Ценность вещей

***

       Они не разговаривают друг с другом несколько дней. По большей части потому, что оба заняты: Альберт, очевидно, своими обязанностями обер-лейтенанта, Теодора — поисками вдохновения для статей. По меньшей — потому, что они совершенно точно друг друга избегают. Теодора понимает это, но способствовать обратному не собирается. У неё слишком много противоречивых мыслей и чувств, с которыми не хочется разбираться. Вместе с тем, она понимает, что не сможет заговорить с Альбертом, не сделав этого — не разобравшись. Не помогает даже привычное выплёскивание эмоций на бумагу; слова не желают выстраиваться в стройные предложения, и рукой Тео страницы вырываются раз за разом, чтобы оказаться выброшенными. Иногда Эйвери — в попытках расставить свои мысли по полочкам — уходит в парк, где они вместе с Нойманном танцевали несколько дней назад. Дрожь пробирает её тело, когда она вспоминает его шёпот, горящие глаза и тёплые руки — такие тёплые, что сравнивать Альберта с войной или смертью уже не хотелось, это даже не было возможным. А вот с Дьяволом… Тихий парк — со своими голыми деревьями и пустующими скамейками — становится прибежищем покоя. Здесь — на удивление — ей ещё ни разу не попадались немцы, потому Тео приходит сюда. Будь у неё возможность — Тео ходила бы к Пауле, чтобы поболтать о том, о сём — в общем, о разном, но милая бельгийка уехала в Брюссель, как того и хотела, перед отъездом поблагодарив Теодору ещё несколько сотен раз за помощь. Не было известно, когда она вернётся и вернётся ли вообще. Может, это и к лучшему — Теодора действительно плохо разбирается в психологии, но Паулу она без каких-либо сомнений охарактеризовала термином «эмпат», вычитанным ей года два назад в каком-то заумном журнале. Вряд ли Паула это понимает сама, но она легко распознает чужие чувства и эмоции. Если бы она была сейчас в городе… Кто знает, какой вердикт она вынесла бы состоянию Теодоры. Уж точно не то, что Тео готова узнать и принять. От волнения она курит чаще, чем обычно. Неудивительно, что сигареты заканчиваются быстро. Раз за разом она, оставшись в одиночестве, прикасается к губам, обожжённым в тот вечер непрошенным поцелуем. Теодора твёрдо уверена, что ей должно быть противно, но вопреки разуму, вспоминая то быстро оборвавшееся прикосновение их губ друг к другу, чувствует вместо омерзения… странное зудящее умиротворение. Такое бывает у Теодоры, когда её вдруг обрывают посреди написания статьи, заставляя вынырнуть из своих мыслей — в такие моменты всё внутри гудит и просится взяться за любимое дело снова, чтобы завершить его. И Теодора не понимает, почему именно это чувство посещает её при воспоминаниях о недопоцелуе. «Всё-то у нас с ним не до конца», — однажды усмехается Теодора в момент подобных мыслей: «Недоплен, недопоцелуй… Спасибо, что хоть вальс дотанцевали», — но, посмеиваясь, она с ехидцей добавляет: «Недовальс». Это было странно — осознавать, что одно из своих желаний она исполнила с Нойманном, более того — благодаря ему. Теодора никогда не считала себя человеком романтики, но та мечта отложилась в ней лет с девятнадцати, и девушка наивно предполагала, что этот танец произойдёт в партнёрстве с её будущим возлюбленным, а не с человеком, которого она ненавидит. Правда… насчёт последнего пункта Тео больше не уверена так сильно. И это её ужасает.        — Есть планы на сегодняшний день, Теодора? Эйвери вздыхает и, отложив вилку, поднимает свою голову, чтобы взглянуть на Альберта. Сегодня она наконец-то — впервые за все эти дни — решилась встать пораньше и позавтракать одновременно с Нойманном, однако — честно говоря — она надеялась на то, что они продолжат молчать и делать вид, что так и надо. Как известно, Альберт любит рушить её надежды. За те дни, которые она провела с Нойманном в одном доме, она уже выучила, что он по утрам обычно мало ест, пьёт очень крепкий чёрный кофе, а затем — после трапезы — курит внизу, на крыльце дома. Этот его утренний обряд заставлял Теодору проводить между ним и ней параллели — ведь, живя в Америке и работая в «Секретах домохозяйки», своё утро она начинала примерно также: не всегда вспоминая о завтраке, она всегда помнила о чашке любимого кофе и курении после него. Если когда-то она ещё верила в пробуждающие качества кофе, то позже стала пить чисто из-за привычки. Кофе не помогал проснуться (вряд ли, в принципе, что-то могло помочь просыпаться Теодоре, обычно засыпающей часа в два ночи), но кофе стал частью её утра, без которой это самое утро обязательно омрачалось. «Если так подумать… — иногда Тео допускает такие мысли: — То, может быть, Альберт был прав, сказав как-то, что мы с ним похожи». Впрочем, подобное она старается выгонять из своей «бедовой головушки» моментально. Она сглатывает комок в горле прежде, чем ответить на вопрос Нойманна незатейливое «Нет», — в прошлый раз подобный диалог завёл их куда-то очень далеко. Подумав, Теодора бросает взгляд на свои руки — те дрожат. Она снова оглядывает Альберта, привычно читающего газету (у Теодоры была теория, что ему нравится читать о новых захватах немцев) и, облизнув пересохшие губы, произносит: — А я ведь Вас… очень-очень боюсь, Альберт. Он откладывает газету и смотрит настолько снисходительно, что Теодора даже теряется. — По-моему, это и было в моих целях, мисс журналистка. Разве нет? — такой холодный тон, будто он не признавался в чувствах несколько дней назад, не танцевал с ней, не прижимал к себе позже, шепча горячие и отчаянные слова, не желал поцеловать… Теодора хмурится и уже не отрицает, что её это задевает. — Да что же Вы за человек, Альберт? — Я солдат, Теодора. Я им был и я им останусь, — отрезает Нойманн. Теодора готова рвать и метать. Закусив щеку с внутренней стороны, она мысленно считает до десяти, чтобы не сказать что-то злое и язвительное. Ведь сейчас Альберта очень хочется назвать трусом. Трусом, который убегает от своих чувств и поступков. «Впервые осознал в тот вечер, насколько его влюблённость ослабляет его передо мной?» — с насмешкой думает Теодора и расслабляется, садясь более вальяжно. Игра становится более интересной, ведь теперь преимущества не только на стороне Нойманна. — Да, точно, я совсем забыла, что Вы привыкли подчиняться судьбе, а не властвовать над ней, — она берёт столовый нож и как бы задумчиво с ним играется, ощущая цепкий взгляд Альберта почти физически. — Странно после этого говорить, что Вы любите власть, когда на самом деле Вы, — она растягивает губы в ухмылке и смотрит ровно в глаза мужчины. — Просто тряпка, стелющаяся перед Германской империей. Не так ли? — она откладывает нож и не снимает эту улыбку. Она боится его. Но она никогда не научится останавливаться в провокациях, особенно — сейчас, когда его чувства к ней — факт, а не предположение. На лице Альберта ходят желваки, зато глаза — горят. — О, а моя, — он подчёркивает это слово и тонко улыбается. — Американская журналистка, кажется, обиделась. — Любая леди обидится на то, что джентльмен сначала уверяет её в своей симпатии, а потом ведёт себя так, будто ему на неё плевать, — невозмутимо замечает Теодора и делает глоток своего уже остывшего кофе. — Леди не обидится, если она не симпатизирует этому джентльмену в ответ хотя бы чуть-чуть, — хмыкает Нойманн. Теодора давится и, закашлявшись, отставляет кружку. Аргументов на высказывание Альберта нет, и это её очень злит, ведь она знает, что она не симпатизирует Альберту. Он ей не нравится, она его боится. Там, где есть страх, не должно быть места симпатиям. (Она запуталась). — Джентльмену стоит разобраться в своих чувствах, он не думал об этом? — цедит она сквозь зубы. — А леди этого не нужно? — он слегка подаётся вперёд и смотрит на неё — хищно и с любопытством. Теодора ведёт плечом, но не отворачивается — разорвать зрительный контакт сейчас будет равно проигрышу. Они сверлят друг друга взглядами ещё несколько долгих минут, и Теодора успевает мимолётно возрадоваться тому, что стол довольно длинный — будь они чуть ближе, кажется, обязательно вцепились бы друг в друга; вот только неизвестно: затем, чтобы убить или… «Или что?» — язвительно прерывает свои размышления Теодора. — По-моему, позиция леди весьма понятна, — она решает ответить и, объясняя эту самую позицию, поднимает всё ещё дрожащую ладонь. — Не думаю, что это изменится, пока джентльмен не решится пожертвовать своими жизненными принципами, — одарив Альберта вежливой, но нисколько не искренней улыбкой, она встаёт из-за стола. Покидая комнату, она слышит, как что-то разбивается. Возможно, это её собственное сердце. Возможно, это какая-нибудь несчастная кружка или тарелка, попавшие под горячую руку Альберта. Всё же… они действительно похожи.

***

       Теодора находит в городе библиотеку, располагающуюся в маленьком двухэтажном здании. Это становится самой великолепной находкой за последнее время. Книг здесь не так много, но Теодора не считает это большим упущением. Даже это малое количество ей не прочитать быстро, а надолго она оставаться в этом городе и не собирается — как сказал в тот вечер Альберт, ей осталось находиться здесь около месяца. Помимо своей работы и их с Альбертом огрызаний заняться Теодоре нечем, потому она совсем не против тратить время на чтение книг в небольшом читальном зале. Здесь прохладно, а иногда даже пробегают тараканы и двухвостки, но Теодоре проще смириться с их присутствием, нежели продолжать трепать свои нервы перепалками с Нойманном. Тем более, что библиотекарем здесь работает очаровательный парень. Первые несколько дней он относится к Теодоре очень настороженно, видно, в силу того, что привык к одиночеству, царящему в этих стенах, но вскоре сам заговаривает с Эйвери, чему она совсем не против — она скучала по обыкновенному людскому общению: без всяких уничтожающих переглядок, ядовитых реплик и непонятного отношения друг к другу. Посещение библиотеки становится ещё более частым, ведь теперь её досуг здесь составляют не только книги. Ян — на самом деле библиотекаря зовут Янис, но он предпочитает укороченную версию своего имени — сильно прихрамывает и опирается на простенькую трость при ходьбе. Теодора не всегда тактична, но именно в этот раз предпочитает молчать и только кидать изредка вопрошающие взгляды. Ян, видя это любопытство, сдаётся совсем скоро и признаётся, что повредил свою ногу в день, когда с их города собирали мужчин на фронт. — Это была случайность, — вздыхает парень. — На меня наскочила лошадь. Я упал и благо, что назад, а не вперёд — тогда бы перетоптанным я был весь, а не только моя нога. Конечно, никто мне не поверил, — он закатывает глаза. — Знаешь, — они довольно быстро перешли на «ты». — Людям лишь дай повод кого-то загрызть. Все начали говорить, что я трус, специально бросившийся под лошадь, чтобы травмироваться и никуда не ехать. Это так глупо… — Ян грустно усмехается. — Я никогда не давал повода людям думать обо мне в таком ключе, но им, — он махает рукой. — Всегда достаточно одной ошибки. От меня даже ушла невеста — сказала, что не может быть с человеком, чья репутация так испорчена. — Дура, — тихо бросает Теодора. — Если любишь человека, то уж точно не бросишь человека в таком положении. И неважно, какая репутация, — она думает о том, что, видно, сама судьба свела их с Янисом — в этом городе у них обоих с репутацией были проблемы. Ян улыбается и качает головой: — Так рассуждают люди, перечитавшие книг и думающие, что любовь это нечто воздушное и прекрасное. Любовь — это сложно, и я совсем не виню Элен в том, что она меня бросила. Конечно, можно сказать, что суть любви заключается в постоянных жертвах, но эти жертвования должны окупаться. Я не совсем уверен, что смог бы восполнить жертву Элен. Что я бы мог дать ей, останься она со мной? — он обводит взглядом библиотеку. — Кормил бы цитатами великих авторов и одевал в страницы книг. Романтично, но абсолютно не практично. В наше время романтика не имеет ценности, увы. — Обычно так рассуждаю я, а не кто-то другой, — фыркает Теодора и упирается взглядом в книгу. Сегодня она читает «Гордость и предубеждение». Невольно мысли уносятся в Химворде. Ей думается, что Лоуренс сказал бы что-нибудь обязательно язвительное, а Фридрих бы… Фридриху бы, наверное, понравился этот роман. Дочитывая до момента, когда мистер Дарси снова делает Элизабет предложение руки и сердца, Теодора вздыхает и откладывает книгу. — Что такое? — интересуется Янис, поправляя очки. Вокруг него лежат нуждающиеся в починке книги — от скуки он занимается этим почти каждый день, и Теодора иногда даже допускает мысль, что он сам рвёт некоторые книги, чтобы потом их чинить, иначе причину того, что такие книги есть у Яна всегда, она объяснить не может. — Завидую им, — неожиданно даже для самой себя, помолчав, признаётся Теодора. — Мистер Дарси смог отступиться от своих принципов ради любви Элизабет. Полюбил настолько, что решил исправить свои ошибки, помочь всеми силами и закрыть глаза на то, что она его ниже по статусу. Янис морщит нос. — Опять же — в реальной жизни всё не так, — он удивительно прагматичен для того, кто работает в библиотеке. — Такие отношения с огромной вероятностью будут бессмысленны. — Да знаю я, — отмахивается Теодора. — В реальной жизни всё не так… Он не изменит свои взгляды на жизнь, она их не примет. Они разойдутся, да и чёрт с ними, — она задумчиво хмурит брови и не представляет, как болезненно это выглядит со стороны. — А знаешь, Ян, я думаю, что бессмысленно искать смысл в любви, — она поворачивает голову в сторону библиотекаря. — А я думаю, что кто-то влюблён, — ненавязчиво замечает Янис, не отвлекаясь от починки порванной книги. Теодора качает головой: «Чушь» и снова возвращается к страницам романа. Глаза бегут по строчкам, пальцы аккуратно перелистывают старые страницы. Взор упирается в слова, сказанные Лиззи мистером Дарси: «А мне хотелось тогда оказать вам всё внимание, на какое я был способен, и убедить вас, что я не злопамятен. Я надеялся добиться прощения, старался рассеять дурное обо мне мнение, показав, что ваши укоры пошли мне пользу». — Если бы только он мог размышлять, как мистер Дарси, — произносит она, задумавшись, вслух. Ян хмыкает уже без сомнений: — Кто-то определённо влюблён. Теодора медленно переводит взгляд на него. Эту реплику она игнорирует. Губы разлепляются: — Слушай, я возьму эту книгу с собой?        Домой она идёт медленно, раздумывая над словами Яниса и над своей собственной идеей. «Янис не знает о том, что я говорила о немце, у которого нахожусь чуть ли не в плену. Я уверена, он бы даже не допустил мысли о влюблённости, — она вздыхает. — В крайнем случае, он счёл бы меня сумасшедшей и он был бы сто раз прав. Но я не скажу, что влюблена в Нойманна. Это не так. Я боюсь его, в какой-то степени — ненавижу». Она останавливается посреди дороги и поднимает глаза к небу. Если бы Джордж был жив… «Я бы осталась в Химворде и наплевала бы на это кольцо с высокой колокольни, не узнала бы о чувствах Нойманна и жила бы настолько спокойно, насколько это возможно в реалиях войны, — она, покусав губы, снова идёт вперёд. — Слишком много «бы». Рассуждать о том, что не произошло и никогда не произойдёт, можно вечно, но никакой пользы это не принесёт. Надо думать о настоящем». Она бросает взгляд на свою руку, в которой несёт книгу. К сожалению, никаких сумок в библиотеку она обычно с собой не брала, и этот день не был исключением, ведь она и подумать не могла, что вдруг что-то с собой возьмёт. Остаётся лишь надеяться на то, что погода соблаговолит сжалиться над Тео и не насылать дождь на город хотя бы до тех пор, пока она не дойдёт до дома. Будет очень неловко перед Яном, если с книгой что-то произойдёт, особенно — если что-то непоправимое. Идея её, на самом-то деле, очень наивная, глупая и по-настоящему детская, однако… чем чёрт не шутит, верно? Теодора хочет убедить Альберта прочитать роман Джейн Остин. «Не совсем понимаю, зачем, — рассеяно размышляет Тео. — Я просто хочу… Хочу, чтобы он понял — изменись он ради меня, я бы дала ему шанс». Она снова замирает посреди дороги. Её не волнует, как это странно выглядит со стороны. Когда в голове такие мысли, последнее, о чём ты думаешь, это мнение людей вокруг. Теодора делает неуверенный шаг. «Я только что признала, что дала бы ему шанс?» — отстранённо вопрошает она у самой себя. Спустя мгновение шаг превращается в более уверенный, и она думает — с такой злобой, которая не присуща людям, принявшим чьи-то или же свои чувства: «Да». Да, признала. Шаг становится более размашистым и быстрым. Теодора идёт так, словно, встретившись с Альбертом, скажет не о том, что могла бы относиться к нему со взаимностью, а приговорит к смертной казни. Оную он, кстати, совершенно точно заслуживает, и Теодора знает, что не побрезговала бы на это посмотреть. Она мысленно усмехается: «Я ненавижу Альберта за всё то, что он делал, делает и сделает на этой отвратительной войне. Но ещё больше — я ненавижу себя за то, что к нему испытываю. Не симпатия, нет. Не влюблённость точно. Это то, что нельзя назвать одним из романтичных терминов. Это что-то убийственное и совсем мне непонятное, но я не могу и, наверное, даже не хочу этому противиться. Совсем скоро наши пути разойдутся, и я — он был прав — буду по-настоящему счастлива, потому что испытывать подобное — мука и Ад. Но Альберт — сукин он сын — действительно своего добился. Я его никогда не забуду». Внутри Теодоры бурлит гнев, и она впервые преодолевает дорогу до дома столь быстро. Однако… прежде, чем войти, она мнётся, начав сомневаться в затее. Но затем с приумноженной злостью Эйвери думает: «Ничего, книги о психологии он читает и романы, значит, почитает тоже», после чего решительно открывает дверь и заходит. В доме тихо, но это неудивительно. Будь здесь шумно, Теодора бы подумала, что ошиблась даже не домом — городом. Альберт наверняка уже здесь — последнее время он всегда возвращается рано. В отличие от самой Теодоры — она предпочитала оставаться в библиотеке подольше. Она пряталась там от своих чувств и там же она всё поняла. Иронично. Сняв пальто, она оглядывается и первым делом проходится по первому этажу, но Нойманна не находит и делает вывод, что он где-то наверху. Лестница тихо скрипит под её шагами и отчего-то уверенность с каждым шагом начинает пропадать. «Веду себя как влюблённая девица», — она закатывает глаза и делает последний шаг. В ванной неслышно воды, в пустующую комнату Тео не заглядывает — ни он, ни Альберт туда не ходили. Оставалась только его спальня, ибо при всей его наглости он вряд ли станет проводить время в её спальне — это бессмысленно. — Может, он спит, — еле слышно рассуждает Эйвери, потом себя одёргивает: — Или же его вовсе нет дома. Но, подходя к их спальням, она понимает, что дома он есть. И что он не один. Наружу просится истерический смех, когда из-за закрытой двери доносится женский стон. Сначала Теодора подумывает прервать веселье — чисто из вредности, но её ладонь так и не достигает ручки. Девушка наплевательски машет рукой и, всё ещё сдерживая себя от смеха, заходит в свою комнату, специально оставляя дверь открытой, где, положив «Гордость и предубеждение» на тумбочку, она падает на кровать. Пошлые звуки, доносящиеся из соседней комнаты, на неё никак не влияют — она слушает их равнодушно, с толикой раздражения. Нет ни ревности (Боже упаси), ни былой злости. Вместо них появляется вопрос: как можно заниматься сексом, будучи влюблённым в кого-то другого? Это так странно. Разве не должно возникнуть ощущение, что ты изменяешь? С другой стороны, Альберт и не говорил, что он влюблён в неё. Он сказал: «Меня к Вам влечёт». Возможно, это что-то другое? Она полностью уходит в свои мысли и перестаёт вовсе обращать внимание на то, что происходит за стенкой. В себя она приходит, когда дверь соседней комнаты открывается и оттуда выходит потрёпанная, но весьма красивая и — благо — одетая девушка. Она замирает напротив прохода в комнату Теодоры. В её взгляде — вопросы и недоумение. Теодора помогать не собирается. Приподнявшись на кровати в сидячую позу, она улыбается и весело машет девушке рукой, как будто они были старыми знакомыми или даже друзьями. Снова хочется рассмеяться. К девушке подходит Альберт. Его Теодора уже окидывает более любопытным взглядом — на лейтенанте из одежды только штаны, по груди скатываются капельки пота. В животе Теодоры не появляются пресловутые бабочки, хотя — надо признать — тело Альберта с точки зрения эстетики довольно красиво, Теодоре даже нравится. Да, она уже видела его голым. Но сейчас всё же немного другая ситуация. Тишину прерывает эта самая девушка. Ей, видно, немного неловко. — Я, пожалуй, пойду, — замявшись, произносит она. У неё очень милый голос. — Пожалуй, иди, — соглашается Альберт. Девушка растягивает губы в смущённой улыбке и уходит. Альберт смотрит некоторое время ей вслед, а затем прислоняется плечом к косяку двери. Достав сигареты из кармана штанов и спички, он закуривает — прямо здесь. До тех пор, пока внизу не хлопает входная дверь, они оба сохраняют молчание. Затем Альберт говорит: — Я думал, что Вы придёте позднее. Последние несколько дней Вы возвращались вечером. — Да, — растерянно отвечает Тео. — Я хожу в библиотеку, — она переводит взгляд на сигарету в губах Альберта. Кажется, Альберт хмурится. — Я не хотел, чтобы Вы это слышали. Теодора ведёт плечом: — Мне всё равно. Обычная физиологическая потребность, так ведь? Только надеюсь, что Вы не принуждали девушку к этому силой, — она наконец отрывается от его губ. Теперь взгляд обращён в его глаза. — Не принуждал. Она сама села ко мне на колени, когда я был в пабе, ясно давая понять, чего от меня хочет. — Вы были в пабе? — она удивлённо приподнимает брови и только сейчас обращает внимание на то, что Нойманн действительно слегка нетрезв. — Отмечал кое-что. — М, — глубокомысленно отвечает Теодора. Они снова погружаются в тишину. Альберт курит и никуда не уходит. Теодора наблюдает за дымом, который он выпускает в сторону. В голове как-то хорошо пусто. Подумав, она задаёт всё же волнующий её вопрос: — Каково… каково спать с одной, когда нравится другая? Альберта этот вопрос ставит в тупик, но он честно отвечает: — Когда некоторое время мучаешься от желания и возбуждения, то такая подачка со стороны судьбы кажется прекрасным способом расслабиться. — Вы хотите меня? — без обиняков спрашивает Теодора. — Хочу, — он пожимает плечами и тушит сигарету пальцами. Глядя на это, Тео морщится. А Альберт проходит через её комнату и выбрасывает окурок в форточку. — У Вас столько шрамов. — Вы могли бы ознакомиться с ними ближе, — в его голосе проскальзывают игривые нотки. — Фу, — кидает Теодора. — Алкоголь на Вас плохо действует. Альберт хрипло смеётся. — На самом деле… — Теодора встаёт с кровати. — Что? — он наблюдает за её передвижениями, и ей несколько неуютно, но она всё равно подходит к тумбочке и берёт книгу в руки. Подойдя к Нойманну чуть ближе, она протягивает ему роман, отводит взгляд. — Я хочу, чтобы Вы её прочитали. — Простите, Теодора? — кажется, он ошарашен. Теодора повторяет более раздражённо: — Я хочу, чтобы Вы её прочитали. — Книгу Джейн Остин? — уточняет Альберт. — Роман? Книгу о любви? Теодора вздыхает и поворачивает голову к мужчине, смотрит ему в глаза и подтверждает: — Именно. Альберт приподнимает брови, но книгу берёт. Их пальцы соприкасаются, и Теодора не сразу отдаёт книгу Альберту окончательно. Затем, отдав, она всё же хочет отстраниться, но Альберт к ней наклоняется, видно, желая что-то сказать. От него пахнет пивом, сигаретами и возбуждением. Теодора напрягается, но всё, что произносит Альберт, это: — Вы удивительная девушка, Теодора. Отведя взор, она отвечает: — Когда прочитаете книгу, обязательно скажите мне о своих ощущениях. Хорошо? Альберт смотрит с тонкой улыбкой и, заправив прядь волос Теодоры за ухо, медленно кивает: — Хорошо.