца и, мотнув головой на странности германских солдат, уже собирается уходить, как Гюнтхер снова хватает её за руку и заискивающе уже на английском проговаривает: — Ты же понимаешь, красотка, что обер-лейтенанту об этом происшествии лучше ничего не знать?.. Теодора со злостью вырывает руку. — Я подумаю, — она замирает на миг в размышлениях и вдруг, размахнувшись, с огромным наслаждением бьёт немца в лицо. В этом действии сказывается вся злость — и на самого солдата, и на укусившего её Альберта, и на несправедливую смерть Джорджа. Гюнтхер с криком хватается за нос, затем — за висящую на поясе кобуру. У Теодоры, пусть она и не жалеет о содеянном, перехватывает дыхание, однако Луц поспешно хватает Гюнтхера за плечо и отрицательно качает головой. Кажется, он говорит что-то вроде: «Она тоже меня бесит, но нельзя». Теодора позволяет себе усмехнуться и наконец с облегчением покинуть это место. Видно, в том, чтобы быть в своеобразном «неплену» у Нойманна, есть свои, не менее своеобразные, плюсы. Остальная прогулка проходит в относительном спокойствии. Теодора узнаёт, где находится что-то вроде больницы (как оказалось, врачей там практически нет) и находит весьма красивый, но удручающе пустой парк. Сев на скамейку, она с печалью думает о том, что здесь сейчас могли бы гулять матери со своими детьми, влюблённые пары болтать о всякой ерунде, а старики сидеть, как сейчас сидит она, и вспоминать свои былые годы. Вместо этого — почти все люди прячутся по домам. За всю прогулку она встретила достаточно мало людей. Все из них смотрели на неё с ещё большим удивлением и ужасом, чем чуть ранее — Гюнтхер. Это смущало Теодору, но она понимала, что о ней, скорее всего, думают местные. — Возможно, они считают меня подстилкой немцев, — она невесело смотрит на хмурое небо и тут же вспоминает непонятный ей разговор Луца и Гюнтхера. — Возможно, что не только они, — она мрачно вздыхает и отклоняет голову назад, позволяя прохладному ветерку портить её причёску. Мысли у Теодоры преобладают негативные, но сейчас её это устраивает — сил на то, чтобы думать о чём-то хорошем, нет. Посидев на скамье ещё минут пятнадцать, она встаёт. На улице очень холодно, но она всё равно не хочет идти… в дом, где Альберт остановился, поэтому идёт дальше. Материал для статей из воздуха не возьмётся. Местные, конечно, вряд ли будут настроены вести с ней дружелюбные и открытые беседы… Она пинает встретившийся на пути камешек и вспоминает, что хотела написать о Нойманне. «Нужно будет как-нибудь взять у него интервью, — решает Теодора. — Должно же мне пребывание с ним нести пользу. Хоть какую-нибудь». Воображение в голове услужливо рисует будущие заголовки газет: «Американская журналистка и вся правда о немецком обер-лейтенанте!», «Она боялась, но лезла в пекло», «Кольцо, плен и интервью». Теодора почти смеётся, представляя всё это. Часов у неё нет, но в городе уже довольно сумрачно, а она сама — продрогла до костей, поэтому ходить Теодора больше не видит смысла. Она слегка ёжится — и совсем не от холода, — но медленно возвращается по пройденной дороге в дом. Вечер — понятие растяжимое, и, возможно, что Нойманн уже приехал. Мысль об этом заставляет Теодору идти ещё медленнее, однако известно, что сколько момент не оттягивай, он всё равно наступит, потому совсем скоро Теодора доходит до их временного с Альбертом дома. Свет горит в одном из окон второго этажа, и плечи Тео опускаются, но бесцельно стоять на улице она не собирается и уже совсем скоро открывает дверь. Она не боится встречи с Альбертом, нет. Она боится того, что он опять придумает что-то вроде укуса в шею — унизительное и мерзкое. До второго этажа она добирается без приключений, а вот возле её комнаты, скрестив руки на груди и явно ожидая её, стоит слегка нахмурившийся Альберт. Он выглядит несколько устало, и Теодора не понимает, почему обратила на это внимания. Осмотрев Эйвери с ног до головы, обер-лейтенант произносит: — Говоря Вам «развлекайтесь», я не имел ввиду избивать моих солдат, — похоже, тот Гюнтхер решил идти на опережение. — О, какая жалость, — закатывает глаза Теодора и продолжает путь до двери своей комнаты, надеясь, нет, молясь на благосклонность Альберта. Надежды не оправдываются, мольбы не услышаны. — Почему Вы его ударили? Теодора останавливается, слегка истерически усмехаясь, встаёт напротив Альберта и, отзеркаливая его позу, скрещивает на груди руки. — А он Вам не сказал, герр Нойманн? Что же он не потрудился… рассказать, как меня лапал! — рявкает Теодора. И сейчас ей конкретно плевать, с кем она разговаривает. — Ваши шавки совсем не умеют держать себя в руках. И это только их проблемы! Нойманн темнеет на глазах. Теодора этого не замечает и продолжает распаляться: — Стала бы я бить человека ни за что? Нет! — Тихо. Одно его короткое слово заставляет Теодору закончить свою тираду. Она возмущённо закрывает рот, хотя всё ещё готова ругаться матом и кричать. — Я поговорю с Гюнтхером, мисс журналистка, — признаться, это звучит многообещающе и… с угрозой? Только угрожал он сейчас точно не Теодоре. Она слегка прищуривается, рассматривая уставшее лицо Альберта в полутьме коридора, а затем делает шаг вперёд, оказываясь к Нойманну — снова — непозволительно близко. Подняв голову, она долго смотрит в его глаза и наконец задаёт волнующий её вопрос: — Какое Вам до всего этого дело? Он смотрит на неё в ответ пару минут. Оба не отводят взгляд. Оба упрямы до одури. Да, одной из них страшно, но в некоторые моменты страх должен отходить на второй план и забываться. Например, сейчас. Его губы разлепляются, и он вдруг наклоняется к ней, чтобы произнести твёрдое и уверенное: — Потому что, Теодора, Вы — моя. А моё трогать запрещено.