Глотая стекло

Его маму и старшего брата считали странными, их боялись, шептались за спиной, а при встрече только глаза прятали. Брату его доставалось всегда сверх меры от хулиганов и учителей - слишком особенный, непонятный и оттого пугающий для обычных людей. Вся их семья такой была - странной, за это и страдали. Когда маленького Олега первый раз на детской площадке ударили, рядом из родных только брат был, он заступился конечно, отогнал обидчиков и домой отвел, обнимал крепко-крепко и говорил, что хорошо все будет. Впрочем, он явно тогда наврал - хорошо больше не было. Дети тогда нагоняй от родителей не получили, кого-то даже похвалили за нападки кажется, поощрили деструктивное поведение и с того момента жизни Олегу вне дома не давали. Били не так уж и часто, но гадили исподтишка и прозвища обидные придумывали, имя коверкали, и к семи годам он уже четко усвоил правило: если кто-то зовет его по имени - бежать и не оглядываться. Собственное имя и страх с того момента были тесно связаны, пусть к старшим классам кто-то боялся лезть к возмужавшему парню, а кто-то искренне раскаялся в своих поступках - детская травма не уходит вместе с обидой. Одно воспоминание на фоне других ярче всегда выделялось, тогда он, кажется, ненавидеть свое имя стал, бесился потом, даже если дома кто-то по нему обращался, прошло с возрастом, конечно, но до сих пор неприятно бывает и страх детский живет еще в груди где-то . Ему девять, на улице ноябрь, холод жуткий стоит, он из школы с тяжелым рюкзаком идет - физкультура была. Брат его встретить не смог - дела срочные появились, а родители на работе были, но Олег не боялся, он уже взрослый, не первый раз домой один идет, да и недалеко добираться - всего пару минут пешком. Он счастливый топает, почти подпрыгивает от восторга и улыбается ярко и непосредственно, как любому ребенку положено. Ему сегодня пятерку по русскому языку поставили - редкое явление, классная руководительница его жутко не любила и всегда ошибки с особым усердием выискивала, да ругала при всех показательно, глупым называла и обещала все родителям рассказать. Ни разу, правда, так и не жаловалась на него - маму побаивалась. - Эй, Олег! - Радость вся растворяется, будто не было ее никогда. Ноги быстрее головы реагируют, наученные горьким опытом, к дому быстрее несут, на первых ледяных лужах проскальзывая. Он назад не оборачивается, знает, что медленнее бегает - ноги коротковаты, но мама всегда утешает, говорит, рано еще о росте беспокоиться, вырастет, когда время придет. Если его раньше не убьют, конечно. Сзади ругательства страшные сыплются, оскорбления и топот ног слышен, будто за ним не пара пятиклассников бежит, а табун лошадей. Олег за угол на перекрестке сворачивает и между домами по узкому проулку несется - так до дома безопасного быстрее. Легкие от бега жжет, но он не останавливается, не сбавляет скорости, кажется наоборот, быстрее мчится. Вот уже угол дома родного - поверни и в дверь упрешься и надежда в душе рождается, что день не так уж и плохо закончится, пока его за рюкзак с силой не хватают и в стороны стены не отшвыривают. Бок даже через куртку толстую болью прошибает, локоть ноет и от ощущений неприятных слезы на глаза сами наворачиваются. - И куда ты стартанул, чмошник? Когда тебя зовут - ты ответить должен, или мамка твоя тебя манерам не учит? - Да куда ей. Она вон на кладбище по ночам шарахается, да водку литрами скупает. - Гогот противный по ушам режет и так обидно становится - не за себя, за маму, она ведь хорошая, всегда о нем заботится, уроки делать помогает и всегда рядом остается, если ему плохо, даже если ей на работу нужно. Олег в сторону хулиганов поворачивается, распрямляется как может и в глаза ближайшему смотрит сквозь слезы: - Нельзя так про маму говорить! Моя мама хорошая, она меня любит и воспитывает, а ваши плохие, потому что вас злыми растят и не воспитывают! - Его по лицу бьют со всей силы и он на промерзлую землю спиной приземляется, а вокруг снова смех отвратительный: - Вы посмотрите! Олег у нас, оказывается, воспитанный и мама у него хорошая, а мы все плохие! - Его по ребрам пинают, а он молча терпит, губу до крови прокусывает - только слезы из глаз градом катятся. Он встать пытается, а его снова пинают, в этот раз по ногам и смеются-смеются-смеются, свысока на него смотрят, наслаждаются чужой слабостью. - Ты встать хочешь? Мы поможем, да, ребят? Давайте, поднимите Олега, а то его, дрыща, уже ноги не держат. - Они его за капюшон вверх тянут и к стене спиной толкают, ту от боли уже простреливает и слезы из глаз сильнее льются, хотя казалось уже некуда. Его кулаками бьют, сумками, он руками голову закрыть хочет, защититься, а они силком в стороны разводят, держат крепко и все смеются. Им весело, нравится, что он защититься не может, сдачи дать. Они оскорблениями с головы до ног его засыпают, куртку рвут, а она новая была - ее брат подарил и от этого только обиднее становится. Хулиганы рюкзак его в мусорное ведро у дома закидывают, говорят, что оно на его дом больше похоже, что он все равно туда переедет, когда вырастет, что в квартирах только нормальные люди живут, а он чокнутый и мама его такая же и старший брат тоже, а он из последних сил дергается и кричит: - Мой брат хороший! Не смейте о Саше гадости говорить! - Ему на себя все равно - не убьют и ладно, а брата он любит, и брат его тоже, он знает. Никто не должен так о его родных говорить - это неправильно, несправедливо, что такие плохие люди позволяют себе хороших оскорблять. Ему снова прилетает, по голове и в живот особенно сильно бьют, а на спине кажется живого места не осталось - вся об кирпич сбита, но им все мало, они ему в этот момент монстров из кошмаров напоминают, на людей не похожих, страшных и жестоких. Из-за поворота соседка выходит, на детей смотрит строго и кричит на весь двор: - Это что вы тут, паршивцы, устроили!? А ну брысь отседова и чтоб я вас не видела! - Она клюшкой металлической в воздухе машет и мальчишки как тараканы в разные стороны разбегаются. Олег по стене сползает и скулит позорно, так больно ни разу еще не было. Во рту кровь ощущается и он на задворках сознания где-то беспокоится - не выбили ли ему зубы. Соседка ближе подходит, а как лицо рассмотреть получается губы кривит и домой уходит, не оборачиваясь, под нос себе шепчет: - Лучше б до смерти забили, нехристь поганый. - От презрения чужого еще больнее будто становится, он в сторону отворачивается и за стену руками хватается, а встать все равно не выходит. Ему бы только до дома добраться, там точно все хорошо будет, но ключи в рюкзаке остались, а до него не дойти, да и если бы в куртке лежали - не помогло бы, он подняться никак не может. Истерика в сознании плавно разгорается: ему больно и холодно, он не может позвать родных и попасть домой не может тоже - и в этот момент он себя таким маленьким чувствует, впервые в жизни ему не кажется, что он взрослый, он просто мальчик, который хочет, чтобы ему помогли, пожалели и больше не давали в обиду, чтобы от собственного имени поджилки не тряслись, и люди чтобы больше не издевались и прозвищ поганых не придумывали. Он же хороший, он всегда всем помогает, никому не отказывает, почему же все его таким плохим считают, почему другим считают, странным? Он лежит на углу собственного дома в этом холодном ноябре и в голос воет и маму с братом зовет, и отца, хоть кого-нибудь, кто его не бросит, кто ему поможет. В рыданиях своих он времени проходящего не замечает, голос садится и страшно хрипит, от холода руки немеют, а встать все никак не выходит - уже смеркается и ему страшно становится. А вдруг мама мимо пройдет, не заметит его в темноте и что же тогда, он так тут и останется до самой смерти? Люди мимо него по проулку идут и даже головы в его сторону не поворачивают - не замечают, может ли и родной человек там мимо пройти и не заметить? Слезы с новой силой из глаз хлынули и Олег снова хриплым шепотом родителей звать начал. - Олежа? Ты что тут делаешь? - Голос знакомый в темноте звучит и Олег улыбается от счастья накатившего и слезы течь внезапно прекращают, брат заметил, нашел, теперь точно хорошо все будет и пусть, что больно, оно пройдет, главное, что его здесь одного не бросят, домой сейчас отведут и помогут. - Саша! - Брат телефон из кармана вытаскивает и фонарик включает, на землю направляя и в ужасе чуть телефон не роняет. На Олеге живого места нет, в темноте даже со светом слабым видно одежду порванную и синяки яркие, Саша рядом с братом на колени падает, за руки того берет неосторожно, а он шипит только, не отдергивает, наоборот, сам ближе тянется, в грудь брату утыкается и снова слезами заливаться начинает от облегчения. Старший маме звонит, голосом срывающимся домой зовет, про Олега рассказывает, а сам куртку стягивает и на него сверху накидывает с головы до пят укрывает, почти как одеялом. - Ты погоди немного еще, хорошо? Родители приедут и все хорошо будет, честно. Давай пока домой пойдем, встать сможешь? - Саша ровно говорит, уверенно и с ним рядом спокойно-спокойно, только когда старше станет, Олег поймет, что брат не меньше него испугался - руки у того тряслись почти как в припадке, а пока он маленький головой качает и на ноги свои смотрит. Брат все и так понимает, под руки его аккуратно берет, все равно больно, и наверх тянет, осторожно руки на плечи закидывает, на руки поднимает и к подъезду несет. Олег как только в тепле оказывается, совсем ориентацию в пространстве теряет и в себя он уже в больнице приходит на следующий день под взглядами обеспокоенных родителей. После этого случая он еще много лет дергался каждый раз, как имя свое слышал и бежать готовился, приходилось к психологу ходить, да не то чтобы это особенно помогло - с годами все сгладилось, только напряжение до сих пор в мышцах ощущается иногда, когда имя его резко кто-то называет. А больная спина, да отбитая почка о кошмаре детском до сих пор напоминают - смещенные позвонки в холода всегда ноют.

***

Почему же это вспомнилось сейчас? Странно так, не к месту будто, когда в руках тело чужое, еще теплое, живое, а потом имя свое в голове всплывает, тихим голосом произнесенное и раны старые простреливает - он его звал, и это сознание ужасом наполняет. Дима его не видел, он не знал, что Олег пришел, а все равно звал, именно его звал и от этого сердце кровью обливается и вина глубоко внутри когти точит, но так хорошо на мгновение становится, приятно. Олег до основания петли на носках дотягивается и у шеи ремень осколком с пола срезает, тело бессознательное на руки подхватывая, он к груди ухом приживается и смешок из горла сам вырывается - бьется еще драгоценное, не затихло еще навсегда. В углу комнаты осколков нет, он там Диму на пол кладет и дыхание проверяет - слабое, совсем поверхностное. Олег замирает на секунду, курсы первой помощи из старших классов в голове воскрешает и больше уже не тормозит: подушку под ноги подкладывает и уши с шеей растирает как может, пульс в голове считает и когда сердцебиение в норму приходит, а дыхание чужое не сбивается с ритма больше, он сам дышать начинает полной грудью и улыбнуться себе позволяет - теперь точно живой будет, а остальное исправить можно. Он на Диму бессознательного смотрит и понимает четко: он не сможет один, не справится - эта тварь Матвеева в петлю загнала, а Олег не заметил, отпустил и вовремя здесь оказался только благодаря брату старшему. Рука за телефоном тянется и контакт, единственный важный, набирает, голос взволнованный через два гудка раздается: - Все в порядке? - и от этого тоже немного легче становится. - Нихуя не в порядке... Приезжай, Саш. Я сам не смогу. - Он знает, что брат не откажет, никогда не отказывал на самом деле, но внутри все равно тугая пружина сворачивается в ожидании, а Саша молчит недолго и уверенно говорит: - Диктуй адрес. Разговор короткий энергии на новый рывок дает, Олег еще раз пульс считает и с пола поднимается. Он комнату оглядывает и следы кровавые замечает, к ногам чернокнижника подходит и месиво кровавое вместо стоп видит - стекло кожу пропороло, местами совсем глубоко вошло, почти не видно. Об аптечке задумывается и в ванну шагает - вряд ли Диму в ближайшее время будет беспокоить нарушение личных границ. Под раковиной перекись и ватные диски находятся, а у зеркала пинцет косметический лежит, Олег их вместе с полотенцем сгребает и в спальню возвращается. Окно закрывается, шторы плотные скрывают комнату от сумерек наступивших, лампу потолочную Олег включать не решается - торшер у кровати зажигает и Диму на кровать аккуратно перетаскивает, тот слишком легким для своего роста оказывается. Под ноги израненные полотенце подстилает, пинцет перекисью обливает и начинает осколки из стоп вытаскивать, да надеется, что зашивать ничего не придется - этого он сам точно сделать не сможет. Стекло из кожи с трудом выходит, из под краев острых кровь с новой силой литься начинает и приходится перекись прямо из банки выливать, она шипит противно, особенно громко в тихой квартире. Когда осколки все из стопы на полотенце перекочевали, раздался дверной звонок. Олег брата в квартиру пускает и дверь за ним на ночник закрывает - не стоит сюда гостей незваных сейчас впускать. Саша на него с тревогой смотрит, она, кажется, из его взгляда не исчезнет уже совсем, но спрашивать не решается и Олег сам говорить начинает: - Живой еще, в комнате лежит. Он повеситься пытался, когда я приехал. Это такой пиздец, Саш. Я в жизни так не пугался, как час назад. - Брат его в объятия утягивает, как в детстве и в них спокойнее становится. Тревога не скоро еще отступит, но рядом с братом не страшно, ничего не страшно. Это как рефлекс, еще в детстве сформированный. Он Сашу в комнату ведет, дверь перед ним открывает и чувствует, как его удивлением чужим окатывает. Да уж, думает, вряд ли Саша здесь и своего знакомого увидеть ожидал, но их здесь никто не спрашивал. - Ты про Матвеева все это время говорил? - Я не хотел, чтобы кто-то еще узнал. Марьяна эту тварь чувствовала, но нихера делать не хотела, радовалась только. - И мне ты не сказал, потому что я бы тоже обрадовался? - Саша на него с обидой взгляд бросает и ближе к чернокнижнику сквозь стекло пробирается. Олег только сейчас замечает, что оно не обычное - зеркало разбитое, рама от него в углу сиротливо стоит. - Нет, думал, что сам справлюсь, а оно вот как вышло. - Он к раме подходит, интересно, что зеркало так разбить могло, что осколки по всей комнате разлетелись? Снизу в углу кусок уцелевший торчит, Олег к нему руку тянет, а стекло будо отзывается, потрескивает тихо. Он осколок из рамы вытягивает и человека в отражении видит, и в голове голос чужой зарождается, тоской и печалью наполненный: - Помоги ему. Димочке здесь не место пока, рано еще. Ты спаси его, хорошо? - Девушка ему в глаза смотрит с надеждой такой, отчаянием, что он теряется на мгновение, а она продолжает: - Он из-за меня так страдает, ему больно так, а я не хочу. Я люблю его, больше всего люблю, а в нем вина несуществующая живет, его годами изнутри сжигает. Спаси Димочку, ты же его тоже любишь, помоги ему! - Из глаз темных слезы текут, не останавливаясь. Олег смотрит на нее внимательно и видит черты в ее лице знакомые, да вспомнить никак не выходит, а Она ответа от него ждет и столько любви и заботы в этом чувствуется, что медиум теряется и сказать ничего не может, но взгляд свой уверенно к ней возвращает и головой кивает, соглашаясь. Он сделает все, что сможет, чтобы помочь, исправить положение. Она будто мысли его слышит, улыбается ярко-ярко и теплом своим обдает, исчезая: - Спасибо. Саша на спину брата младшего внимательно смотрит и душу чужую, что с ним разговаривает, видит четко так, почти как человека живого и узнает ее сразу, и она его узнает, и Олега тоже. И Шепсу в голову мысль приходит странная, абсурдная, он на чернокнижника смотрит внимательно, сомневается в выводах своих и, когда душа чужая их покидает, он у брата спрашивает осторожно: - А голос, что тебе угрожал, случайно не женский? - Олег задумывается на мгновение, шепот в гримерной вспоминает: - Сложно сказать, та тварь шепотом разговаривала, как змея натуральная. - И все таки? - Ну, я думаю, женский ближе будет, а что? Новые идеи есть? - Олег смотрит заинтересованно, взволновано слегка, с надеждой, и Саша думает, как не догадался обо всем раньше, у младшего же на лице все написано. Он очень спросить хочет, обсудить все, но сейчас не время и не место, Саша взгляд к чернокнижнику задумчивый возвращает: - Да. Я полагаю, твой друг сам себя проклял.