Ценность вещей

***

       После принятия ванной состояние Теодоры снова ухудшается, и последующие несколько дней девушке приходится проваляться в постели, изнывая то от жара, то от холода. К температуре снова примешиваются кошмары, и Тео даже начинает путать реальность и сны. Кажется, помимо Паулы Альберт всё-таки соизволил вызвать врача, но в своём состоянии Теодора не может ни разглядеть этого человека, ни услышать то, что он говорит. Время от времени на своём горячем лбу она ощущает чужие руки и мокрую тряпку, но до конца не уверена, что это всегда руки Паулы – иногда миниатюрные ладони менялись на большие, почти огромные. Теодора списывает это на своё состояние, думая, что, наверное, сознание опять проигрывает, как заведённая шарманка, одну и ту же песню – образ Джорджа. Иногда ей дают что-то поесть, что-то попить, но Тео забывает о том, что она съела, через пару минут принятия пищи, ибо проваливается в забытье. Иногда ей действительно снятся сны с Джорджем, и эти сны пугают её, ведь в них брат грозится забрать её с собой. Больше пугает то, что порой Теодора и сама готова пойти с ним. Конечно, до тех пор, пока не начинает идти на поправку. Как только её мысли постепенно просветляются, желание отправиться на тот свет исчезает. Теодора даже находит силы встать, помыться, сменить одежду и поесть самостоятельно. Паула, видя, что состояние её подопечной улучшается, искренне радуется, а Теодора благодарит её за помощь и заботу. – Кто знает, что было бы со мной, если бы не ты. – И если бы не обер-лейтенант Нойманн, – добавляет Паула. – Я, конечно, не люблю немцев, но, как не крути, а именно он вызвал меня и врача. А ещё… – бельгийка вертит головой по сторонам, а затем наклоняется к Эйвери и шепчет: – Я знаю, что он приходил к Вам по ночам, когда думал, что я заснула. Клал свою ладонь к Вам на лоб, вздыхал так печально, – Паула отстраняется. – Странный он. Странный и страшный, – девушка передёргивает плечами. – Очень… – бормочет Тео, дотрагиваясь до своего лба. То, что казалось бредом, связанным с Джорджем, оказалось странной реальностью, связанной с обер-лейтенантом. Паула замечает этот растерянный взгляд и сочувственно касается руки Эйвери. Она не знает, что из её слов о беспокойстве Нойманна о Тео, брошенных в первый день болезни Теодоры, её подопечная развила целую теорию о том, что Альберт влюблён или – что хуже – одержим ею. Не знает, но видит, что Теодоре нужна поддержка. Вскоре Теодора поправляется вовсе, и Пауле больше не нужно с ней сидеть – Нойманн её отпускает.        Новый день для Теодоры начинается с намерения отправить отредактированную вчера статью в Америку, в «Секреты домохозяйки». За завтраком Теодора размышляет о том, что поступила со своими друзьями из Химворде крайне нехорошо – убежала без каких-либо объяснений, оставив после себя кучу вопросов. «Зная их всех, могу предположить, что они уже ищут меня, но мне нужно дать им понять, что я в безопасности. Даже если это не совсем так», – думая таким образом, она допивает кружку горячего чая и решает: «Напишу им письмо. Всё равно мой путь сегодня будет лежать на почту. Убью сразу двух зайцев». – О чём Вы думаете, Теодора? – спрашивает Альберт – сегодня Теодора, впервые за долгое время, проснулась рано, и потому завтрак они, как и в первый раз, проводят вместе. Теодора отставляет кружку и отрешённо изрекает: – О том, что я очень давно не курила, – частично это правда – её сигары давно кончились, но во всей этой круговерти она даже не обращала на это внимание – пока нервы окончательно не свернулись в трубочку. У Теодоры никогда не дёргался глаз, но в теперешней ситуации ей кажется, что это её точно ожидает. – Вы курите, Теодора? – кажется, он удивлён. – Ещё скажите, что не ожидали подобного от девушки моего возраста, – хмыкает Тео: – при всём моём страхе к Вам, клянусь – я кину в Вас кружку, если Вы так скажете. Нойманн тонко улыбается: – Нет, я не собирался этого говорить. Тем более, что Вы несколько не вписываетесь в привычные каноны девушек Вашего возраста. Извольте, но я ни разу не встречал девушку, связавшую свою жизнь с военной журналистикой. До Вас, разумеется. – И Вы считаете, что военная журналистика это не для женщин? – Тео прищуривается. – Я считаю, что, если у девушки хватает на это смелости, она в праве заниматься тем, чем хочет, – Альберт резко встаёт. – Удивился я лишь по причине того, что наивно предполагал, будто Вы придерживаетесь здорового образа жизни. – Моя жизнь исключает из себя отсутствие вредных привычек, увы, – спокойно отвечает Теодора и тоже приподнимается. Надо признать, что её удовлетворил ответ Альберта. – Могу ли я стать одной из вредных привычек? – Что, простите? – она вскидывает на Нойманна недоумённый взгляд, надеясь, что слух её подвёл, ибо, если нет, то её рассуждения о влюблённости Нойманна всё более подкрепляются аргументами. И, о господи, как это странно звучало. – Mein Gott, – он закатывает глаза, словно поражаясь глупости своей собеседницы. Теодора готова уже возмущаться, ведь точно не она виновата в том, что одна конкретная личность ведёт себя так, будто заигрывает с ней – хоть весьма и своеобразно, но её останавливает вопрос Нойманна: – Так Вам привезти сигарет из соседнего города? Я поеду туда сегодня. Я покупал там недавно, не Gitanes, конечно, но весьма недурные. Теодора вспоминает вечер, когда она упала в обморок – да, точно, тогда от герра Нойманна исходил сильный запах табака. Будто он выкурил полпачки. Но это было только в тот вечер – Теодора знает, что Нойманн иногда курит, но обычно от него пахнет буквально ничем. – Если Вам нетрудно, то можете и купить, – нет смысла отказываться от такого предложения, думает Теодора. – Чудесно, – уголки его губ слегка поднимаются. – А у Вас, мисс журналистка, есть планы на этот день? – Я закончила вчера со статьёй, поэтому сегодня наконец-то отправлю её в свой журнал, – про письмо друзьям она решает умолчать. – А потом… честно говоря, совсем не знаю. Альберт некоторое время молчит. Теодоре кажется, что он собирается с мыслями – он задумчиво смотрит в одну точку, и иногда его губы будто бы начинают шевелиться, однако застывая обратно сразу же. Когда Теодора уже решает махнуть рукой и покинуть столовую комнату, он наконец начинает говорить: – В соседний город я уеду ненадолго и, вернувшись, буду полностью свободен. Я хотел бы, чтобы Вы вторую половину дня провели со мной. Должно же быть между нами какое-то нормальное общение. Помните? Одна из причин, почему я хотел, чтобы Вы поехали со мной, это… – Разговоры, – тихо заканчивает Теодора. У неё опущен взгляд и сцеплены руки в замок. Честно, ей кажется, что приглашение Нойманна равносильно приглашению на свидание. Это пугает. В её жизни действительно много неправильного, но не дай Бог ей действительно оказаться объектом любви или одержимости немца – это уже будет переход всех границ. Хочется и отказаться, и узнать, что ей дадут эти полдня, проведённые вместе с Нойманном, поэтому она, покусав губы, всё же даёт свой ответ: – Хорошо, давайте проведём это время вместе, – не ошибка ли? Теодора поднимает свой взор на Альберта – тот кажется относительно довольным. Они ещё некоторое время смотрят друг на друга. Теодора вдруг понимает, что их взгляды изменились – это всё меньше становится похожим на дуэль. Но на что похоже? Этот вопрос остаётся без ответа. Картина сама по себе кажется нелепой – и он стоит, как вкопанный, посреди столовой комнаты, и она. Оба окутаны тишиной и непонятными мыслями. – Я рад, что Вы поправились, Теодора, – неожиданно прерывает молчание герр Нойманн. Теодора хочет что-то ответить, но слова не находятся, поэтому она только неловко кивает мужчине и отводит взгляд. – Мне пора, – наконец спохватывается Альберт и, как-то скомкано надев фуражку и бросив на Тео последний взор, уходит. Теодора смотрит ему вслед. «Во что я только вляпалась?» – звучит в голове вопрос. Она смотрит на пустой большой палец, затем – куда-то в потолок. «Эй, мой надменный братишка, может, расскажешь?» – она улыбается, но улыбка эта переполнена болью и тоской. – Надо бы написать ещё письмо родителям… – бормочет Эйвери и тоже покидает столовую комнату.        На чистый листок она смотрит долго, не решаясь марать его нерешительными и нетвёрдыми строчками. Но каждое возможное начало уже кажется искусственным, фальшивым. Теодора, пишущая свои статьи весьма неплохо, мучается сейчас от незнания, как написать хорошее письмо, и это её удручает. «Они же мне не поверят, если я напишу, что мне хорошо вместе с Альбертом Нойманном, – она задумчиво закусывает кончик пальца и усмехается: – Даже я бы тут не поверила». Её друзья хоть и знакомы с ней мало, наверняка понимают, что она не в числе мазохисток, чтобы испытывать удовольствие от близости к Альберту. Ещё немного поразмышляв, она начинает выводить несмелой рукой: «Дорогие друзья, Йоке, Лоуренс, Джон, Фридрих, пишу вам с просьбой не беспокоиться обо мне – у меня всё хорошо. Как знает Лоуренс – я потеряла брата. Так получилось, что герр Нойманн забрал кольцо, которое мне дарил брат. Разумеется, я не могла позволить ему разорвать последнюю ниточку, протянутую между мной и Джорджем – царствие ему небесное. Но Вам не следует переживать. Кольцо я у него забрала и думаю направиться в Нидерланды – я слышала, что Германская империя собирается их оккупировать тоже. Я думаю, что найду там немало материала. Не осуждайте меня. Особенно ты, Лоуренс. Не могу обещать того, что мы ещё когда-нибудь встретимся. И мне жаль, что так вышло. Я была уверена, что вы все станете моей семьёй. Обстоятельства сложились иначе. Не скучайте по мне и не ищите меня. У каждого из нас свой собственный путь, и нет ничего страшного, если они не пересекаются. Йоке, передай Бруно, что я буду скучать по нему. И по его прекрасной маме, кстати, тоже. Джон, надеюсь, что со временем ты перестанешь быть таким сварливым и заносчивым. Может быть, когда-то судьба нас сведёт вместе, и ты всё же позволишь мне взять у тебя интервью. Лоуренс… Мы с тобой точно ещё встретимся. Я уверена. Мы же журналисты. Обещай мне, что когда-нибудь ты станешь известным писателем. Фридрих… Ты плохой воин и хороший человек. Сложись эта жизнь иначе, может быть, я бы позволила себе в тебя влюбиться. Увы. Когда-нибудь ты обязательно вырвешься из капкана Германии, я верю. Прощайте, мои горячо любимые друзья. Я благодарю вас за то время, которое я проводила рядом с вами – это было по-настоящему чудесное время. Ваша Теодора Эйвери». Когда она ставит последнюю точку, то чувствует, что больше не может сдерживаться. Отложив исписанный листок, она закрывает лицо ладонями и тихо-тихо плачет. О, как много лжи вышло из-под её руки – ни разу ещё Теодора столько не врала. И сколько не убеждай она себя, что эта ложь во благо, в груди всё равно останется тоскливая боль, от которой никуда не спрятаться. Теодора никогда не чувствовала себя настолько «дома», как в том маленьком городке Химворде. Но в этой жизни ей, видно, суждено терять, а не приобретать. Письмо к родителям выходит ещё более лживым, но менее чувственным. Она любит их – по-своему, – но, как ни странно это признавать, люди, с которыми она была знакома не так много, стали ей ближе и дороже, чем мать и отец. «Вы не потеряете меня. Это я вам обещаю, мама и папа», – этими словами она завершает своё письмо, но, по правде говоря, она и сама не готова этому верить. Она любит жизнь, вот только не уверена, что это взаимно. Ни то, ни другое письмо перечитывать она не решается – лишняя боль. А вот статью Теодора проверяет ещё несколько раз, надеясь на то, что сумела выдержать этот текст без бессмысленной воды. Задумчиво потыкав пальцем в свой лоб, Теодора находит своеобразный способ сделать свой текст ещё лучше: она начинает размышлять и критиковать так, как бы это делал Баркли. Уже спустя тридцать минут казавшаяся недавно законченной статья приобретает совершенно другой вид – Теодоре приходится переписывать всё заново. Но она не против, ведь на любимое дело не жалко ни времени, ни сил. Письмо родителям она решает вложить в тот же конверт, в котором будет лежать статья. Там несколько безопаснее. Она просто припишет, чтобы это письмо перенаправили к её родителям. Её ценят в журнале, потому вряд ли обойдут стороной эту маленькую просьбу. Переодевшись в другое платье и накинув на плечи тёплую шаль, Теодора наконец-то покидает дом. Увидев того самого Гюнтхера, девушка еле сдерживает от себя, чтобы не показать ему язык. Однако, подойдя ближе, она даже на мгновение задумывается о сочувствии: на лице парня цвёл огромный-преогромный синяк, уже начинающий сходить, и, судя по тому, как Гюнтхер от неё отворачивается, не стоит гадать, кто именно разукрасил его лицо. Сочувствие проходит быстро: теперь Теодора ощущает только злорадство. Да, с Нойманном страшно, но зато с ним есть уверенность, что никто другой точно не коснётся. А если кто и коснётся, то только с не самыми лучшими для него последствиями. В общем, с Альбертом как за каменной стеной. Опуская момент, что эта каменная стена может придавить тебя в любую минуту. Почту девушка находит быстро. Конечно, немцы обосновались уже и там, но сегодня Теодора не забыла взять удостоверение журналистки, которое тут же показывает. Когда немец, закреплённый за этим местом, успокаивается и отворачивается, Теодора наклоняется к тучной женщине, работающей здесь, и умоляющим шёпотом просит: «Не могли бы Вы кроме этого письма в Америку, отправить ещё одно письмо в Химворде?» Женщина смотрит на неё так грозно, что Теодора уже думает отступить, но взгляд почтальонши неожиданно смягчается, и она одним кивком даёт понять ей, что это будет сделано. Теодора, едва шевеля губами, произносит «Спасибо», и, наверное, это кроткое тихое «спасибо» самое благодарное за всю её жизнь. Ещё раз оглянувшись на расслабленного немца, Теодора покидает почту. В этом городке нет запахов заводов, машин, как в городах, подобных Нью-Йорку, и в обычное время – Тео уверена, – здесь было бы легко дышать. Но сейчас… сейчас воздух пропитан тревогой. Тревога – вечная спутница немцев. Куда бы они не пошли, тревога придёт за ними. Рассуждая на подобные меланхоличные темы, Теодора сама не замечает, как доходит до детского приюта – тот имеет вид ещё более удручающий, чем полузаброшенная больница: покосившаяся вывеска потрескалась, как и стёкла некоторых окон, а ворота грозили вот-вот развалиться. Но пройти мимо Теодора не может: ей вспоминается, что здесь подрабатывает Паула. Потому, подумав, она решает зайти. В помещении тихо. Признаться, от детского приюта Теодора ждала совсем другого. К примеру, ораву бегающих повсюду детей и что-нибудь громко кричащих. Однако… ожидания не оправдываются. Может быть, сейчас тихий час? Не рано ли? – Вы что-то хотели, мефрау? – участливо интересуется одна из мимо проходящих женщин, держащая в руке кастрюлю. Возможно, повариха. – О, я хотела повидаться со своей знакомой – Паулой. Не подскажете, где я могу её найти? – вежливо улыбается Тео. – На втором этаже, – подсказывает женщина и, насвистывая незатейливую мелодию, идёт дальше. Видно, она не была из тех людей в этом городе, кто успел что-то напридумывать о Теодоре. «Миленько», – мысленно комментирует Тео и направляется на второй этаж. Ещё не дойдя, она уже слышит нежный голос своей знакомой, но слух не улавливает смысл тех слов, что она говорит, поэтому Эйвери продолжает подниматься. Картина перед её глазами появляется прямо-таки идиллическая: на диване сидит Паула и мягким голосом читает книгу (кажется, это «Остров сокровищ» Стивенсона), а вокруг неё сидят детишки разного возраста: самого маленькому около трёх, а самому большому, наверное, где-то одиннадцать. Все одеты худо, но выглядят опрятно. Теодора невольно заслушивается голоса Паулы и, прислонившись к косяку двери, она прикрывает глаза. Голос Паулы действует подобно проповеди священника: очищает, возносит к свету. «И вправду ангел», – мимолётно думает Теодора. Она настолько уходит в свои мысли, что не сразу замечает, как голос Паулы затихает. – Мефрау Эйвери? Теодора распахивает ресницы. Детей уже нет, и она непонимающе оглядывается. – Их увели на прогулку, – поясняет Паула. – А-а, – тянет Теодора. – Я вот проходила мимо, решила зайти. Дома, – она уже не кривит лицо, называя то чужое место домом. – Пока что нечем заняться. – Пока что? – спрашивает Паула, куда-то её ведя за руку. – Чуть позже приедет герр Нойманн, и мы… будем проводить время вместе, – она скептически закатывает глаза, не желая представлять, как это звучит со стороны. Паула резко останавливается и в удивлении смотрит на Эйвери. Покачав головой, но ничего не сказав, она продолжает путь и вскоре приводит Теодору в какую-то каморку: пусть и уютную, но очень-очень маленькую. – Я тут живу, – отвечает на вопрошающий взор Теодоры Паула. – Чая не предложу, к сожалению: в приюте несколько туго с запасами. Но мы можем с Вами просто о чём-то поболтать. – Конечно, – улыбается Теодора. – Я вижу, дети любят тебя. – И это взаимно! – горячо восклицает Паула. – Эти брошенные на произвол судьбы котята не должны чувствовать себя одиноко. Я пытаюсь быть им не воспитательницей, но подругой и старшей сестрой. – Хорошая ты, – мягко произносит Теодора. – Может быть, – растерянно отвечает бельгийка. – Скоро поеду в Брюссель. Спасибо Вам за это, мефрау. Обер-лейтенант Нойманн вряд ли бы как-то решил мне заплатить. Не поймите меня неправильно, мне не было в тягость заботиться о Вас, просто… – Я всё понимаю, Паула, не извиняйся, – покачивает головой Тео. Она прекрасно знает, что в нынешнее тяжёлое время крайне невыгодно делать что-либо за просто так. Дальше их разговор тянется непринуждённо: обе девушки помогают друг другу расслабиться. Глядя на смеющуюся иногда Паулу, Эйвери думает о том, что кое-что она всё-таки сумела приобрести: милую подругу. И за это жизнь не поблагодарить нельзя. В приятной беседе время проходит быстро. К сожалению, даже очень. – Уже пора идти укладывать спать самых младших, – с видным сожалением произносит Паула, но улыбается: – Заходите почаще, мефрау Эйвери. Теодора вздыхает, поднимаясь. – Конечно, Паула, – она кивает девушке. – До встречи. Несмотря на то, что сейчас её ждёт времяпровождение с Альбертом Нойманном, сердце Теодоры поёт, ведь после чудесного разговора всегда поднимается настроение. Эйвери не знает, сумеет ли это настроение испортить Нойманн, но старается об этом не думать. По пути она снова идёт мимо того пустующего парка. Невпопад в голову приходит ассоциация этого парка с Нойманном: такой же от всех отстранённый и холодный. «Но ведь с парком это из-за войны, – протестует Тео, а потом резко останавливается посреди дороги: – А с Альбертом?» Ужаснувшись оттого, куда забрели её мысли, она мотает головой и идёт дальше – уже с куда более задумчивым лицом, чем ранее. И, как бы девушке ни хотелось, вопросы по типу «Всегда ли герр Нойманн был таким?» всё равно продолжают мелькать в её мыслях. Дома Альберта ещё нет. Теодора успевает переодеться в другое – несколько более изящное – платье и уложить свои волосы. Да, Нойманн ей не особо нравится, но побыть красивой иногда хочется. Не столько для мужчины, сколько для самой себя. Последние дни Теодора не была шибко собранной, отчего в зеркало девушка старалась не смотреть – знала, что не увидит там то, что ей понравится. Сейчас она смотрит на себя с довольной улыбкой. – Ну хороша, – она мягко проводит рукой по своей талии и любуется. Улыбка, впрочем, быстро спадает, и Тео хмурится. – Надеюсь, что Нойманн не посчитает, будто это всё для него, – она проводит пальцем по уже едва видному следу от укуса и морщится. До её ушей доносится журчащий звук мотора, и Теодора выглядывает в окно – да, этот автомобиль привёз Альберта. Теодора вздыхает и отходит от окна. Ей хочется верить, что всё пройдёт не так плохо. «Он должен был привезти мне сигареты», – вспоминает девушка и, не забыв положить спички в карман, решает спуститься, чтобы встретить Нойманна – весьма приличный повод побыть с ним сегодня дружелюбной. «О нет, я продалась за сигареты», – мысленно смеётся Теодора. Когда открывается дверь, Теодора почти искренне улыбается: – Здравствуйте, герр Нойманн. Честно, это стоило того, чтобы увидеть на лице Альберта неподдельное удивление – совсем как тогда в ванной. Видно, подобного жеста он не ожидал от Эйвери. – Я купил Вам сигареты, – он, кашлянув в кулак, протягивает Теодоре пачку. – Как и обещал. Теодора чуть напрягается, пытаясь кое-что вспомнить, а затем радостно выдаёт: – Danke! – выхватив пачку из руки Нойманна, она чуть ли не выбегает из дома. Нойманн, оставшись стоять один, приподнимает брови и ошарашенно шепчет: «Bitte?», после чего, медленно сняв китель и фуражку, выходит следом. – Неужели желание покурить оказалось столь сильным? – хмыкает Нойманн, скрестив руки на груди и прислонившись к стене. Теодора, тем временем уже затянувшаяся, чуть поворачивается к Альберту, выпускает дым и выдыхает расслабленное: «Да». – Я не помню, когда курила в последний раз. На сегодня признаю Вас своим спасителем, – она снова затягивается и усмехается, чуть опустив глаза. – Но это только на сегодня, герр Нойманн. Не воображайте там ничего, – она забавно морщит нос. Альберт едва заметно улыбается: – Конечно, – чуть помолчав, он спрашивает: – Почему Вы начали курить? Теодора медленно пожимает плечами. – Это хороший вопрос, но я не уверена, что смогу найти на него ответ. Я начала курить примерно после того, как сбежала из дома… – Вы сбежали из дома? – перебивает Нойманн. – Если бы я не сбежала, я бы не стала той, кем я сейчас являюсь – журналисткой, – Теодора бросает окурок на землю и пару раз наступает на него, после чего снова обращает взор на обер-лейтенанта. – Каждый в праве сам выбирать, как строить свою судьбу. Я решила построить вот так. – Это… смело, Эйвери. – Почему? Альберт некоторое время не отвечает, а затем чуть усмехается: – Лично я решил поддаться жизни и плыть по течению. У меня не хватило смелости идти всем наперекор. Теодора смотрит с некоторым непониманием, но ничего не говорит, чувствуя, что Альберт ещё не закончил с откровениями. Так и есть. Он вскоре продолжает: – Знали ли Вы, что в семье военнослужащих особо нет выбора тем, кто родился мужчиной. Если отец был военнослужащим, то и сын должен пойти по его стопам. Ведь и Блумхаген Ваш ненаглядный такой. И многие другие. Только многие встретились с этим лишь с приходом войны, а я в своё время решил, что нет смысла сидеть в тупом ожидании и сразу вступил на дорогу солдата. Это казалось самым правильным решением. Пока мне не пришлось впервые убить… Теодора проглатывает комок в горле и разглядывает задумчивое лицо Альберта – он смотрит куда-то вдаль, находясь мыслями явно не здесь. Столь спокойный, почти не шевелящийся, он похож на застывший монумент. И только губы выдают в нём живого человека. – Только тогда я понял, что стезя военного безумно сложная. Я всё ещё помню, как тогда тряслись мои руки, как колотилось сердце. Я действительно не верил, что сделал это. Наверное, стоило бросить всё и сбежать также, как это сделали Вы. Но у меня не хватило на это смелости. Я решил сделать по-другому – отключить в себе все моральные принципы, стать машиной, выполняющей чужие приказы. Без чувств, без голоса совести… – он наконец переводит взгляд на Теодору. – Признаться, Вы первая, с кем я делюсь подобным. – Я не уверена, что готова проявить к Вам сочувствие, – бормочет Эйвери. – Но теперь я Вас… чуть больше понимаю. – Мне не нужно Ваше сочувствие, Теодора, – он проводит большим пальцем по её щеке, неизменно улыбаясь. – А вот от понимания не откажусь. Давайте вернёмся в дом. Здесь прохладно.        Когда они заходят внутрь, Альберт оставляет Теодору одну на некоторое время, чтобы переодеть свою униформу на что-то более практичное. Пока он отсутствует, Теодора собирает свои мысли воедино, подобно тому, как нанизывают бусины на нити. После такой исповеди она действительно не собиралась жалеть Нойманна – ей неважно, каким он был в прошлом, ей важно, каким он решил быть в настоящем. Но обдумать нужно было всё равно. «Из этого вышла бы неплохая статья, – раздумывает Теодора: Я бы назвала её «Отсутствие выбора» или «Хотели ли они убивать?» Но вдруг это будет выглядеть так, будто я защищаю германских солдат? С другой стороны, если подать всё сухими фактами…» Она покусывает губу. – А Вы снова думаете о чём-то журналистском? Теодора моргает, чтобы вынырнуть из размышлений. Взглядом она проходится по Альберту и к своему стыду ловит себя на неожиданной мысли, что он весьма сексуален. Она приметила это ещё в тот вечер, когда заскочила к нему в ванную, но лишь сейчас, увидев его в рубашке и брюках, она нашла храбрость себе в этом признаться. Она растерянно дотрагивается до губы и наконец изрекает: – Да вот, размышляла над вопросом: если я напишу статью о том, что у германских солдат в большинстве своём нет выбора и им приходится быть такими, посчитают ли, что я вас жалею? – А Вы жалеете? – он подходит к ней ближе, уже привычно вторгаясь в её личное пространство. Теодора поднимает взор, чтобы посмотреть в его глаза, затем слегка улыбается и отрицательно качает головой: – Нет. – Тогда я уверен, что Вы сумеете написать статью так, что никто не допустит подобных подозрений. – Ну раз уж Вы, – она со смешком выделяет это слово. – уверены, то бояться не нужно, – она вновь рассматривает лицо Альберта, впервые задаваясь вопросом о том, сколько ему лет. Он не выглядит старым, но и шибко молодым его совсем не назвать. Возможно, он старше её лет на десять… Теодора заостряет своё внимание на шраме, проходящему по левой брови герра Нойманна. – Раз уж сегодня вечер откровений, расскажите, откуда у Вас этот шрам? – Очень забавная история, – он дотрагивается до своей брови. – Я расскажу, если Вы согласитесь выпить со мной вина. – Вы думаете, в этом доме есть вино? – Теодора оглядывается. – А куда ему деваться? – пожимает плечами Нойманн. – Хорошо, я соглашусь, если Вы его найдёте, – фыркает девушка. – Дайте мне пару минут, – он покидает комнату, но вскоре возвращается – в одной руке у него действительно бутылка вина, а в другой он держит два бокала. – Погреб – интересная вещь. Отыщешь в нём абсолютно всё. – Кроме утерянного кольца, – не может не добавить едким голосом Теодора. – Ах, а Вы помимо моей спальни искали его уже и там? Сердце Теодоры падает вниз. – Бросьте, мисс журналистка, я запоминаю те места в книгах, на которых останавливаюсь. Удивило лишь одно: зачем Вам нужна была эта книга? Уж в неё точно кольцо не спрячешь. – Заинтересовалась, – Теодора неловко отводит взгляд. – Во мне или в книге? Теодора игнорирует этот вопрос, на что Альберт тихо смеётся. Как и в первый раз, это действует на девушку шокирующе. – Давайте пройдём в столовую, – предлагает мужчина. – Не стоя же нам вино пить.