Ценность вещей

***

       Теодора с опасением встаёт и выдавливает из себя улыбку, изо всех сил стараясь смотреть в глаза Нойманну. С дрожью в ногах трудно справиться, но она старается. — Это мой… друг. Янис Мэттью. Янис, — она, чувствуя, как предательски дрожит голос, поворачивается к Яну. — Это майор Нойманн. Эмоции Яна не понятны Теодоре. Он боится тоже, но на губах у него едва заметная ухмылка. Опираясь на трость, он медленно встаёт. — Здравствуйте? В следующую секунду на губах Яна застывает короткий выдох — Нойманн направил на него дуло пистолета. Он хочет отступить назад, но сзади лишь диван. — Давайте решим всё куда более мирным путём, майор, — Ян поднимает руку в защитном жесте, прекрасно осознавая, что подобным провоцирует Нойманна ещё больше. Теодора не понимает его логики, но защищать планирует до конца. — Не смей! — шипит Тео и, бросив взгляд на Яна, бросается, подобно тому, как кошка бросается на обозлившую её собаку, прямо к пистолету — теперь дуло упирается ей в грудь — в самую середину. — Что делает здесь этот твой «друг»? — сплёвывает Альберт, наклоняясь к Теодоре и не убирая пистолет. — Хочет найти слабости немецкого солдата? — Да кому ты, блять, нужен?! — она с дикой яростью смотрит в его глаза. — Ян пришёл ко мне. Ко мне, понимаешь? — дуло пистолета давит на грудь неприятно и сильно, грозя оставить след, но она продолжает напирать сама. — А ты, — он наклоняется к ней совсем близко, насколько позволяет оружие между ними, и злым, почти рычащим шёпотом, сквозь зубы, произносит так, чтобы слышала только Тео: — И есть моя слабость, — а затем, резко выпрямившись, кидает застывшему Яну: — Пошёл вон отсюда. Узнаю, что ты какой-нибудь шпион, собственноручно расстреляю, — он почти гаркает: — Ясно?! Янис сглатывает комок в горле и кидает: — Так точно, — кажется, в его голосе мелькает язвительность. Что же, они всё-таки не зря подружились с Теодорой — оба сумасшедшие. Его трость стучит о пол, пока он идёт к двери. Теодора снова бросает на Нойманна злой взгляд, хочет что-то сказать, но слова упорно не хотят подбираться, и поэтому она просто разочарованно качает головой и бросается к другу, чтобы проводить его. Янис на мгновение останавливается на пороге и, кинув взгляд за спину девушки (Тео не нужно оборачиваться, чтобы понять — Альберт наблюдает за ними), произносит очень тихо, почти грустно: — Я не буду больше обвинять тебя в твоих чувствах, но то, что творится между вами, — нечто пострашнее любви и всего, что с ней связано. Теодора выдыхает обречённо, едва слышно: — Я знаю, — «Просто у меня больше нет сил бороться». Ян одаряет её короткой сочувствующей улыбкой, словно всё понял, и кивает: — Насчёт библиотеки… Я… Где-то там, в недрах дома слышится очень недовольное покашливание Альберта, и Ян скомкано говорит, передёрнув плечами: — В общем, ты по-прежнему там желанная гостья. Утром я погорячился. Увидимся. Теодора только кивает, не найдя слов, и смотрит, как он, опираясь на трость, медленно отдаляется. В груди ураган эмоций и ощущений, который хочется обрушить на Нойманна. И чтобы тот улетел куда-нибудь. В горы. — Что за цирк ты тут устроил? — Теодора на пятках разворачивается и, захлопнув дверь так, чтобы грохот стоял на весь дом, решительно направляется к Альберту. — Я цирк устроил? — он со скрещёнными на груди руками выходит к ней из гостиной. — Да, ты! — Теодора смотрит ему в глаза и не скрывает возмущения. — Тебе проституток всяких в дом таскать можно, а мне друга-библиотекаря на чай впустить нельзя? Имей совесть. — Я лучше тебя сейчас поимею, — огрызается мужчина. — А что? Той девушки мало оказалось, м? Теодора, увлечённая своей злостью и ехидством, не успевает среагировать, когда её — довольно сильно — припечатывают, взяв за плечи, к стене. Лопатки от столь жёсткого соприкосновения со стеной начинают ныть. Дыхание перехватывает, а она замирает в лёгком испуге, но продолжает со злостью смотреть в чужие глаза. Лицо Альберта прямо напротив её лица. Два сгустка ненависти. — Хва-тит, — по слогам, сквозь зубы, произносит Альберт. — Ты — ничего не понимающая дура, так что спрячь свой язык куда подальше и прекрати трепать мне нервы! — на последних словах он явно срывается и едва не кричит на неё. От его пальцев, так сильно сжатых на её плечах, наверняка останутся синяки. Теодора долгое мгновение смотрит в охваченное яростью и такое безумно уставшее лицо, а затем исполняет просьбу Альберта — прячет свой язык. В его рту. На самом деле, она даже не может сказать с уверенностью, по чьей инициативе происходит этот поцелуй — они просто в один миг сливаются воедино. Язык Нойманна проходит по нёбу Теодоры, и она давит тихий стон, а затем — в отместку за всё — кусает его в поцелуе за нижнюю губу. Не до крови, конечно, но достаточно сильно. Альберт шипит и давит ей на затылок своей рукой, не разрывая поцелуй. Теодора не знает толком, каково это — целоваться с любимым человеком. И даже не уверена, что ей нужно это знать. Зачем? Вместо этого у неё есть поцелуи, преисполненные взаимной ненавистью. В их перемешанных слюнях — металлический привкус от всё-таки выступившей на чьих-то губах крови. В их движениях — злость и резкость. Теодора думает, что это всё мерзко, но, несмотря ни на что, уверена, что это всё куда лучше, чем глупая романтика. «Я не люблю слащавые романы», вспоминаются утренние слова Альберта. «Я тоже», — хочется ответить сейчас, плавясь от поцелуя и чужих прикосновений. И речь даже не про книги. Голова начинает кружиться, и Теодора понимает, что, если бы не сильные руки Нойманна, придерживающие её сейчас за талию, — она бы осела на пол. Их отвлекает замяукавший котёнок. Теодора хватает ртом воздух и, неловко отвернув лицо от Альберта, смотрит на животное, сидящее рядом с ними. Отчего-то становится стыдно перед котом, и щёки заливаются румянцем, хотя ему наверняка плевать. Альберт тоже разворачивается к коту. В его взгляде больше недоумения — он, кажется, совсем забыл про то, что помимо друга Теодора привела в дом и кота. Собственно, Тео и сама забыла об этом. Теодора постепенно восстанавливает своё дыхание и обессиленно выдыхает: — Кстати, это Джордж. — Джордж, значит… — тянет Альберт и, сев на корточки, проводит рукой по короткой шерсти. — Теперь мы с тобой ещё и котом для полного счастья обзавелись. — Он был таким… беспомощным, — в своё оправдание говорит Теодора и тихо чихает. — Не смогла… бросить. Альберт только вздыхает и встаёт. — Не понимаю, как ты умудряешься смешивать в себе доброту и циничность. Теодора пожимает плечами и, не успев себя остановить, вдруг спрашивает: — А знаешь, почему именно «Джордж»? — ей почему-то кажется, что пора рассказать. Что она больше не выдержит. Альберт, слегка приподняв брови, бросает на неё короткий взор. — Без понятия. Расскажи. И Теодора рассказывает. Сбиваясь и путаясь. Рассказывает, что в тот далёкий день совсем не хотела возвращаться — хотела остаться, в относительных безопасности и покое. Убежать от него и никогда больше не возвращаться, не пересекаться… — Но мне передали письмо, — пересохшими губами, глядя в никуда, произносит девушка. — Гласящее, что мой брат Джордж… он умер, — она поднимает глаза, наполненные слезами, и вопреки — улыбается. В этой улыбке боли больше, чем в слезах. — Кольцо, которое ты забрал, оно… последний подарок от Джорджа. И я… не смогла не вернуться. Поняла, что, если оставлю всё, как есть, то предам своего брата. Мы никогда не были с ним в хороших отношениях, и, целуясь с тобой, я вдруг подумала, что мне по жизни положено… — она не сдерживает тихий смешок. — Положено не любить, а ненавидеть. Точнее — любить и ненавидеть, — покрасневшие глаза направлены в серые глаза напротив, но не видят ничего из-за пелены солёных слёз. — Желать убить человека и также сильно им дорожить, а потом, потеряв, жутко страдать. Я скучаю по Джорджу, — она, уже не в силах больше сдерживаться, плачет. Слёзы текут из глаз — по щекам скатываются и падают на пол. — Я так жалею, что не успела с ним попрощаться, — она вытирает мокрые щёки. — Я не хотела показывать тебе себя слабую, но я больше… я не могу больше. Даже коту кличку дала такую потому, что чувствую вину. Потому что устала. Прости… Я… — она смотрит в потолок и, часто-часто моргая, едва слышно порывисто вздыхает. — Теодора, — у Альберта непривычно мягкий голос. Тео с радостью бы продолжила смотреть в потолок, но, когда её ладони оказываются в чужих ладонях, игнорировать Нойманна не получается — приходится всё же опустить голову. И тут же ахнуть от удивления — Альберт стоит перед ней на коленях. — Что ты… Что ты делаешь?.. — она хочет отойти, но продолжает стоять, будто какая-то невидимая сила припечатала её к полу и не даёт даже двинуться. Воистину изумительная картина — вставший на колени перед американской журналисткой немецкий солдат. — Теодора, я понимаю тебя, — он дёргано облизывает сухие губы. — Я терял близких людей. Я же тоже человек. Быть солдатом значит не привязываться к кому-либо. У меня получалось подобное не сразу. Я тоже терял. Я тоже плакал. Быть слабой — не позорно, Теодора. Тем более, я знаю, что ты сильная, — он неожиданно притягивает её ладони к свои губам и покрывает короткими поцелуями, заставляя Теодору вздрогнуть. — Иногда каждому нужны моменты слабости. Мне… — он запинается, но, вздохнув, выдавливает: — Мне жаль. Правда. Я не знал. Я не буду обнадёживать и говорить, что эта боль пройдёт — не пройдёт. Но ты научишься с ней жить. — Как научился ты? — тихо спрашивает Тео. — Как научился я, — подтверждает Альберт. Теодоре нужно помолчать — в такие минуты слова кажутся безумно лишними. Она ошарашена и всё ещё ждёт какой-нибудь подвох, но внутри уже становится тепло. Находясь во тьме и пучине своего отчаяния, в последнюю очередь думаешь о том, что из этого тебя вытащит человек, которого ты на первый взгляд ненавидишь. Она, наконец, разлепляет губы. — Я… — Подожди, — он приподнимает руку. — Дай мне собраться с мыслями. Я не каждый день решаюсь на подобное великодушие. Теодора думает, что он имеет в виду своё к ней сочувствие, и еле заметно усмехается — надо же, задела эго майора, ничего при этом не делая. Но, когда его рука направляется куда-то внутрь кителя, Тео хмурится и даже невольно дёргается, ибо первая мысль, которая приходит в голову — он решил её убить. А что? Великодушно. Не будет мучиться ни она, ни он. Но Альберт делает то, что заставляет Теодору некрасиво на него вытаращиться — достаёт кольцо от Джорджа. Она не видела его уже около двух недель, если не больше… Во рту мгновенно пересыхает. Теодора даже забывает о том, что нужно дышать. «Он издевается надо мной?» — бьётся в голове. Но Альберт поднимает на неё взгляд, и в этом взгляде столько сшибающих с ног чувств, что Теодора понимает — не издевается. — Пообещай, что, — его кадык дёргается, ему сложно говорить; это видно. — Останешься со мной до конца… — он отводит взор. — До конца нашего нахождения в этом городе. Кажется, что мира вокруг не существует. Что всё происходящее — просто какой-то глупый сон. Стоит ей проснуться — она снова окажется в Америке. И в этот раз не решится ехать. Но она не просыпается. Всё это — реальность. Абсурдная и нелепая, но реальность. «Я снова подписываю себе смертный договор, но моя смерть влюблена в меня, так что… наверное, не так уж и страшно», — как-то отрешённо думает Теодора и также, будто бы со стороны, совершенно не узнавая свой голос, произносит: — Обещаю. Альберт коротко кивает и, огладив ладонь её руки большим пальцем, медленно, несколько даже торжественно и вместе с тем очень трепетно надевает кольцо Джорджа ей на большой палец. Теодора ловит себя на безумной мысли о том, как сильно это похоже на предложение руки и сердца. И почему-то кажется, что именно к этому Альберт и стремился. — Я теперь считаюсь твоей жёнушкой? — голос звучит хрипло, но даже сейчас Теодора не упускает шанс съехидничать. Альберт задумывается на миг, а затем пожимает плечами: — Думаю, путь от мисс журналистки до жёнушки будет считаться хорошим повышением. Теодора улыбается, а затем, не глядя на Альберта, произносит тихое: — Danke. Альберт снова мягко целует, противореча всем отрицательным между ними чувствам, её запястья, руки, пальцы и отвечает не менее тихо: «Bitte, meine Frau». Его голос неподходяще насмешлив, но так даже привычнее. — Besser jetzt als nie… — он поглаживает кольцо и, коротко улыбнувшись, наконец встаёт. Теодора хмурится. — Что, прости? — Альберт редко говорил с ней на немецком. В последний раз — во время танца под дождём — это заставило её чувствовать себя нужной, несмотря на то, что она не понимала его слов. Сейчас его тон был каким-то печальным, и это ни капли не подходило Нойманну. Альберт глядит на неё с каким-то снисхождением, но это впервые не задевает — скорее, зажигает любопытство внутри ещё сильнее. Но потушить его Альберт, видимо, не собирается. — Ты всё поймёшь позже, — он добавляет с усмешкой: — meine Frau, — после чего плавно перетекает на другую тему: — Кстати говоря, я купил тебе сигареты, они на столе в столовой… — он хмыкает каким-то своим мыслям и почти не смотрит на Теодору. Та не против. Она и сама далеко в своих мыслях. Смотрит на кольцо, пока на губах цветёт глупая, но очень счастливая улыбка: «Джордж, видишь, мы смогли. Часть тебя снова со мной. И теперь мне правда легче». Потому, когда Альберт её окликает, она даже вздрагивает и смотрит непонимающе. Он явно что-то спросил и сейчас ждёт ответ. Видно, глупое выражение лица Теодоры даёт понять мужчине, что его не услышали. Он вздыхает и повторяет: — Сейчас я иду в ванную. Хочешь со мной? — Первую брачную ночь проводят обычно в постели, а не при свете дня и в ванной, — с насмешкой замечает девушка, но, слегка отвернувшись, чтобы скрыть заалевшие щёки, бросает: — Но раз у нас с тобой всё всегда через одно место, то это совсем не аргумент, — она с волнением вертит кольцо на пальце и, наконец, выдыхает: — Хочу.

***

       В ванной мало места для них обоих. Теодора сидит, согнув свои колени, между его ног и опирается затылком на грудь. Она не верит, что пошла на подобное. «Должно быть, я просто сошла с ума», — она тихо вздыхает и прикрывает глаза. Сказать по правде — она даже не смутилась, когда пришлось раздеваться перед Нойманном. Словно так нужно, так правильно. Скоро это всё в любом случае закончится, тратить время на смущение и неловкость очень глупо. — Можно ли сказать теперь, что мы с тобой варимся в адском котле? — она облизывает губы и приоткрывает ресницы, выныривая из своих мыслей. Её плеча касаются его губы, и Теодоре приходится подавить короткий выдох. — Теодора… — он ведёт носом по её шее, замирает. — Наши с тобой грехи несопоставимы, дорогая. Я убивал и продолжу убивать, а ты… — Я всего лишь почти влюбилась в убийцу, — шелестит Тео и, взяв чужую руку, рассматривает её с интересом. У Альберта много рубцов — и они повсюду. Ими испещрены руки, ноги, его грудь… Она же знает историю шрама только на брови. На руке, которую Теодора взяла, есть шрамы, тянущиеся вдоль всего запястья — длинные и слишком аккуратные. — Откуда они? — Не зная того, выбираешь самое болезненное, — едва слышно усмехается майор. — Можно сказать, что попытка сбежать. В никуда. — Расскажи, — несмело просит девушка, поудобнее устраиваясь между его ног. Вода, честно говоря, уже немного остыла. Но рядом такое горячее тело, что Тео не обращает на это внимания. — Это было в нулевых, — начинает Альберт со вздохом. — Нас отправили в Китай. Мне было тогда двадцать с небольшим. Я не должен был ехать вообще, но во мне видели потенциал. Там шли переговоры, в ходе которых нашего посла убили, и началось месиво… — он почёсывает свободной рукой подбородок. — Думаю, это событие и сломало меня. На моих руках умер мой старший брат. Да, Лора, о которой я рассказывал, его дочь, — он молчит, пытаясь собраться с мыслями, а Теодора его не торопит — кажется, она действительно задела больное место. — Это было страшно, невыносимо и больно. Эти шрамы я не получил в бою, меня не пытали, нет… Я просто хотел, чтобы всё это закончилось, я хотел… — он не договаривает, но всё ясно и так. — К сожалению, и я думаю, что даже не к моему, я выжил. Не знаю, как. В том ужасе это было сложно. Но факт остаётся фактом. С тех пор больше не было случаев, когда я шёл на подобное, но эти шрамы навсегда остались со мной, как напоминание моей слабости. Последнее слово бьёт Теодору по вискам, и она даже жмурится. — Сегодня снова день, когда мы приоткрылись друг другу, да? Альберт не отвечает, и Теодора отдаётся тишине. «Не чудовище — сломавшийся человек», — упорно оседает в голове, подобно пыли, эта мысль, но отгонять её девушка совсем не хочет. Она совсем не ведёт счёт времени и, позволив себе расслабиться, даже дремлет, окутанная уже прохладной водой, мягкими прикосновениями Альберта и своим спокойным сердцебиением. Открывает глаза она уже будучи на руках у Альберта. Спросонья ничего почти непонятно, поэтому она часто-часто моргает и пытается задать вопрос. — Что… Куда… Не получается. Альберт понимает без слов и поясняет: — Ты уснула. Не думаю, что сон в остывшей воде пошёл бы тебе на пользу. Тем более, ты не так давно болела. Поэтому несу в спальню. Теодора оглядывает себя, замечает только накинутое сверху полотенце и без удивления констатирует: — Я голая. Альберт пожимает плечами и перехватывает её поудобнее. — Тебя никто не видит. А если увидит, то не волнуйся — я очень хорошо стреляю из пистолета. На память снова невольно приходит день, когда всё пошло наперекосяк. В голове слышится женский вскрик и рёв малыша. — Но ты стрелял в ту девушку с ребёнком и не попал, — с каким-то изумлением подмечает Тео. На губах мужчины тонкая улыбка, и он совсем не смотрит на неё, но Теодора чувствует, как её тело охватывает какой-то мандраж. Она почти с восторгом оглядывает Альберта, смотря на него теперь как-то по-новому, и шепчет: — Ты не хотел в неё попасть. — Каждый проявляет милосердие по-своему, — просто отвечает Нойманн и подходит к своей спальне. — Надеюсь, ты не против, но я хочу, чтобы ты перебралась ко мне, и, скажу честно, твоё мнение не учитывается. — Ну, ничего нового, — хмыкает Тео. Альберт доносит её прямо до кровати. Теодора ожидает, что он бросит её как мешок с картошкой, но он укладывает её осторожно и даже ласково. — Продолжишь спать? — интересуется Альберт. — А сколько до прихода мадам Ламберт? — Мадам… Ламберт? — Нойманн замирает на некоторое время, а затем его взгляд проясняется. — А, ты про кухарку. — Она не кухарка, она наша соседка, которую ты заставил нам готовить, — Теодора обречённо зарывается лицом в ладони. — А ты бы предпочла голодать? — без особого энтузиазма огрызается Альберт. Теодора открывает рот, чтобы возразить, но… Возразить-то и нечего. Кто из них двоих бы готовил, интересно? Вечно занятой Альберт? Теодора, чьё умение готовить заканчивалось на хлебе с маслом и пресных макаронах? Живя в Америке, она не особо сильно запаривалась с едой — на это банально иногда не хватало времени, иногда — сил. Да и к готовке её душа так и не возлегла. — Ладно, ты прав, — со вздохом признаёт Теодора и возвращается к своему вопросу, пытливо следя за каждым телодвижением Альберта. — Так сколько? — Часа два-три, — всё ещё ничего не понимая, отвечает Альберт. — А что? — Нам хватит, — кивает Теодора. И ждёт. Ей хочется, чтобы Альберт сам понял, что она даёт своё согласие. Чтобы догадался и среагировал. Так, как это сделал бы только он. Альберт хмурится, и Теодора с удовольствием подмечает складку между его бровей. Обычно людям не идёт подобное, но Альберт, как и всегда, грёбаное исключение. «Ненависть к нему смешалась внутри меня с влечением, что в итоге образовало ядовитый напиток под названием «Зависимость». Но, если Альберт предложит мне выпить его с ним брудершафт, я не откажусь», — вынырнув из размышлений, Теодора томным движением проводит ногой по колену замершего мужчины и более, чем нахально, интересуется: — Так и будешь стоять? — не испытывая страха, она добавляет с блеском в глазах: — Майор. Альберта не нужно просить дважды. Он кидается на неё, подобно дикому зверю, срывая себя и откидывая свою ненужную одежду, полотенце, которым была прикрыта Теодора. Всё, что могло бы стать преградой сейчас между ними. Теодора только громко выдыхает, глядя в потолок, и зарывается пальцами в короткие волосы Альберта, пока он, целуя быстро и яростно, мучает её кожу. — Подожди, — осоловевшим голосом просит Теодора, понимая, что это опасно — раздразнить зверя, а затем, дав ему шанс, попытаться остановить, но кольцо на пальце, каким бы большим оно ей ни было, давит виной и вызывает стыд, поэтому, не глядя на Альберта, застывшего и как никогда похожего сейчас на готового кинуться хищника, она легко снимает кольцо и откладывает на тумбочку: — Мне так… Он не даёт ей договорить. Залезает языком в её рот и, заставляя давиться стоном, практически вылизывает всё, до чего его язык мог дотянуться, — буквально насилуя её рот. Его руки горячи, и кажется, что они повсюду. Сминают грудь, поглаживают там, где уже достаточно намокло, хватают запястья… Альберт наклоняется к ней и снова, и снова оставляет на коже свои отметины: то кусает, то оставляет засосы. «Ненормальный собственник», — на грани разума думает Теодора и в очередной раз выгибается от чувственных языка, рук, всего Альберта… Теодора и не знала, что секс может быть таким яростным и одновременно нежным. Одна лишь мысль, что недавно на этих простынях изгибалась так другая девушка, заставляет Теодору вспыхнуть и притянуть Альберта к себе за шею, больно впившись ногтями в кожу. Впервые ей стало так понятно слово «ревность». Он думает, что она хочет его поцеловать, но она выворачивается в последний момент и со злостью кусает его куда-то в ключицы. Впивается зубами и отстраняется, любуясь оставшимся следом. Это чувствуется не только, как проявление ревности, но и месть. — Всё должно быть обоюдно, — кидает Теодора, а затем шипит, потому что Альберт с силой дёрнул её за волосы. Не секс — борьба. Но Теодора ещё никогда не чувствовала себя настолько похотливой и возбуждённой. И такой желанной. Каждое движение, каждый взгляд Нойманна наполнены необузданным желанием. Желанием взять Теодору, подчинить её себе, опорочить. Когда это чувство только в нём зародилось, он и не думал, что оно приведёт к сбившимся простыням, стонам и такой ненасытности. Он думал, что прострелит голову этой девушке через день или два. Сорвётся, не выдержит, не справится — убьёт. Потому что так сильно раздражать нельзя. А она умудрялась. Но сейчас он думает о том, что хочет свергнуть Вильгельма и самому вести войну со всеми, самому захватывать этот несчастный мир — не для себя, а чтобы положить его к её ногам. Тем самым, что так аккуратно и доверчиво перед ним разведены. Альберт рычит, уже едва справляясь с возбуждением, и, резко развернув Теодору, заставляет уткнуться её лицом в подушки. В пояснице она призывно изгибается, приподнимает бёдра, и у Альберта окончательно сносит крышу. Он, надавив рукой на шею Теодоры, плавно входит внутрь неё. И сорвавшийся с её губ стон действует как наркотик. Альберт двигается быстро, размашисто, грубо. Сил на ласку больше нет. Есть безумие, есть желание. Есть они. Теодора сама подаётся ему навстречу. Ей уже всё равно, кто они. Нет никакого бывшего обер-лейтенанта, майора Нойманна — славящегося своей жестокостью и хладнокровностью. Нет никакой американской журналистки Эйвери, рвущейся в эпицентр событий, чтобы написать статью и стать известной. Есть они. Ненавидящие, но жаждущие друг друга так, словно каждый из них был второму кислородом. И Теодора знала, что на самом деле это не кислород, а какой-нибудь ужасно ядовитый газ, который убьёт их, разорвёт изнутри. Против ли они? Нет… Абсолютно нет. И что-то прекращать слишком поздно. Механизм пришёл в движение, когда Альберт забрал её кольцо, а она захотела его вернуть. Теперь они оплетены нитями, незримыми, но прочными. Не вырваться, не сбежать. Можно лишь отдаться друг другу на съедение. Теодора вскрикивает от боли — Альберт снова схватил её за волосы, оттянул назад. — Ты витаешь где-то в облаках, — тихим голосом поясняет своё действие Альберт и отпускает её волосы. — Я хочу, чтобы ты всецело была сейчас со мной. Здесь. И он разворачивает её снова, снова входит, снова двигается… Закинув её ноги к себе на торс, придвинувшись ещё ближе — хотя, казалось бы, куда ближе-то… Теодора закатывает глаза от удовольствия, сама льнет к нему и млеет от чужих поцелуев. Так неправильно. Но так чертовски хорошо. Сначала оргазм настигает Теодору, и ей кажется, что она лишилась зрения и сорвала голосовые связки; чуть позже — его. Он с тихим рыком изливается к ней на живот, аккуратно падает на неё и зарывается носом куда-то в шею. Дышит громко и горячо. Теодора знает, что совершила ошибку. Теодоре впервые плевать. Альберт отстраняется совсем скоро, перекатившись на другую сторону кровати, достаёт из валяющихся штанов сигареты, спички… задумчиво закуривает. Теодора молчит тоже, лишь ведёт пальцем по его шрамам, устроившись головой на плече. Ей особо и нечего сказать. По-хорошему — надо сходить снова в ванную. Но тело Теодоры сейчас слишком расслабленно, и она знает, что не сможет даже встать. Подняв голову, она смотрит на курящего Альберта всего миг, а затем мягко перехватывает у него сигарету, чтобы перенаправить к себе в рот. Нойманн не протестует. — Если бы мы встретились в другой ситуации, в другой жизни, в другой вселенной… — прерывает тишину Альберт, и Тео удивлённо на него смотрит. — Если бы всё было бы по-другому, у нас был бы шанс на нормальные отношения? Теодора медленно садится и отводит взгляд, задумывается. Пепел падает прямо на простыню. Но никого из них двоих это сейчас не волнует. Она лениво облизывает свою нижнюю губу и наконец медленно качает головой. — Мы с тобой какие-то заведомо неправильные, Альберт… Мужчина не спорит. Усмехнувшись, забирает у неё сигарету, а затем совершенно неожиданно тушит о всё ещё открытую грудь Теодоры. Сам же затем и зацеловывает ожог. У Теодоры нет сил возмущаться, плакать, злиться. Она сама дала разрешение Альберту быть с собой. Нет смысла что-то запрещать. Пусть этот садист насладится всем, чем только может. До тех пор, пока они не расстанутся. Альберт просто оставляет свою голову на её груди, прикрывает глаза — устало. Теодора не возражает, лишь мягко и задумчиво перебирает его волосы — слегка мокрые от пота после секса. Когда ей кажется, что прошла уже целая вечность, она наконец разлепляет губы. — Знаешь, я хочу написать о тебе статью.