Глотая стекло

Дверь в квартиру со скрипом противным открывается, да нет до него дела сейчас, сердце в груди с ума сходит и дышать приходится глубоко-глубоко, чтобы равновесие утерянное возвратить. Ключи на пол летят вместе с сумкой, обувь следы грязные на паркете светлом оставляет, но неважно все это, нет сил о такой ерунде думать и желания нет. Бесы внутри молчат странно, непривычно, только инкуб один с ума сходит, воет как раненный, в агонии о грудную клетку в такт сердцу бьется: - Да что тебе нужно демон проклятый? - Тот не отвечает, только громче заливается и от воплей его страшных уши закладывает. Чернокнижник на кухню бредет, воды выпивает и умывается, голову под кран сует, чтобы сознание уплывающее от усталости и паники странной спасти. На стул падает, вздыхает тяжко и сигареты достает - пожарная безопасность не то, о чем сейчас стоит волноваться. К концу первой сигареты инкуб внутри затихает, прячется странно ослабший, грустью обдает и страхом непонятным. На второй телефон оповещением в кармане заходится пару раз. С четвертой от дыма на кухне дышать становится невозможно, но сердце и разум больные успокаиваются, передышку хозяину дают, а тот и рад - по стулу ниже съезжает, почти падая и телефон достает, сообщения смотрит:

Швепс-младший 20:47 Просил написать по поводу адреса. Уточни еще ко скольки в среду ждешь, оке?

Чернокнижник в ответ адрес шлет с припиской короткой "не раньше 10 утра" и код от домофона, к оповещениям возвращается, а там интересного или важного ничего нет, все подождет - телефон на стол откладывается, а Дима волевым усилием себя на ноги поднимает и в комнату идет под ноги внимательно смотря, дверь аккуратно открывает, заходит тихонько и с ума кажется сходит. Вокруг один только красный - вся комната в закатном мареве в ненавистный цвет окрашивается и не спастись от него, дверь за спиной захлопывается, а у окна фигура знакомая вырастает и смотрит пристально, недобро так и улыбку тянет холодную, ядовитую, глазами черными смотрит: - Что же ты так поздно ко мне пришел? Я звала тебя. - Она ближе подходит, а за ней след тянется - тоже красный, у нее кровь из рук водопадами льется пол покрывая, а она не замечает будто, только в глаза ему смотрит не моргая. А он взгляд отвести не может и улыбка счастливая на губах рождается, и сердце в радостном танце заходится - она снова пришла, не забыла, ждала его. Негатив за день накопившийся отступает и страха нет больше, только счастье и ожидание томительное. И кошмары предыдущие уже кошмарами не кажутся, это знаки были, что его время проходит, что нет смысла больше в обещаниях старых, лишь в обидах и искуплении грехов своих его свобода ждет, и она вместе с ней. - Ты подождать просил. Я ждала, я так тебя ждала. - И голос ее полон горечи и слез сдерживаемых, боли и страданий незаслуженных, и так плохо от этого становится и вина в груди с новой силой скребется. - Я больше не хочу ждать. Я тебя рядом хочу и сердце твое, понимаешь? Ты же мне его обещал, а сейчас оно для других биться хочет, а как мне быть? Ты ведь мой, Дима. Не хочу больше ждать, не проси больше ждать! - Она в отчаянной ярости по груди его рукой хрупкой бьет, одежду в крови пачкает и в глаза смотрит больно-больно. Поддержать хочется, успокоить, о любви своей напомнить, об обещанном сердце, что вечно для нее одной будет, но мешает что-то, чего не было в груди раньше, чего не чувствовал, что только сейчас о себе знать дало. А потом понимает вдруг - нет, не сейчас и сны с ее образом и красный цвет прост и понятен внезапно становится, другой смысл приобретает, не об искуплении она его просила - предостерегала, и от этого страшно становится. Она раньше него все поняла, почувствовала, как сердце его из рук ее ускользает и тревогу забила, и так неприятно становится, что вновь ее подвел, что даже не понял, что происходит, что противно от самого себя где-то внутри стало. - Я не уйду. - Он в глаза ей смотрит проникновенно, за запястье осторожно берет, в крови пачкается, на сердце руку ее кладет, прижимает крепко-крепко и улыбается осторожно. - Оно твое, слышишь? Для тебя билось, для тебя остановится. Я не подведу тебя больше, не брошу. - Она с надеждой на него смотрит, улыбается робко и по груди его гладит, вслушивается в ритм неровный: - Я не хочу больше ждать, Дима. Отдай его, отдай пока оно еще мое! Я, если сейчас тебя отпущу, ты ко мне больше не вернешься и его уже не отдашь. Пожалей меня, наконец, останься со мной хотя бы один раз. - Он лишь головой кивает, а она радостно в объятия его утягивает - родные такие и незнакомые одновременно, холодные, крепкие слишком, кажется даже ребра трещат, но он потерпит, он обещал, сам себе клялся и ей, что не предаст больше, что не отступит. Она руками ледяными по шее красивой проводит, контуры тату очерчивает и руку на кадык кладет, нажимает, несильно совсем, почти ласково, и мысль у него в голове сама рождается и глаза от идеи загораются нездорово, он свою руку теплую еще поверх ее кисти кладет, отстраняет аккуратно: - Я сам могу, я справлюсь. Поверишь мне в последний раз? - Она улыбается счастливо и на край кровати садится, смотрит с восторгом: - Поверю.

***

Закат сегодня действительно завораживающий - красно-оранжевый уже по летнему яркий и сочный, всю квартиру светом своим заливает и тени причудливые в углах вырисовывает, новые краски стенам и мебели дарит. На кухне особенно хорошо было, дверь на балкон открыв, можно курить и на город в этих цветах смотреть, думать и наслаждаться, хотя с последним были проблемы непонятные - чувствовалось неладное, ощущение катастрофы так и не погасло внутри, лишь ярче со временем разгораясь, почти как солнце красным знаком где-то внутри полыхало. Брат из комнаты выходит и к плите идет, чайник ставить и Олег думает в этот момент, что все хорошо, что не так уж и плохо, что брат его в гости позвал - у себя в квартире он бы уже на стену полез от этого беспокойства странного, необоснованного совсем. Он в голове вяло варианты перебирает и постоянно к Диме возвращается, к улыбкам его разным, к чувству радости и тревоги, что при нем в сердце разгораются и понять никак не может - почему так важно, чтобы чернокнижник счастлив был, чтобы не притворялся и улыбался всегда искренне. Олег сидит и в одну точку смотрит, вне пространства реального где-то существует в этот момент и пугается натурально так, когда перед ним, со стуком громким в тишине вечерней, чашка чая на стол опускается. Он на пар густой смотрит и думает-думает-думает, и глаза от шока расширяются и рот приоткрывается, воздуха вдруг мало-мало становится и он себя вмиг таким глупым ощущает. Надо было постараться - влюбиться в конкурента с проклятьем за спиной непонятным, вот Олег и постарался. Молодец, хорошая работа. Одно в этом выводе его радует - для кризиса ориентации поздно уже, он давно с этим определился и смириться успел. Чай теплый греет изнутри, горечь от сигарет вымывает и медиум снова про Диму вспоминает и тревога внутри с новой силой разгорается, воет где-то в голове, почти до боли на мозг давит, а Олег все понять не может - что не так? Чудище его странное из-за спины исчезло, не давило больше на чернокнижника и следов на нем своих не оставляло, не шептало противно на ухо, не запугивало медиума - все хорошо должно быть, нечего бояться и причин для беспокойства быть не должно. Матвеев грустный с площадки уезжал, нагруженный и уставший, но после нападок Марьяны они все такими становились, та будто энергию из душ в конфликте высасывала - даже Саша в такси пришибленный ехал. И все в этой картине идеально, а что-то все равно смущает, будто деталь где-то лишняя, неуместная, найти бы ее, да убрать от греха подальше: - Как там твой товарищ проклятый поживает? Изгнали нечисть? - Саша внимательно на брата смотрит, видно беспокоится за младшего опять. Олег в его сторону поворачивается, задумывается на мгновение: - Нет еще, не до этого как-то было, да эта хрень и не вылезала больше, он в порядке вроде. - Погоди, то есть ты его с ней ходить просто так оставил? - Пока да, мы на неделе встретиться договорились, в среду, там подумаю, что делать. - Брат укоризненно смотрит, беспокойство в его глазах больше обычного становится. Он рядом садится и смотрит пристально, за каждым движением следит, паузу держит, думает: - Олег, они просто так не пропадают. Такие твари сами не отлипнут. Ты либо порчу снимаешь, либо она своего хозяина съедает. - Но сейчас же все в порядке, я видел его, разговаривал. Все нормально. - И он никак не изменился? Вел себя как обычно? - Беспокойство внутри в панику превращается, но причин ясных все еще нет для этого - чернокнижник как всегда себя вел, улыбался разве что больше обычного и говорил, но разве не любого человека иногда прорывает на эмоции? Это нормально. Олег головой отрицательно качает и кружку ко рту подносит - чай еще теплый, приятно успокаивает, притупляет панику глупую ненадолго. А потом вспоминает кое-что странное и холодеет внутри: - Если человек забыл что-то... Это считается? - Зависит от того, что забыл. - Я к нему подходил как-то, про тень эту черную спрашивал, но мы тогда поговорить не смогли, а когда в этот раз про нее напомнил он выглядел так, будто понятия не имеет о чем речь. - Он на брата с надеждой смотрит, вдруг ошибся, вдруг это действительно значения не имеет - он ведь даже внимание на это сначала не обратил, мало ли что забыться может. - Поэтому ты эту тварь больше не видишь. Если она воспоминания о себе затирает, то при тебе больше не покажется - ты про нее хозяину говоришь, ты ее существованию угрожаешь. - То есть, она все еще там, да? - Саша лишь головой кивает и улыбается горько, руку на плечо кладет, сжимает легко: - Если там еще есть кого спасать, то до среды ждать не стоит - никто не знает сколько эта тварь уже съела и сколько еще сможет. - Паника вдруг становится вполне обоснованной, сердце кажется где-то в глотке стучит и страх волнами накатывает. Олег с места подрывается, на брата смотрит потерянно, с ужасом, а тот головой на выход кивает: - Иди. - Олег в прихожую вылетает, такси на ходу вызывает, в адресе трижды ошибку допуская - пальцы от нервов трясутся, не слушаются, куртку второпях на вешалке забывает и на улицу по лестнице несется - лифт ждать долго бы пришлось. Уже в машине он Диму набирает и в гудки вслушивается - вот сейчас ответит, пошлет куда подальше за звонок вечером, скажет, что отдыхает после тяжелого дня и можно будет не волноваться, не думать, что чудище поганое его съело, а Олег не заметил даже. На душе погано, от себя самого противно становится - он опасность не разглядел, он бдительность ослабил, подвел - себя подвел и чувства свои, только сформированные, только опознанные, подвел тоже, и Диму подвел. Нельзя было его сегодня отпускать, надо было сказать, помочь, хоть что-нибудь сделать, кроме Олега некому ведь - всем кто хрень эту чувствует на судьбу чернокнижника насрать абсолютно - они только порадуются, на могиле станцуют. Холодный женский голос оповещает, что абонент недоступен и медиум с новыми силами в свой страх окунается. На секунду мысль проскальзывает, что он все это себе придумал, что все хорошо. Мало ли у Матвеева причин на телефонные звонки не отвечать - он уже спать может или мыться, да только медиум своему шестому чувству всю жизнь доверять учился, а оно с самого утра катастрофу предвещало - слушать надо было и за это он еще обязательно себе все кости перемоет, лишь бы все хорошо было, лишь бы помочь. Шепс в лифте на нужный этаж поднимается, к двери нужной подходит и на звонок жмет, вслушивается - тихо. Он еще раз нажимает и ручку дергает, та поддается легко и в квартиру незваного гостя пропускает. В прихожей рюкзак валяется и сигаретами воняет, из кухни дым легкий тянется. На полу разводы грязные от обуви остались, свежие еще, сырые. Олег в коридор проходит, прислушивается и Диму зовет, да не отвечает никто. Он по сторонам смотрит, дверь в комнату ближайшую открывает и, кажется, кричит.

***

Ремень кожаный в шкафу на уровне глаз лежит - хорошо, что искать не нужно. Табурет старый с балкона в середину комнаты встает, поскрипывая недовольно, следы отсыревшие на паркете оставляет. Хорошо, что люстру взамен простого патрона с лампой так и не повесил - снимать бы долго пришлось, неудобно. Окно настежь открывается, холодный воздух впуская, и шторы от ветра легкого в стороны разлетаются - красиво. Куртка с плеч на кровать падает, обувь к двери в комнату летит, а взгляд случайно за зеркало в углу комнаты цепляется, он ближе подходит, а оно трещит. Тело деревянным кажется, неповоротливым, не своим, оно само к зеркалу тянется и бесы внутри голос подают, вопят жалобно так, об опасности кричат, а он их не слышит будто - за спиной она встает, руками по плечам проводит и к спине прижимается, обнимая крепко и внутри снова тихо становится. Улыбка робкая на лицо сама ложится, ее взгляд глаза в отражении ловят, она ему тоже улыбается, она счастлива наконец, она дождалась. - Зачем тебе зеркало, Дима? Ты у меня самый красивый, самый лучший, что тебе глупое отражение. - Она его за руку берет, к табурету тянет, а он бы и рад пойти, да ноги не слушаются - шаг ближе к зеркалу делают и рука сама к отражению тянется. Зеркало кричит под его касанием, пальцы обжигая и на мириады осколков рассыпается, пол собой закрывает и в осколках этих не он отражается - спина чужая, знакомая такая, будто родная. Он всматривается внимательно, но никак узнать не может, а потом и неважно становится - она снова рядом появляется и стекло кровью своей пачкает, силуэт стирая, прогоняя будто, за руку его берет и по осколкам к табурету ведет - они в стопы впиваются, следы на полу оставляя, кровь смешивая. Ремень мягко в руки ложится, этот любимый, старый и потрепанный, но все еще крепкий, он вокруг шеи тугой петлей затягивается, в такт табурету скрипит - и в прихожей звонок раздается и руки вздрагивают. - Я жду тебя, Дима. Возвращайся ко мне, ну же, упади. - Голос твердый спокойствие возвращает, уверенность. Конец с пряжкой ровно в крюк усаживается - руки не трясутся, ни страха нет, ни паники - предвкушение. - Падать не больно, Дима. Табурет старый в осколки кровавые на полу валится, опрокинутый, крюк в потолке скрипит под весом натужно, но крепко на себе ношу держит. Ремень шею тонкую плотно обхватывает, в кожу впивается, до крови наверняка стирая, но не больно уже, уже почти все равно - только ожидание темноты и покоя и знакомых объятий. А петля на шее все туже и дышать уже, кажется, невозможно, да и не хочется уже. И спасения больше нет, и быть спасенным не хочется. На губы светлеющие улыбка ложится - вот она, свобода долгожданная и никакой вины не будет больше, никакого страха, никаких страданий и боли отравляющей. В плывущем пространстве, в агонии мозга погибающего, он не ее силуэт видит, не ее голос слышит и не ее касание чувствует - он спину чужую в осколках вспоминает, беспокойство в серых глазах и имя на губы чужое просится, мягко ложится, наружу хочет, но воздуха нет в сгорающих легких. В пелене гипоксии телу хорошо становится - боль пропадает, лишь сердцу не становится легче, оно все еще рвется на части, осколки стекла застряли где-то в аорте вместе с любовью не к тому человеку, не к ней - родной и знакомой. И в осознании руки сами к удавке тянутся, ногтями сгребут, скинуть хотят, но разве получится. Сознание во мрак уплывает, а на глаза слезы наворачиваются - непонятно почему, уже ведь не больно, только страх снова в душу вернулся. На краю пропасти он имя свое слышит, его голос знакомый зовет с отчаянием и надеждой, а он уже ответить не может - руки безвольно вдоль тела опускаются и тяжелые веки глаза закрывают и в непроглядной тьме внутри лишь одно имя рождается, и чудом с губ посиневших мертвым шепотом слетает: - Олег...