Ценность вещей

***

       В коридоре раздаётся громкий звук пощёчины. Альберт стоит, удивлённо и недоверчиво поднеся ладонь к щеке — вряд ли когда-то кто-то осмеливался на подобное. Теодора смотрит на свою руку. Ей тоже не верится, что она это сделала, но оцепенение проходит быстро. Она снова вскидывает на Нойманна злой взгляд и качает головой: — Я не принадлежу Вам, обер-лейтенант. Не Вы ли говорили, что я могу уехать отсюда, когда захочу? Не Вы ли сказали, что я не в плену? — Я сказал так и не собираюсь опровергать эти слова, — Нойманн убирает от своего лица руку, на его губах снова играет довольная улыбка. — Но Вы же соврёте, сказав, что забудете меня, когда уедете. Теодора сглатывает комок в горле и признаёт: — Совру. — Вот это и значит, что Вы — моя. Где бы Вы ни оказались, — он снова подходит к Эйвери вплотную, заставляя её почти прижаться к стене. — Я буду преследовать Вас в кошмарах. Вы будете вспоминать меня и ненавидеть. Я навсегда останусь в Вашей жизни, — он спокойно приближает своё лицо к её — пощёчина его явно ничуть не смутила. — Но я бы не хотел, чтобы кто-то из этих идиотов оставил в Вашем сердце такой же отпечаток, как и я. Это как ревность, но другого плана. Понимаете, мисс журналистка? — он обманчиво ласковым движением заправляет прядь её волос за ухо. Теодора дрожит и слегка отворачивается от Нойманна. Нет, она не понимает. И не хочет понимать. Его речи, как, собственно, и он сам, пугают Эйвери. Ей даже некого позвать на помощь. Она — в его власти, как бы ни разбрасывалась смелыми и злыми речами, как бы ни делала вид, что не боится его… Боится. — Какой же Вы всё-таки… — нецензурные слова вовремя застывают на губах. — Какой? — он неспешно обводит большим пальцем контур собственного укуса на её шее, любуется. — Отвратительный, — выплёвывает Теодора и выскальзывает из-под его руки. — Недоброй Вам ночи, герр Нойманн, — забежав в свою комнату, она хлопает дверью у обер-лейтенанта перед носом и старается отдышаться, прислонившись к спасительной двери. Теодора готова держать её до последнего, если Альберт вдруг решит вломиться, но проходит минута, первая, вторая… Тишина. Теодора ощущает, как сильно трясутся её ладони, как подступают ненавистные слёзы, и, устало выдохнув, скатывается по двери вниз. Сидя на прохладном полу, она обхватывает свои плечи руками, вцепляется прямо ногтями, надеясь на то, что эта слабая боль поможет не зареветь. Альберт — зверь. Ему нравится доводить её до такого состояния. И самое печальное, что гарантий возвращения кольца после всех этих моральных (и не только) издевательств от обер-лейтенанта совсем… нет. Теодора закрывает лицо руками. На ресницах всё-таки повисли несмелые слёзы. — Сука, — вырывается у девушки. Больше, чем отчаяние, она испытывает сейчас только гнев. Ладонь сама нашаривает на близ стоящей тумбочке какую-то статуэтку. Не щадя силы и эмоций, Теодора размахивается и кидает её в стену, чуть не попадая в зеркало. Статуэтка ожидаемо громко разбивается, образуя кучу осколков. Это не подушка, которую можно кинуть и забыть о последствиях. — Сука… — обессиленно повторяет Теодора и отползает от двери. Ещё не поздно — за окном сумрачно, но не темно. Однако девушке уже хочется спать. Она понимает, что нужно добраться до кровати. Комната маленькая, это не так сложно, но… Теодоре отчего-то кажется этот путь невообразимо трудным. Она бросает взгляд на раскиданные по полу осколки. Голова как никогда тяжела, а глаза закрываются. Вытянув свою руку, Теодора склоняет к ней голову. На грани сна она думает: «Я лишь успокоюсь, отдохну и встану. Пять минут полежу и встану…» Но Теодора Эйвери засыпает на холодном полу. С застывшими на ресницах слезами, омерзительным чувством тревоги и валяющимися вблизи осколками ни в чём неповинной статуэтки.

***

       — Теодора. Кажется, это голос Альберта… Теодора резко раскрывает глаза. Первым делом во внимание бросаются носки тяжёлых солдатских сапог, затем уже Теодора встречает и взор Нойманна, направленный на неё — обер-лейтенант сидит перед ней на корточках. Медленно приходит осознание, что вчера она так и не доползла до кровати. — Чёрт… — Теодора заставляет себя слегка приподняться. — Уже… утро? — она переводит взгляд тут же прищурившихся глаз на окно, в которое нагло и бессовестно заглядывали лучи солнца. — Очевидно, что да, — констатирует Альберт. Теодора, массируя виски, садится. Ужасно болит голова. Нойманн смотрит на осколки разбитой статуэтки. На его губах играет лёгкая улыбка, и Теодора не совсем понимает её причины. Надо сказать, что она и Альберта пока не совсем понимает… Теодора морщится, вспоминая его вчерашние слова. Интересно, чего он хочет добиться всем этим? Она поднимает голову и вздрагивает, ловя взгляд Нойманна уже на самой себе. — А Вы, я вижу, решили сломать в этом доме абсолютно всё… Не то, чтобы здесь кому-то ещё что-то нужно, но будьте аккуратнее, — он протягивает ей ладонь. — Вы могли повредиться. Теодора язвительно приподнимает бровь, желая сказать, что всё, что ей сейчас вредит — это его не самые приятные выходки, но не говорит. Отвергнуть предложенную помощь не может — тело кажется ватным и непослушным. Ладонь Нойманна отчего-то ощущается очень горячей, и только сейчас Эйвери понимает, что её тело бьёт озноб. Встав с пола, она беспокойно обхватывает себя руками. — Что-то здесь стало за ночь очень холодно… — жалуется Теодора и садится на кровать. Та насмешливо скрипит. — Или же сон на полу имеет свои последствия, — задумчиво произносит Нойманн. Теодора не сразу понимает, что его ладонь дотронулась до её лба, а когда до неё это доходит, и она непонимающе вскидывает свои брови, Альберт убирает руку. — У Вас температура, мисс журналистка, — в его голосе слышится лёгкое беспокойство. Видно, в его планы не входило лечение своей жертвы. — Быть не может, — Теодора хмурится. — Этого мне ещё не хватало, — она невольно начинает заламывать пальцы. — У меня работа, я хотела сегодня… — она начинает приподниматься. — Никакой работы, — отрезает Нойманн и давит ей на плечи ладонями, буквально заставляя сесть обратно. — Вам нужно лечиться. И Вы будете это делать, — он как будто отдаёт приказ. Теодора смотрит на него снизу и понимает, что теперь вообще ничего не понимает. В голове сумбурная каша. Ещё никогда она не встречала столь противоречивых людей, как Альберт Нойманн. — Я найду Вам медсестру, сиделку или что-то в этом роде, — он кривит уголок губ. — А Вы переоденьтесь и ложитесь. В этот раз — в кровать, Эйвери, — добавляет Нойманн в несколько шутливом тоне, хотя больше он кажется издевательским. — А осколки?.. — она делает ещё одну попытку подняться, но чужие ладони на плечах не дают этого сделать. — Я приведу какую-нибудь девушку, — повторяет Нойманн. — И она всё уберёт. — Вы можете привезти сюда Джона, — осторожно намекает Теодора. — Он уж точно меня… — Нет, — Альберт даже не даёт ей договорить. — Вы не смертельно больны, обойдётесь присмотром и горячим чаем, — он в последний раз осматривает её и покидает комнату, не забыв за собой закрыть дверь. Теодора обречённо вздыхает и падает на кровать, раскинув руки. Холод быстро переходит в стадию жара. — Чудесно, Теодора, — цедит Эйвери. — Заболеть в такой момент жизни могла умудриться только ты. Меня ждут просто прекрасные дни, — она закатывает глаза и тут же морщится — уставшие глаза среагировали на это действие не очень положительно. Она с трудом встаёт с кровати, чтобы переодеться во что-то более подходящее болеющему человеку. Когда платье ниспадает к ногам, становится снова холодно. Кожа покрывается мурашками. Теодора только подавляет очередной вздох и достаёт чистую сорочку. Она натягивает её на себя и думает о том, чтобы подойти к зеркалу, но смотрит на валяющиеся возле него осколки, и желание мгновенно пропадает. Не хватало, чтобы к простуде добавились порезы на ногах. Наверное, это будет неправильно — появиться перед мужчиной в одной ночной сорочке. Но в жизни Теодоры столько всего «неправильного», что такая глупость кажется сущей мелочью, и поэтому она махает рукой. Укутавшись одеялом, она хочет порассуждать о логике действий обер-лейтенанта, однако глаза закрываются сами по себе, и вскоре Теодора проваливается в беспокойный сон. Когда у человека температура, его нередко посещают реалистичные кошмары, что не обошло стороной и Теодору. Тревожное сердце и жар — весьма взрывное сочетание. Джордж, война, Альберт… Всё смешалось в кучу, выдавая самые из неожиданных и страшных сюжетов. Охваченная пламенем боли Теодора мечется по постели, иногда просыпаясь и тут же проваливаясь в дрёму обратно. Последний сон заставляет Эйвери вынырнуть из царства кошмаров с громким криком. — Джордж! — она невольно протягивает руку вперёд, в пустоту. Хочется плакать, но слёз нет. Обсохли губы, сухо в горле, невозможно сухи глаза… Теодора опускает руку. Последний кошмар был ужаснее предыдущих… В нём Альберт убил Джорджа. Выстрелил в него из пистолета, как в ту несчастную девушку, только в этот раз… попал. В ушах всё ещё издевательски звучат равнодушный голос Нойманна: «Американское отродье», выстрел из пистолета, вскрик Джорджа… Кто бы мог подумать, что спустя столько лет разлуки с братом сознание всё ещё может сымитировать его голос, его внешность… И теперь сон — единственное место, где они могут встретиться с Джорджем. Жаль, что локацию и сюжет сознание подобрало не очень удачно. — Мефрау… Теодора бы подпрыгнула от испуга, будь у неё на это силы, но, не имея оных, она лишь позволяет себе медленно повернуть голову направо — именно оттуда прозвучал этот девичий голос. Возле её кровати сидит юная девушка, лет так девятнадцати-двадцати. Серое платье, убранные волосы, опущенный взгляд… В целом ничего особенного, однако сердце Теодоры сжимается от чувства вины. — Всё-таки привёл… — устало выдыхает Теодора и невольно с любопытством вытягивает шею, чтобы взглянуть, есть ли осколки. Их ожидаемо нет. — Извини, что из-за меня тебя сюда притащили и ещё заставили убираться… Это должна была делать я сама, — она с извиняющейся улыбкой смотрит на девушку. — Я — Теодора Эйвери, журналистка из Штатов. — Вы журналистка? — глаза бельгийки в удивлении раскрываются. — Разве это женская профессия? Теодора хмыкает. — Не делю профессии на мужские и женские. И другим не советую. Как тебя зовут? Девушка кидает на неё недоверчивый взор, но ответ даёт: — Паула, — она встаёт; в её руках градусник. — Можно я?.. — Оу, — Теодора хлопает ресницами. — Конечно, — она приподнимает свою руку, и Паула тут же всовывает градусник ей под подмышку. Теодора послушно зажимает и падает обратно на подушку. — Альберт тебе заплатит за это, я надеюсь? — Заплатит, как же… — Паула недовольно дёргает бровью. — Где это видано, чтобы немцы платили за свои требования, — она достаёт градусник, смотрит. — Тридцать семь и семь, — убрав термометр на тумбочку, с неё же Паула берёт стакан с чуть остывшим молоком и мёдом, осторожно даёт Теодоре. — Мы все, честно говоря, думали, что Вы тоже немка. Жена этого обер-лейтенанта или что-то вроде этого. Эйвери давится молоком, и Пауле приходится, забрав стакан, похлопать её по спине. — Я?! Жена этого… Этого… — Тео возмущённо взмахивает руками и тут же морщится от боли, прострелившей район лопаток. — Я боялась, что меня заделают в личную игрушку немцев, но женой Нойманна..! Нойманна! — она ошеломлённо кладёт ладонь на лоб, с губ срывается истерический смешок. — Но что тогда вас с ним связывает?.. — взгляд Паулы упирается в хорошо видный след от укуса на шее Эйвери. Теодора, кряхтя, приподнимается. — У меня… умер брат, совсем недавно. А так получилось, что до этого Альберт Нойманн забрал последний подарок от брата — кольцо. Я не… — Теодора посмотрела в потолок, чувствуя, что на глазах снова появилась эта раздражающая пелена слёз. — Я не смогла просто уйти… Когда Паула резко кидается к ней и крепко обнимает, у Теодоры перехватывает дыхание. Слёзы начинают течь по щекам, а руки рефлекторно сцепляются на спине бельгийки. Уткнувшись в её плечо, Теодора начинает просто рыдать. Паула ничего не говорит, только утешающе гладит и обнимает. Теодора лишь сейчас понимает, как сильно ей этого не хватало — утешения, сочувствия. Она старалась подавлять свои эмоции все эти дни, она ругала себя за слёзы, но в глубине души жаждала понимания и теплоты. Она в последний раз всхлипывает и отстраняется от Паулы, прошептав сдавленное: «Спасибо…» Паула нежно заправляет прядь волос Теодоры за ухо и встаёт с кровати. Её касание разительно отличается от касания Альберта, и Теодора наконец-то искренне улыбается. Она впервые за долгое время чувствует себя хорошо. Паула напомнила ей Йоке… — Когда я узнала, что мой отец, ушедший на войну, умер, мне тоже этого безумно не хватало, — говорит вдруг Паула. — Но мне не от кого это было получить. Всё, что мне оставалось, — ненависть к этой войне, немцам… А потом мне случайно довелось побывать в детском приюте нашего городка. В этих одиноких детях я узнавала себя, — она опускает взгляд, мягко разглаживает подол платья. — Ваши глаза тоже были наполнены этим отчаянием… Теодора благодарно дотрагивается до руки Паулы. Каждая из них уходит в свои мысли, комната погружается в тишину. Правда, вскоре тишина прерывается бурчанием живота Теодоры, и та неловко покашливает. — Я не завтракала утром. Паула спохватывается. — Что же Вы молчите, мефрау Эйвери. Обер-лейтенант говорил мне приготовить Вам что-нибудь. Пока Вы спали, я этим и занималась. Как я понимаю, у вас есть кухарка?.. — Паула помогает Теодоре встать. — Не совсем, — Тео морщится. — Просто Нойманн, как и тебе, приказал приходить сюда нашей соседке и готовить нам завтрак и ужин. Я с ней почти не знакома. В первый день моего пребывания здесь пыталась помочь, но… её взгляд ясно дал понять, что моя помощь ей точно не нужна. — Неудивительно, — Паула за руку ведёт Теодору в столовую комнату. — Вы говорите, что здесь только ради кольца… — Так… — настораживается Тео. — Но почему этот обер-лейтенант о Вас так печётся? — недоумённо хмурит брови Паула. — Теперь я, конечно, знаю, что Вы не его любовница или жена… Однако скажу убеждённо, что он лишь укрепил слухи о Вашей связи, когда ходил по городу и искал кого-то, кто сумеет позаботиться о девушке, живущей с ним. Право, эти немцы не думают о ком-то кроме самих себя, — Паула помогает усесться Теодоре за стол, ставит перед ней тарелку. — Но Вы каким-то образом сумели заставить волноваться о Вас одного из них. — Я думаю, что он просто не хочет жить в одном доме с больным человеком, — усмехается Эйвери. Паула качает головой. — Может быть, мефрау, однако выглядело совсем по-другому. Конечно, все отправляли его ко мне. К кому же ещё… — А почему к тебе? — Теодора даже не доносит ложку до рта. — Как я говорила, однажды мне довелось побывать в приюте… — девушка осторожно сжала ткань своего платья. — И с тех пор я решила помогать оставленным детям. По возможности — ещё больным в нашей… — она закатила глаза. — Больнице. Я в нашем городе что-то вроде… — Ангела? — с улыбкой предполагает Теодора и наконец кладёт ложку в рот. Паула тихо смеётся. — Да, что-то вроде этого. — Очень вкусно, кстати, — произносит Теодора. — Вы просто очень голодная, — фыркает Паула и садится за стол неподалёку от Теодоры. Теодора быстро справляется с едой. Паула действительно готовит прелестно, хоть и не хочет этого признавать. Теодоре кажется, что и температура даже слегка спала. — Слушай, Паула… — Да? — Я хочу взять у тебя интервью, — без обиняков заявляет Эйвери. Паула непонимающе хлопает ресницами, и Теодора спешит объяснить: — Ты, как никто другой, сумеешь рассказать о боли детей, о искалеченных жизнях, о раненных солдатах… Это то, что мне нужно. Это то, что нужно моему журналу. Паула недолго мнётся, но ещё пару уговоров от Тео позволяют принять ей окончательное решение и согласиться. — А когда? — Да прямо сейчас! Думаешь, простуда способна встать на моём пути к карьере журналиста? — Глядя на Вас, сомневаюсь, что на Вашем пути вообще может кто-либо встать, — поразительно, как всего за полдня она изменила своё отношение к Теодоре, только пообщавшись с ней. Теодора смеётся, но, честно говоря, смеяться не хочет, ибо ответом на слова Паулы в голове бьётся: «Альберт Нойманн может». Этим мыслям девушка не позволяет засесть в голове. Сейчас для них не время. Она оставляет Паулу здесь и, пока та убирает со стола, Теодора берёт нужные для интервью принадлежности. Немного подумав, Эйвери решает причесать волосы — она даже не могла дать адекватное название тому, что творилось на её голове после беспокойного сна. Вскоре Теодора возвращается к Пауле. — Что же, начнём. Следующие пара часов проходят с интересом и для Паулы, и для Теодоры. Для Паулы — потому, что у неё впервые берут интервью. Для Теодоры — потому, что она любит свою работу. Даже тяжесть в голове медленно испаряется с каждым новым вопросом. Теодора ощущает, что тоска в сердце постепенно уходит. Да, однозначно, журналистика — это то, чем она живёт и дышит. Журналистика — это её панацея, спасение от всех зол. Когда ты увлечённо подбираешь интересные вопросы, записываешь ответы и уже предвкушаешь, как будешь это редактировать… Может ли быть чувство слаще? В ходе интервью Теодора узнает, что Паула очень хочет съездить в Брюссель — там жила сестра её отца, последняя родственница. Теодора берёт это себе на заметку и продолжает задавать вопросы. Кажется, что даже температура отступает перед любовью Теодоры к её работе.        — Это какой-то отдельный вид терапии? — их прерывает несколько насмешливый голос Нойманна. И Теодоре приходится очнуться. Она смотрит в свой исписанный листок, затем переводит взгляд на окно, за которым уже начинало темнеть, и только после этого смотрит на Альберта, вставшего в дверях. При нём Паула сразу сжимается в размерах, её глаза опускаются. Теодора сочувственно на неё глядит, но, честно говоря, в голове мелькает сожаление только по поводу того, что она не успела задать все интересующие её вопросы. Но, с другой стороны, того, что она написала — вполне достаточно. — Добрый вечер, герр Нойманн, — наконец прерывает неловкое молчание Эйвери. — Вы же знаете, как я отношусь к работе, — она собирает листочки в кучу. Паула, будто очнувшись от гипноза, вскакивает: — Мне, я думаю, можно идти? Нойманн на неё даже не взглядывает. Он бросает небрежное: «Да, Вы пока больше не нужны», при этом смотрит только на Теодору. Та выдерживает его взор. Напряжение между этими двумя замечает и Паула. Ей ещё больше кажется, что она тут лишняя, поэтому она желает побыстрее ретироваться, но неожиданно для себя понимает, что её держат за запястье. Держит. Теодора. Она с вопросом смотрит на свою сегодняшнюю подопечную. — Герр Нойманн, — спокойно, даже расслабленно начинает Эйвери. — Я считаю, несправедливо оставлять человека без какого-либо вознаграждения за труд, каким бы этот труд ни был. Паула бросает короткий взгляд на обер-лейтенанта. Тот едва заметно хмурится и наконец обращает внимание на ту, кого сам привёл утром Теодоре. Паула тут же быстро отводит глаза. — Вам нужны деньги? — несмотря на то, что его рука уже тянется к карману, тон его голоса крайне сух. — Ей нужно разрешение съездить в Брюссель. Паула хочет ударить свою новую знакомую, но при этом она не может не восхититься её выдержкой — немногие люди способны разговаривать с немцами в таком тоне. Видно, смелость американцев граничит с безумием. Альберт только вздыхает, но проходит в комнату дальше. Он снова смотрит только на Теодору, и Паула, внимательно за этим всем наблюдающая, понимает, что Теодоре точно следует разобраться с чувствами обер-лейтенанта — на своих просто пленниц так не смотрят. «Так обычно смотрят на возлюбленных, когда те делают какие-то глупости», — мелькает в голове Паулы. Ко всему прочему она вспоминает, что Теодора в одной ночной сорочке. Почему-то это заставляет Паулу покраснеть в то время, как сама Эйвери относится к этому весьма невозмутимо. — Вам повезло, что… — не совсем понятно, к кому из них обеих Альберт Нойманн сейчас обращается. — Я временно отвечаю за подобные вещи, — он на мгновение поворачивается к Пауле. — Приходите завтра в мэрию, Вам выдадут разрешение. Вы довольны, мисс Эйвери? — Вполне, — Теодора улыбается и отпускает руку Паулы. Та находит в себе храбрости прошептать Теодоре тихое, но преисполненное благодарностью «спасибо», а затем, оглядываясь и сбивчиво прощаясь, покинуть комнату, после чего и сам дом.        Альберт снимает свою фуражку и трёт переносицу. — Ну что за жажда всем вокруг помогать, Теодора… — Бросьте, лейтенант, — отмахивается Тео. — Это же не за просто так, — она почти весело машет листочками с интервью перед лицом Нойманна. — Как у Вас прошёл день? — мурлычет девушка, несколько забывшись — сейчас в её голове была только радость от проведённого в любимом деле времени. Жаль было только того, что в этот раз Лоуренс не поможет ей с редакцией. Придётся крутиться самой. — У Вас, я вижу, сегодня действительно хорошее настроение, — замечает Нойманн, попутно снимая и свой китель. — Не думаю, что я готов делиться с Вами новостями с моей работы. Теодора закатывает глаза и, что-то дразняще пробормотав, показывает Нойманну язык. Тот коротко улыбается. — Я уже говорил, что вырву Ваш язык? — надо признать, ему даже не хочется портить настроение Теодоры — он впервые видел, чтобы она была перед ним столь расслабленной. — Мой язык Вас слишком сильно волнует с первого дня нашего знакомства, — ехидно приговаривает Теодора. — О, это неудивительно, мисс журналистка, — он подходит к Теодоре, всё ещё сидящей за столом, смотрит сверху вниз. Когда его большой палец неожиданно оказывается на нижней губе Теодоры и скользит по ней, с Эйвери спадает вся спесь. Она моргает и вскакивает, чуть не врезаясь при этом в грудь Нойманна. — Я думаю, что до ужина проведу время в своей комнате, — сбивчиво бормочет Эйвери и поспешно покидает столовую комнату. Альберт смотрит ей вслед некоторое время, а затем и сам уходит — ему бы хотелось до ужина принять ванну. Теодора же, отложив бумаги, растерянно ходит по комнате. В голове мечутся одна неприятная мысль за другой. На ум приходят слова Паулы: «Вы каким-то образом сумели заставить волноваться о Вас одного из них». — Это чушь! — бросает Теодора и останавливается напротив зеркала. — Я посмела подумать о том, что Нойманн в меня влюбился, но это бред — такие люди, как Нойманн, вряд ли способны на светлые чувства, — она знает, что в её голосе сомнения и знает, что ничего не может с этим поделать. — Но ведь влюблённость бывает не только светлой, — её рука невольно скользит по шее, очерчивая почти выученный наизусть след. — А ещё, кроме влюблённости… бывает и одержимость, — она замирает, понимая, каким ужасом это может обернуться для неё. Нойманн сам по себе устрашающий человек. Какой он, когда одержим кем-то? — Может быть, и кольцо лишь предлог… Теодора тяжело вздыхает и трёт лицо ладонями. Всё слишком запутано, сложно, непонятно. С другой стороны, как журналистка, она может попытаться распутать это дело… — Ты не журналистка, — она отнимает ладони от лица и с укором смотрит на собственное отражение: — Ты дура. Не желая больше об этом думать, Теодора старается уйти мыслями в другое направление. У неё это быстро получается. Она начинает думать о том, что сильно вспотела за этот день — сильный жар сделал своё дело. — Мне нужно помыться, — решает Эйвери. — Да, однозначно нужно, — она несколько заторможено достаёт чистые платье и сорочку, берёт полотенце и направляется в сторону ванной. — Это поможет мне расслабиться, — твердит себе Эйвери, но, честно говоря, в это не особо верит. Вряд ли что-то ещё поможет ей расслабиться так действенно, как написание какой-нибудь статьи. Но помыться всё же не помешает, это правда. Идя по коридору, Теодора надеется не встретить Нойманна. После всех её мыслей это будет ещё более неловко, чем обычно. Внизу хлопает дверь — пришла женщина, отвечающая за готовку. Теодора становится спокойнее от знания, что теперь она в этом доме не один на один с Нойманном. «Я его боюсь», — мысленно признаёт Теодора и сама же над собой насмехается: «Да ладно, только заметила?» Мотнув в головой, она берётся за ручку двери, ведущей в ванную, и решительно распахивает. А затем громко взвизгивает и закрывает лицо руками: перед ней, и сам довольно удивлённый, стоит Альберт Нойманн, абсолютно голый и мокрый — в его руках полотенце, видимо, он только закончил. Любопытство Теодоры довольно сильно, и она немного разводит пальцы: честно, увидеть хочется только грудь, ниже она не будет спускаться. В глаза тут же бросается огромное количество рубцов и шрамов. Теодора спохватывается и, не убирая от лица рук, стремительно разворачивается на пятках, чувствуя, как её тело бьёт мандраж, а на щеках выступает румянец. — Простите, простите, — обескураженно бормочет Эйвери, не особо догадываясь, что нужно захлопнуть дверь обратно. Впрочем, Нойманн тоже не спешит это сделать. Неожиданно на лестнице слышатся шаги и голос кухарки: «Извините?.. Я, кажется, что-то слышала». «Она поднимается сюда? — в панике думает Теодора. — Но, если она увидит, как я стою тут с полотенцем, а там стоит голый Нойманн, то… то слухи о нашей связи только укрепятся!» К сожалению, в таких ситуациях здравый смысл почти не имеет власти, поэтому Теодора, недолго думая, залетает в ванную комнату и захлопывает дверь. Она тяжело дышит, слыша, как колотится её сердце, и прислоняется лбом к двери. И только спустя время до неё доходит, что она сделала. Сзади раздаётся издевательское хмыканье обер-лейтенанта. — Если Вы хотели оказаться вместе со мной в такой пикантной обстановке, могли просто сказать, Теодора. «Вот же чёрт», — мысленно стонет Эйвери и, не оборачиваясь, просит: — Оденьтесь, пожалуйста… Некоторое время в ванной комнате царит тишина. Наконец Альберт произносит: — Что же, раз дама этого просит. Теодора только устало закрывает глаза. Ей не хочется думать о том, что в голосе Нойманна было явное разочарование. Абсолютно.