Ценность вещей

***

       Вечером того же дня Теодора узнаёт — на ужине, — что именно отмечал в пабе Нойманн. Тот сидит уже, разумеется, переодетый — в рубашку и брюки, — а Теодора, не поднимая глаз, ковыряется в своей тарелке. Ей всё ещё тяжело принять тот факт, что Нойманн сумел привязать её к себе. Она привыкла быть от всех независимой, и сейчас осознание, что к Нойманну у неё есть чувства — пусть и негативные, но одинаково похожие на влюблённость, — бьют по вискам, подобно тяжёлому молоту. — Не хотите узнать, в честь чего я сегодня посещал паб? — невзначай намекает Альберт. Теодора отрывает взгляд от тарелки и, вздохнув так, будто она была матерью, а Нойманн — её сыном, хвастающимся новым рисунком, послушно спрашивает: — В честь чего? — Меня повысили до звания старшего офицера, — самодовольно хмыкает Альберт. — Я теперь майор Нойманн, — он салютует ей бокалом (видно, желая допраздновать своё повышение, он снова достал из погреба бутылку) и отпивает вино. — Übrigens, Отто Блумхаген — отец Фридриха Блумхагена — тоже был майором. Он возлагал большие надежды на своего сынка, — Альберт не скрывает насмешки. Теодора не скрывает желания его ударить, но вместо этого вдруг распахивает ресницы. — То есть… — медленно начинает понимать девушка. — Всё это время Вы не имели слишком высокий чин… — она смешливо прыскает в кулак. — А страха навели столько, что кажетесь по меньшей мере правой рукой самого Вильгельма Второго. Альберт смотрит строго, но Теодора замечает в его глазах смешинку и расслабляется. — Я бы не сказал, что мой чин был низким — он давал мне куда больше власти, чем у многих других, однако я всё ещё был зависимым от вышестоящих лиц, того же гауптмана. Однако, когда он умер, все его обязанности возлегли на меня. А я умею — уж поверьте — справляться с полученной мной властью. — Не сомневаюсь, — вставляет Теодора, подмечая, что сегодня Альберт довольно болтлив. — Новым гауптманом назначили другого человека, — Альберт смотрит на бокал расфокусированным взглядом. «Да он пьян сильнее, чем я думала», — доходит до Эйвери. — Знаете, я сначала разозлился, но этот человек протянул полученное сверху письмо, и всё встало на свои места. Не могло быть иначе. Я заслужил это звание. Теодора подавляет очередной вздох и опирается щекой на свою ладонь. Кажется, книга не поможет. Даже если когда-то он и был гуманным человеком, всё это стёрлось, пока он служил Германской империи. Альберт, может, и не любит власть так сильно, как утверждает, но признаться в этом не сумеет — у него есть тщательно продуманный образ; маска, вросшая в лицо. И снять её уже не получится. — О чём Вы так старательно размышляете, Теодора? — О Вас, — спокойно отвечает Тео и еле заметно, несколько снисходительно улыбается. — Вы любите меня? — она облизывает губы и разглядывает Нойманна — с любопытством. Ей нравится царящая здесь и сейчас атмосфера. Комнату оплетает мягкий свет, а он и она расслаблены, как никогда до этого. Просто невозможно не задавать всякие глупые вопросы. Нойманн думает. Думает сосредоточенно, и Теодора невольно любуется этим задумчивым выражением на его лице. «Он был бы красивым, — ловит себя на этой мысли девушка. — Если бы не эти синяки под потухшими глазами, мертвенная бледность, худоба, шрам… Война всегда оставляет свои плоды, даже если ты её соратник». — Нет, не люблю, — наконец отвечает Альберт. — Вы привлекаете меня, и я хочу, чтобы Вы были моей: думали обо мне, вспоминали меня, немного побаивались… Я одержим Вами, Теодора, — он улыбается тоже. — Но не люблю. У Теодоры перехватывает дыхание, но она просит: — Расскажите. Расскажите, с чего всё началось. Опишите эти чувства подробнее. Альберт внимательно её рассматривает, затем кивает: — Как скажете, мисс журналистка. Теодора хмыкает на это прозвище и встаёт из-за стола — вести подобные разговоры очень неудобно, будучи от собеседника на таком расстоянии. Она хочет сесть просто рядом — не слишком близко, не слишком далеко, просто, чтобы лучше слышать и видеть Нойманна. Но Альберт привычно рушит её планы — когда она подходит достаточно близко, он хватает её за запястье и утягивает к себе на колени. Это происходит так быстро, что Теодора даже не успевает среагировать — в одну минуту она стояла возле стола, а теперь сидит на твёрдых бёдрах мужчины и чувствует его горячее дыхание на своей шее. — Стул не выдержит нас обоих, — шепчет Тео. — Выдержит, — спокойно возражает Альберт. Его ладони лежат на талии Теодоры, и она желает их столкнуть, но собственные руки не поднимаются, и она сдаётся — сдаётся собственному врагу, этой интимной обстановке и его губам, мягко скользящим по участку шеи, не скрытому воротником платья. «Пусть будет так», — отстранённо думает Эйвери, ощущая дрожь, нагло бегущую по коже. — Я приметил Вас ещё за неделю до того, как мы официально познакомились, — он кладёт голову к ней на плечо, и Теодора, пусть и содрогается, допускает мысль о том, что он не похож сейчас на кровожадного солдата Германской империи. — Мы проезжали с нашим взводом мимо Химворде, останавливались, чтобы отдохнуть — ещё не знали тогда, что из-за гауптмана придётся возвращаться за доктором. Я увидел Вас, сидящей на скамье и увлечённо что-то пишущей в свою тетрадь. Я стоял относительно недалеко, курил и думал, что Вы меня заметите и обязательно вскрикнете, начнёте дрожать, убежите. Но Вы так и не отвлеклись от своих записей. Теодора подавляет смешок. — Надо же. Хотели запугать слабую, беззащитную девушку? — Вы не такая уж и беззащитная, Теодора, — хмыкает Альберт. — Признаться, я даже рад, что Вы меня не заметили тогда. Боюсь, меня бы постигла участь моего подчинённого — Гюнтхера. Теодора с лёгким интересом поворачивает к нему голову, ужасаясь от того, насколько они действительно близки сейчас друг к другу — кончик её носа почти касается его щеки. — А Вы бы потом себя тоже избили за то, что приставали ко мне? Или это распространяется на всех кроме Вас? — На всех кроме меня, — подтверждает Нойманн. Теодора, фыркнув, снова отворачивается и берёт чужой бокал, чтобы налить туда вино — раз у них тут почти дружеская беседа, можно и самой выпить. Двигаться, сидя на чужих коленях, не очень удобно, но Теодора всё равно умудряется сделать то, что хотела, и скоро отпивает напиток. Внимательно смакует, отмечает отличия этого вина от прошлого и старается несильно ёрзать — она догадывается, к чему это может привести. — Мне также довелось наблюдать за Вами, пока Вы вели дружелюбную беседу с Блумхагеном. Я почти не удивился — Блумхаген всегда получал много внимания от девушек и ему подобных… мужчин. Теодора мечтательно улыбается, забыв о том, с кем сейчас разговаривает: — Фридрих хороший. — Хороший? — Альберт убирает голову с её плеча и, отклонившись назад, произносит с какой-то утроенной злобой: — Он такой же солдат, как и я. Думаете, он ещё не убивал людей? Не надейтесь. Теодора уже не скрывает усмешки: — Не ревнуйте. Я всё равно от Вас никуда не денусь, — это срывается с губ как нечто простое и обыденное, словно не она сама столько времени протестовала против Нойманна. Альберт некоторое время молчит. Видимо, думает, что ослышался. — Повторите, — не просьба — приказ. Теодора медленно проводит пальцем по краю бокала и с каким-то злорадством говорит снова: — Я от Вас никуда не денусь. По крайней мере, на ближайший месяц. — Неужто Вы сдались? Теодора отставляет бокал и, глядя в сторону, ожесточённо кусает нижнюю губу. Язык не поворачивается признать правду вслух, ещё и перед Нойманном, но сделать это она почему-то считает необходимым, поэтому, перейдя на хрипловатый шёпот, всё же бросает: — Скажем так — смирилась. Ей хочется и плакать, и истерично смеяться, но вместо этого она просто молчит. Ей казалось, что после удара Нойманна, его укуса и прочих действий, совершённых им в её сторону, она не сможет чувствовать себя ещё больше униженной. Но она чувствует. Потому, что Альберт добился своего: приручил её, как это делают с дикими зверьми. — Я ненавижу Вас, Вы в курсе? — интересуется Теодора тоном, подобным тому, каким обычно обсуждают в светских беседах погоду и новую моду. Нойманн не отвечает, и Теодора, преодолевая неудобство и смятение, поворачивается к нему, невольно или специально меняя позу на более провокационную: теперь, повернувшись лицом к лицу Альберта, она помещает свои бёдра в расстояние между его бёдрами и подлокотниками стула. Становится тесно, но Тео не обращает на это никакого внимания: она разглядывает лицо Альберта, особенно — его глаза. — Такие поблёкшие… — задумчиво подмечает вслух девушка. — Так заставьте их гореть, — лицо Нойманна подаётся вперёд, ещё ближе к лицу Теодоры. Его намёк слишком ясен. Теодора опускает взгляд на его губы. И делает это: прикасается к ним своими губами. Прошлый раз оборвался, почти не начавшись. И теперь Теодора чувствует правильность решения закончить тот поцелуй. Ладони Альберта собственнически лежат на её талии, а губы продолжают двигаться. Они у него обветренные и непозволительно горячие. Теодора прикрывает глаза. «Я не верю в Бога, но я надеюсь, что он меня простит», — на грани ещё не потерянного разума думает Эйвери и перекладывает свои ладони на плечи Нойманна. — А Вы ведь совсем недавно целовали другую девушку, — вдруг останавливается Теодора и, растерянно улыбнувшись, утыкается лицом куда-то ему в ключицы. Её снова трясёт. Также, как трясло перед той истерикой, случившейся в первый день, но Теодора знает, что теперь не сорвётся. Она боялась чудовища, которым является Нойманн, а теперь она с ним поцеловалась. Чего ещё ей можно бояться? С губ вновь срывается истерический полусмешок. — Вы просили описать мои чувства к Вам подробнее, — глухо напоминает Альберт. Он чуть отстраняет Теодору от себя, чтобы видеть её лицо, а затем начинает говорить: — Я никогда ещё не встречал столь безрассудных и смелых девушек. Даже на войне, те редкие из ушедших на фронт дам, не имеют желания пререкаться с вышестоящими лицами, тем более — с врагами. Ваша глупая, едкая болтовня раздражала меня. Я хотел сбить с Вас спесь, поставить на место, — он сам обратно придвигается ближе и шепчет Теодоре на ухо: — сломать Вас. Знаете ли Вы, как приятно наблюдать за тем, как по твоей воле ломается человек, особенно такой сильный, как Вы. Теодора едва дышит, ловя каждое его слово и чувствуя омерзение, смешанное со страхом. — Но желание сломать Вас неизменно шагало рядом с желанием Вас просто заполучить. И в один момент они просто слились в одно: сделать Вас моей. Настолько, насколько я могу это сделать. Меня разрывают изнутри самые противоречивые эмоции: когда я вижу Ваши слёзы, я не понимаю, чего хочу больше — успокоить Вас или довести до грани. Когда Вы болели, я понимал умом, что меня не должно волновать Ваше состояние. Но я волновался. Я боялся за Вас. А в этом мире мало людей, за кого я готов бояться. И я, кажется, — видно, что ему тяжело даются эти слова. — Запутался. Теодора закусывает губы, чтобы не рассмеяться в нелепом порыве, а затем едва слышно произносит: — Поверьте, я понимаю Вас, как никто другой. Альберт прижимает её к себе ещё сильнее, и Теодора от неожиданности чуть не вскрикивает, понимая, что это — объятия. Она не знает, как ей реагировать, а потому, растерянно моргнув, просто кладёт голову на его плечо. Своей грудью она ощущает сердцебиение, но не может сказать с уверенностью, кому именно из них оно принадлежит. — Теодора… Как же мы с тобой будем выбираться из этого болота? — тихо спрашивает Альберт, незаметно перейдя с Вы на ты и ломая тем самым все оставшиеся между ними стены. Теодора отвечает ему не менее тихо: — Я не знаю.

***

       Утром Теодора не хочет просыпаться, поэтому, когда Нойманн заглядывает к ней в комнату, желая пригласить на завтрак, она просто сонно отмахивается, однако, когда он, усмехнувшись, закрывает дверь обратно, она с неожиданной для себя прытью резко садится, отчего голова тут же начинает слегка кружиться. — Мы вчера… Признались друг другу во взаимных чувствах, — сглотнув комок в горле, шепчет Эйвери. — Чувствах, которые не являются любовью. Мы оба без понятия, что это такое. Но мы знаем, что это взаимно, — она зарывается лицом в ладони и глухо стонет: — О, боги, Господи, чёрт… Она падает обратно в постель, снова возвращаясь мыслями во вчерашний вечер. После их скомканных объятий, он поднял её на руки — не впервые, ведь, когда Теодора упала в обморок, он относил её в спальню. Возможно, он надеялся на продолжение вечера, так как позволял прижимать Эйвери к себе чересчур близко, но Тео не была уверена, что готова сейчас на подобную авантюру, потому возле своей спальни она всё также тихо, но безапеляционно попросила поставить её на пол и, ничего не говоря Альберту, просто скрылась в комнате, чувствуя, что больше не может находиться в его компании, ибо она ощущала себя грязной. Останься она с ним вчера, это ощущение бы только усугубилось. Честно говоря, грязной она ощущает себя и сейчас, ведь она стала той, кого презирала бы ещё пару недель назад — подстилкой немца. Нет, конечно, пока она не подстилка… Но с их взрывами чувств это может поменяться в любой момент. Любить злодеев никогда не было в репертуаре Теодоры, и хотя она с лёгкостью скажет, что вовсе не любит Альберта Нойманна, в глубине души она будет понимать, что он всё равно — блядское исключение из правил. С которым либо нужно что-то делать, либо смириться. Встав с кровати, Теодора подходит к зеркалу и рассматривает себя. Долго и внимательно. У неё под глазами, оказывается, синяки не лучше, чем у него. Теодора позволяет себе усмехнуться и, поднося ладонь к отражающей поверхности, вдруг задумывается: — А что, если мы с Альбертом — зеркала друг друга? Мы схожи в некоторых моментах и… о боже, кажется, Челси, — её коллега из «Секретов домохозяйки», увлекающаяся эзотерикой. — Как-то болтала о возможностях кармических отношений. Если я в это поверю, я назову себя дурой, — глядя самой себе в глаза, абсолютно серьёзным тоном произносит Теодора, но, не сдержавшись, смеётся. — Да… видно, с Альбертом я совсем с ума сошла, раз готова поверить в эту чушь. Она решает посетить ванную, и, к счастью, данный поход не заканчивается чем-то неординарным, чему Теодора очень рада — её мозг пока что не готов ни смущаться, ни думать, ни делать что-либо вообще. Когда она — более-менее ожившая — спускается в столовую, Альберт уже собирается уходить. Заметив Теодору, он, конечно, останавливается. Теодора, оглядев его более внимательно, понимает, что он выглядит… довольно плохо. Нойманн, поймав этот оценивающий взор, нехотя поясняет: — Я лёг только под утро. Теодора тут же реагирует: издевательски потягивается и, прикрыв рот рукой, зевает. — Надо же, а я спала как младенец. Хочется только рассмеяться, когда Альберт награждает её своим тяжёлым взглядом, ставшим ещё более убийственным от недосыпа. — Ты невыносима. — О, я стараюсь быть под стать тебе, — едко кидает Эйвери. Альберт вздыхает, и Теодора злорадствует от того, сколько в этом вздохе обречённости. «Приручил кошку — терпи её когти», — мысленно хмыкает Теодора. — Между прочим, Теодора, ночью я читал книгу, которую ты мне вчера сама же и дала. Эти слова заставляют Теодору приспустить уголки её губ. Она подходит к Альберту и, подняв голову, тихо спрашивает: — И как тебе? — она сама не понимает, на что надеется. — Я никогда не любил эти слащавые романы, — он в явном недовольстве морщит нос. Плечи Теодоры в разочаровании опускаются, и она уже собирается, махнув рукой, отойти от Альберта, как он наклоняется к ней и с тонкой улыбкой на губах произносит: — Но намёк понял, — после сказанного он снова выпрямляется. Тео тут же вскидывает на него взгляд непонимающих, но наполненных надеждой глаз. Альберт эту пресловутую надежду замечает и поспешно старается её оборвать: — Только, пожалуйста, не верь в то, что я действительно сумею поменять своё мировоззрение ради тебя, Теодора. Я не джентльмен из девятнадцатого века — я солдат, привыкший исполнять и раздавать приказы. Я им был, я им останусь. Я знаю, что ты хотела сказать этой книгой, мы действительно чем-то похожи на Элизабет и мистера Дарси, и… Я постараюсь сделать так, чтобы тебе было рядом со мной чуточку уютнее, но мы оба знаем, что я — даже если хорошо постараюсь, а я не буду этого делать, — без обиняков резко говорит Альберт. — Никогда не добьюсь твоего прощения. Теодора ведёт плечом, не показывая особо каких-то чувств, и вместо ответа — с долей сарказма — спрашивает: — Купите сигарет, майор Нойманн? Альберт, подавив полураздражённый смешок, кивает: — Куплю, — он добавляет в тон ей: — Мисс журналистка. — Считай, что на пару процентов моё пребывание рядом с тобой сразу станет уютнее. А теперь… до свидания? Когда Альберт, бросив небрежное «auf Wiedersehen», целует её в лоб и, развернувшись, покидает столовую комнату широким шагом, Теодора, ошарашенная, стоит, замерши в одной позе, ещё долгих несколько минут. — Да что он о себе возомнил… — возмущённо прикоснувшись ко лбу, она наконец сдвигается с места. Но, несмотря на показательное возмущение, внутри всё равно становится тепло от мысли, что он не спал всю ночь ради того, чтобы прочитать книгу, которую она ему дала. «Он убивает меня своим непостоянством, — хнычет Теодора, пока пьёт подостывший чай. — Я знаю, что он плохой человек, но когда он ведёт себя так, будто хочет завоевать весь мир только затем, чтобы положить его к моим ногам, я сдаюсь. Это эгоистично и глупо, но это так. И от этого никуда не деться». На подоконнике лежит этот самый роман, и, позавтракав, Теодора принимает решение отнести его в библиотеку. Конечно, больше ей хочется отвлечься от мыслей, гудящих в её голове — она надеется на то, что беседа с Янисом или хотя бы чтение какой-нибудь книги ей помогут.        — Здравствуй, Тео, — кидает ей Ян, не отвлекаясь от заполнения каких-то бумаг, когда Теодора заходит в библиотеку — несмазанные петли противно и громко скрипят. — Откуда ты знаешь, что это именно я? — фыркает девушка, кладя «Гордость и предубеждение» на его стол. — Ко мне больше никто и не ходит, — Ян пожимает плечами. — Как-то не до книжек сейчас всем, — он наконец поднимает голову. На его лице расцветает улыбка, когда он смотрит то на книгу, то на Теодору, несколько растрёпанную после ветра на улице. — Неужели твой избранный ответил взаимностью? — Кто-кто? — переспрашивает Тео. — Избранный, — терпеливо повторяет парень. — Возлюбленный. Ты вчера так убежала, и я сразу подумал, что тебе захотелось показать или прочитать, возможно, эту книгу тому, в кого ты влюблена — изволь, но твои чувства искрят подобно оголённому проводу, и их не заметит разве что слепой — а я, — Янис самоиронично, но с добром посмеивается: — инвалид другой категории. Мне только интересно, кто в нашем городке удостоился твоего внимания? — он, как ни в чём не бывало, возвращается к работе. Теодора вдруг понимает, что во рту пересохло, а сердце стучит слишком громко. Она нервно вздыхает и признаётся: — Я боюсь встретить твоё осуждение, Ян. — Брось, в нашем городе нет тех, из-за кого бы я стал тебя осуждать, — он отвлекается от бумаг и подмигивает ей: — Ну, кроме забулдыги Уиллиса. Сама понимаешь, с пьяницей связываться… Теодора его перебивает — с ноткой раздражения и одновременно вины: — Это Альберт Нойманн. Тот самый немец, который заставил меня ехать с ним с помощью кольца и с которым я сейчас живу, — она истерично всплёскивает руками и старается не смотреть в глаза Яниса. — Немец..! В возникшей тишине взгляд Теодоры мечется от одного стеллажа к другому, от окна — к полу. Но лишь бы не видеть выражения лица Яна. И это верное решение. Потому что в следующую минуту Янис произносит — отстранённо и холодно: — Пошла вон. Теодора осмеливается взглянуть на библиотекаря. От былой дружелюбности не осталось и следа: он снова превратился в того замкнутого и мрачного парня, каким предстал перед ней в день, когда она впервые набрела на библиотеку. — Уходи, — по слогам, сквозь зубы и подавшись вперёд, повторяет Янис. — Двери этого места навсегда теперь для тебя закрыты. И если осмелишься хоть ещё раз здесь показаться — весь город узнает, что слухи про тебя и немцев — не слухи. Теодору жжёт обида, но она, проглотив все возражения и прочие фразы, кивает Яну. С губ срывается оборванное «хорошо». Не желая показывать более перед ним своих слабостей вроде набежавших на глаза слёз, она разворачивается и быстрым, уверенным шагом покидает библиотеку. На улице она делает глубокий вдох, и морозный воздух обжигает её легкие. Это отрезвляет, и она медленным шагом, с опустошённым сердцем, направляется обратно домой. Она понимает, что это было ошибкой — сказать о своих чувствах к немцу кому-либо кроме этого самого немца. Это вышло случайно, спонтанно — Теодора не хотела, но это вырвалось из неё прежде, чем она успела подумать о последствиях. Лоуренс был прав, сказав как-то, что она часто рубит сгоряча — как в журналистике, так и в обычной жизни. «Пока я рядом с Альбертом, я обречена быть одна», — с горечью признаёт Теодора и со злостью пинает попавший под ногу камень. Она знает, что не может осуждать Яниса — любой бы так вспылил; и даже она сама, если бы не была главным героем сей неприятной ситуации. Именно Германская империя развязала ужасную войну, царящую повсюду: именно её солдаты, будто считают себя королями мира, относятся к людям других наций так жестоко и мерзко. Говоря грубо и утрировано — она стала возлюбленной и возлюбила в ответ того, кто беспрекословно служит Германии, а это — предательство по отношению ко всем. «Ко всем европейским, — невесело подмечает Тео. — Если отмести все моральные аргументы и взглянуть с другой стороны, свою собственную страну я не предала — войны между Америкой и Германией пока нет. Но как же слабо и по-детски это звучит, чёрт». Размышления Теодоры прерываются, когда она слышит тихий писк. Она останавливается и оглядывается в поисках источника звука. Находит довольно быстро — на старой деревянной коробке, стоявшей рядом с какой-то бакалейной лавкой, сидит маленький, тощий и облезлый котёнок. — О нет, — стонет девушка, но непроизвольно подходит ближе. Голос разума говорит о том, что деваться некуда — нужно уйти, оставив котёнка там, где он есть — у неё аллергия, и она живёт в доме с жестоким человеком, который ещё неизвестно как отреагирует на животное. Сердце — отчего-то голосом Фридриха — твердит противоположно обратное: «Ему нужно помочь». — Мяу, — снова пищит это серое недоразумение, и Теодора бросает на него жалостливый взгляд. Внутри щемит, ведь этот малыш смотрит на неё с небывалой надеждой — если она сейчас уйдёт… — Чёрт, — рычит девушка и подхватывает котёнка на руки. Его грязные лапы неизбежно оставляют на её платье следы, но это — как и появившиеся ниоткуда в носу сопли и желание начать чихать — волнуют Эйвери мало. «Я найду ему хозяина», — обещает себе Теодора и ускоряется: котёнка надо согреть, помыть и накормить. Дома она опускает котёнка на пол и поспешно отряхивается от грязи, налипшей на ткань платья. — Не баловаться, не капризничать и не лезть к злому дяде немцу, — как маленькому ребёнку наказывает Теодора коту, для пущей строгости качая указательным пальцем. Поразмыслив, добавляет: — К доброй тёте американке по возможности тоже, — после этих слов Теодора позволяет себе громко чихнуть и, шмыгнув носом, подхватить кота, чтобы по-быстрому ополоснуть в ванной. Там котёнок решает показать характер и начинает царапаться — но Теодора считает, что маленькие коты на то и маленькие, чтобы не иметь право голоса — потому, преодолевая раздражающие симптомы аллергии, она всё-таки моет животное и довольная запихивает его в первое попавшееся полотенце — это оказывается полотенце Нойманна, но… — Думаю, он не будет против, — бормочет Тео и, оставив котёнка сидеть в полотенце, отправляется на поиски еды. В погребе она находит мясо и надеется на то, что котам такое можно, после чего поднимается на первый этаж. Котёнок уже там — мокрый, оскорблённо вылизывающий шерсть (словно бы и не был весь такой грязный и дрожащий полчаса назад) и демонстративно отвернувший от Теодоры морду. — На обиженных воду возят, — кидает Тео коту и направляется на кухню. С губ срывается смешок, когда она слышит, как следом за ней семенят маленькие лапки. На кухне она находит блюдечко и, положив туда кусочек мяса, ставит его перед котёнком; в небольшую пиалу же наливает воды — молока у неё нет. — Надо будет попросить Альберта, чтобы привёз продуктов, — бурчит Тео и тут же добавляет: — Только, чтобы это было без насилия. Насколько это вообще возможно у Нойманна, — хмыкает она. Когда кот наедается, о своей обиде он забывает моментально — и, подойдя к Теодоре, начинает мурчать и тереться о её ноги. — Вот подлиза… — смеётся Эйвери, а затем вдруг резко замолкает. Кот замечает перемену в её настроении и отходит, чтобы сесть неподалёку и с любопытством склонить голову. Теодора рассматривает его в ответ, и в её взоре появляется грусть. Присев на корточки, она несмело проводит рукой по шерсти кота и неожиданно с печалью заключает: — Я назову тебя Джордж, — удержав очередной чих, она хочет добавить что-то ещё, но её прерывает стук в дверь. Теодора резко поворачивает голову и встаёт. К ним никто не приходит кроме кухарки — но она заходит как к себе домой, у неё есть ключи. С кем-то из города Теодора так и не нашла особо общий язык, кроме, пожалуй… «Может, Паула вернулась?» — с надеждой думает Эйвери и, медленно подойдя к двери, открывает её. Губы не успевают принять форму улыбки — так и застывают в непонятной искажённости. Ведь на пороге стоит Ян, о конфликте с которым Теодора позабыла, пока возилась с котом. Тео хочет что-то сказать, но вместо осмысленных слов изо рта вырывается хрип, и приходится прокашляться. Ян наблюдает за этим всем, поджав губы, а затем, отведя взор и явно переступая через самого себя, говорит: — Извини, Тео. Я погорячился. Теодора даже не думает скрывать своего удивления — это просто невозможно. Её глаза непроизвольно широко распахиваются, и она застывает в недоумении. Но оставлять Яниса на пороге кажется невежливым, и она раскрывает дверь шире: — Давай обсудим всё в доме, — она спешно добавляет: — Майора Нойманна нет. Ян смотрит на неё с толикой недоверия, но, вцепившись в свою трость, всё же делает шаг вперёд. Тео выдыхает и прикрывает дверь. — Чаю? — господи, какая же абсурдная ситуация. Ян оглядывается и с согласием кивает. Теодора быстро ставит чайник и, вернувшись к Яну, провожает его в гостиную, которой они с Нойманном пользовались довольно редко. Ян сидит на диване, она — в кресле. Неловкая тишина окутывает пространство. — Я… — они начинают одновременно и тут же смолкают, глядя куда угодно, но лишь бы не друг другу в глаза. К Теодоре побегает Джордж, но она в лёгком испуге машет на него ладонями — на сегодня она уже начихалась. А вот Янис смотрит с удивлением. — Кот… — Джордж, — мягко поправляет Теодора. Ян вскидывает на неё непонимающий взор — она рассказывала ему о своём брате. Он явно хочет что-то сказать, и Теодора терпеливо ждёт — она рада, что ей решили дать шанс. Вот только сердцу приходится предательски упасть вниз — со стороны прихожей слышится звук открываемой двери. — Да что же за день, — с чувством ругается Теодора и, еле сдерживая себя от нецензурных выражений, поднимает глаза к потолку. Ладони сжимаются в кулаки, так, что ногти до боли впиваются в кожу. Хочется разнести абсолютно всё. Судьба явно та ещё шутница, если решила, что Нойманну будет прекрасно вернуться именно сейчас. С другой стороны... Он вообще к себе девицу привёл вчера. И ничего. Янис всё понимает и как-то незаметно сжимается — храбрости сюда прийти ему, конечно, хватило, а вот на то, чтобы лицом к лицу встретиться с уже майором немецкой армии, чья не очень добрая слава бежит впереди него… как-то вот совсем и не было храбрости. Долго ждать не приходится. Альберт замечает, что в гостиной кто-то есть, и направляется сюда. Войдя, он замирает. Теодора переводит на него настороженный взгляд и замечает, что к его ноге подбегает Джордж. Почему-то ей кажется, что Нойман сейчас пнёт котёнка — и тот отлетит прямо к ней. Но Нойманн не пинает — внимательно рассматривает животное, а затем поднимает глаза на Теодору и вкрадчивым голосом интересуется: — И кто же это, мисс журналистка? Теодора сглатывает комок. Что-то ей подсказывает, что Альберт спрашивает сейчас не о коте.