Глотая стекло

Красный цвет всюду - красное платье, красные губы, красная вода. Его красная кровь пол заливает, на стене зеркало висит тоже всё в красных разводах, отражения не разглядеть больше, но и не нужно, он знает - он теперь тоже красный, как и всё в этой комнате. Она словно картина - статичная, нетленная, сколько бы раз в ней не оказывался, всё одно, лишь стекло здесь свой облик меняет - больше не разбросано по полу кровавой мозаикой, его больше не нужно терзать, плоть разрывая, он не чужой здесь больше, свой, вот и осколки его признали, в раму вернулись, успокоились. Комната его приняла как родного, как часть себя - постоянную и неизменную, вечную в своем покое. И ни входа в нее нет, ни выхода, но и не нужно больше, не пойдет он никуда и в истерике биться не будет - ему здесь спокойно, хорошо так в адском цвете вдруг стало, будто всю жизнь к нему и стремился, будто это и есть его рай и ни боли в нем, ни страданий, только он сам и любовь его, тоже красная в платье этом. Она ему улыбается мягко и счастливо, и в объятия свои утягивает, а в них тепло родное вместо леденящего холода и на губы его тоже улыбка напрашивается - тоже мягкая и счастливая. Он по волосам ее черным проводит ласково, а в голове на мгновение образ чужой всплывает, вспыхивает ярко так, что рука его дергается, отстраняясь отступает от темной макушки. Брови к переносице сводятся, в замешательстве - кого он увидел? Он все вспомнить пытается, а на ум ничего не приходит и от этого грусть в груди почему-то зарождается, неприятная такая, тоскливая. - Ты не думай о нем, Дима. Ни о ком больше не думай, неважно уже все это и они не важны. Ты теперь свободен и со мной теперь, навсегда! - Улыбка на лице ее будто еще ярче становится и мысли, ненужные больше, голову покидают, образы такие далекие с собой забирая и пустота эта, вакуум внутри, приятнее всего на свете. Под ним тоска странная растворяется, спокойствие возвращая, действительно неважно все это уже - лишь забвение и покой впереди, желанные такие, недостижимые раньше и близкие-близкие прямо сейчас. Душа больше не рвется на части и сердце не пытается вырваться из груди, оно спокойно наконец, не страдает, не бьется в страхе и ужасе, оно не его больше, по чужому указу теперь ритм отбивает и свобода от ответственности и обещаний былых ему словно крылья за спиной дарует. Он в глаза ее черные смотрит и тонет в них сопротивления не оказывая, наслаждается этим удушьем. Ее руки на шею ложатся ласково, по коже стертой любовно проводят и во взгляде ее восхищение дикое: - Для меня сделал, мой теперь, правда мой навсегда. - Смех заливистый от стен эхом отражается и будто в самой голове звучит, руки на щеки мягкие ложатся, лицо его гладят, губы, а перед глазами снова образ чужой встает, незнакомый, но близкий почему-то, почти родной. У человека глаза пронзительно серые, беспокойные и заботливые, живые совсем и душа у хозяина их открытая, нараспашку вся, и имя красивое, только вспомнить никак не выходит, а так хочется снова вслух произнести, насладиться. На глаза слезы наворачиваются и сердце в груди сжимается больно-больно, голова кружится, а образ чужой ярче становится и взгляд почти осязаем, и имя вот-вот в памяти воскреснет, оно уже где-то в горле рождается. Руки чужие вновь на шее оказываются и на рану неприятно давят, почти до боли и глаза на него смотрят снова черные, обиженные, злые сейчас, и никакого тепла в них больше нет - только холод могильный, что до костей пробирает. Образ во тьме чужой тонет и эмоции будто там же растворяются, исчезают, к пустоте и спокойствию душу возвращая, мысли из головы вытряхивая. Сознание его угасает медленно, словно засыпает, а он и сопротивления не оказывает никакого, он наоборот к забвению стремится, глаза его медленно закрываются и он на пол оседает, к ванной спиной прислоняется и на любовь свою мутнеющий взгляд обращает. Та на колени рядом опускается и по голове его гладит легонько совсем, почти неощутимо, и глаза его закрываются: - Ты счастлив, Дима? - Да.

***

- В смысле? - Олег на брата смотрит с шоком и недоверием, в голове не укладывается, как кто-то может на себя проклятие наслать и не заметить. Никто не может знать тебя лучше, чем ты сам, но разве можно себя настолько ненавидеть, чтобы смерти желать, и не в моменте, не в состоянии аффекта, а долгие месяцы, годы это чувство вынашивать, монстра на собственные плечи посадить и нож ему в руки добровольно отдать. В человеке ведь воля к жизни есть, стремление, с рождения в него заложенное, любое живое существо гибели боится, бежит от нее как от чумы, стремясь побольше времени на этом свете урвать. Олег никогда не понимал тех, кто на себя руки накладывает сам, без помощи нечисти разной, без стресса запредельного, а просто так, будто в этом ничего страшного нет, будто это нормально. И Дима ему таким сильным казался, грустным невозможно, истощенным, но сильным, казался тем, кто бороться за свое до конца будет, зубами вцепится, но не сдастся, а он, получается, и сражаться не собирался? Он понять пытается, но не выходит ничего, в голове просто не укладывается. Саша ладонь на плече его сжимает осторожно, приободрить пытается, из мыслей вытянуть: - Такое бывает, редко очень, но бывает. Дима сильный, очень сильный, ему только помочь нужно и он справится. - Как это блядь работает вообще? Я не понимаю. Типа он сам себя проклял и не заметил нихера? Да на нем защиты больше, чем на нас с тобой вместе взятых! Из-за чего вообще можно себя настолько не любить, чтобы проклятие на смерть наслать!? - Саша рукой проводит по спине и к себе притягивает, обнимает. Он понимает, чувствует, что злость чужая из непонимания рождается, из страха и беспокойства за близкого сердцу человека, и сгладить ее пытается лаской и теплом своим, как в детстве. Олег на объятия отвечает несдержанно, обхватывает брата руками и сжимает крепко-крепко, а тот объясняет: - Проклятье же не обязательно на смерть насылать, может он наказания за что-то просил. Даже не осознавать мог, что к себе смерть зовет. Он может и не ненавидит себя, Олежа, он себя винит. - Да за что себя так винить можно!? - Олег в глаза заботливые смотрит и ответы в них ищет, будто брат уже все давным-давно знает, все понять успел и выводы сделать. Саша на него в ответ глядит, долго так, задумчиво и на лице его удивление проступает: - Ты ее не узнал. - Он не спрашивает, утверждает скорее и из объятий выпутывается, телефон из джинс достает и печатает что-то, ищет, а когда находит экран Олегу показывает и у того в голове вопросы со скоростью света появляются и пропадают. Там фотография старая, года три-четыре назад сделанная, на ней Дима, еще без тату на шее запоминающихся и с волосами родными, светлыми, а рядом с ним девушка стоит красивая, та, что в зеркале пряталась и помощи просила, и Олег ее вспоминает наконец, только понятнее ситуация от этого не становится. У него детали никак в целую картину не собираются, все время чего-то не хватает, чтобы до сути добраться, понять наконец, что происходит и как помочь можно. Он на брата с надеждой смотрит, надеется, что тот ему подсказку даст, чтобы пазл собрать и Саша его не подводит: - Дима с ней жил какое-то время, любили друг друга жутко - за них все радовались очень, счастья желали. Они в Китай даже вместе уехали. - Саша тормозит на пару секунд и у Олега сердце в груди колет, он знает, что сейчас услышит, что от этого все на место встанет, но так отчаянно оглохнуть хочется в этот момент, чужую боль от себя отогнать и отчаяние, которые проклятие на хозяина своего нагнали. - Она умерла два года назад, вскрыла вены в ванной отеля. - Она поэтому помощи попросила. - Олег зажмуривается до пятен под веками, тело свое слишком тяжелым стало и на ногах стоять не получалось больше. Он на край кровати падает, и руками в волосы зарывается, тянет ощутимо. - Потому что считает, что он из-за нее умирает. - Саша рядом опускается, на брата с тревогой смотрит, а Олег только головой мотает, морщась, и никак в себя не придет. Его ужасом простреливает от одного понимания, что Дима видел, не мог не видеть и не винить себя за это тоже не мог, потому что слов нужных не нашел, не обнял, не помог, не спас - и неважно, что все это бесполезно было бы - она сама сказала, что вины на нем нет, но разве сердце, от боли воющее, будет доводы разума слушать. Картина целиком собралась, все детали свои показывая и связи обнажая, да только на нее без слез и не взглянешь. Со стороны посмотри, почти трагедия Шекспира: никто не виноват, но все страдают. Олег на Диму смотрит и в груди больно-больно становится - бледный такой, шея вся стерта в кровь и дышит он хрипло, тяжело и неохотно. Он в смерти избавления искал от власти чувств отравляющих, он покоя хотел, не знал, что проклятие его снять можно, что раны затянутся - только время дай, время все лечит. - Он меня звал, Саш. По имени, я слышал, когда в комнату зашел. - Потому что знал, что ты ему поможешь. Не ошибся ведь. - Олег за запястье его худое берется и пульс в голове считает: пока сердце бьется, пока силы в теле еще есть Диме помочь можно, спасти. Он все для этого сделает, никаких сил для него не пожалеет, потому что знает, что на него надеются, что Дима не просто так его звал, сознание теряя, что девушка эта ему неспроста доверилась, и сейчас, сидя в темной спальне в куче осколков и кровавых следов, он просит Матвеева подождать еще совсем чуть-чуть, еще немного повоевать с собственной тьмой и его дождаться. Саша на брата смотрит и его гордость переполняет - вырос мальчик, больше не тот кроха, что собственного имени боялся. У него в глазах серых решимость горит, уверенность в собственных силах, в том, что помочь сумеет, и Саша в нем ни на миг не сомневается, знает, что справится, не отступит и душу чужую у костлявой с руками вырвет. Он себе мимолетную улыбку позволяет и с кровати поднимается: - Придется хозяйничать в чужой квартире. Как думаешь, нас за это проклянут? - В комнате дышать легче становится от реплики, казалось, неуместной. Олег вслед за братом с кровати поднимается и к выходу идет, на поиски метлы или веника: - А ты кол у Надежды Эдуардовны попроси и никаких проклятий бояться не надо будет. - Осиновый? - Он самый.

***

Пришлось идти в аптеку - бинтов дома у чернокнижника, на удивление, не оказалось, а ноги стоило перевязать, особенно глубокие порезы периодически снова кровоточили. Весь этот ужас наверняка будет долго и болезненно заживать и лучше оказать необходимый уход с самого начала, чтобы все это прошло наименее травматично. Впрочем, одной аптекой Саша не ограничился, он закупил продуктов и моющих средств, заехал за вещами Олега и ритуальными принадлежностями, а по дороге обратно успел заскочить за готовой едой в ближайшее кафе с хорошими отзывами. На не озвученный вопрос брата, когда тот увидел количество пакетов на кухне, он вполне резонно отметил: - На счет себя не знаю, а вот ты отсюда в ближайшее время вряд ли вылезешь. Тут продукты для стратегических запасов, чтобы ты с голоду не помер, твои вещи, чтобы не вонял, средства для уборки, которые мы так и не нашли, чтобы кровь с пола отмыть, ритуалистика, а еще запасы перекиси и бинтов - только самое необходимое, Олег. - Гора пакетов на столе выглядела внушительно и опасно, но забота сердце грела и Олег только кивнул, соглашаясь. Саша из этой монотонной кучи движением заправского фокусника контейнеры с едой достает и на гарнитур ставит: - Это нам на сейчас, потом я готовить, а ты уборку заканчивать, хорошо? - Олег снова в ответ головой мотает и за еду принимается стоя, из-за кучи пакетов сидеть негде. На улице уже совсем темно, время за полночь вот-вот перевалит, а они с братом на кухне несостоявшегося висельника в горе продуктов и химии едят отсыревшую пасту из одноразовых контейнеров, Олег в голове на мгновение представил, как они со стороны сейчас выглядят и усмешку сдержать не смог - уже истерическую. Ситуация к веселью никак не располагала, на самом деле плакать хотелось нестерпимо, чтобы до криков и саднящего горла, до икоты, прямо как в детстве, да только если он плакать будет, кто Диме поможет - тот все еще в соседней комнате лежит без сознания и дышит через силу, Олег его каждые три минуты проверяет, как по таймеру, потому что чтобы кого-то спасать, этот кто-то должен быть хотя бы живым, а Матвеев на звание трупа претендует с особым усердием. Ему бы по хорошему в больницу на скорой, к специалистам, которые могут поставить диагноз точнее содранной кожи и хриплого дыхания, но тогда чернокнижник на том свете еще раньше окажется - кто Шепсу в медицинском учреждении даст проклятие снять, а без этого Дима и правда долго не протянет, по нему видно. Он остатки еды проглатывает, не жуя и в комнату возвращается, с моющими средствами и бинтами. Сначала ноги заново обрабатывает и повязку накладывает, а потом начинает кровь с пола оттирать - осколки он уже собрал, патрон с лампой обратно за крюк цепляется и провода в дыру прячутся - теперь свет нормальный в комнате есть, а табурет на балкон отправился, в самый угол, чтобы глаза не мозолил, не напоминал. Комната теперь почти прилично выглядит, только рама в углу пустая глаз цепляет, Олег на нее пару секунд смотрит и на кухню к брату уходит - потом с ней разберется. Тот кажется все пространство собой занял, в помещении светлее стало, уютнее, пахнет едой, а не дымом едким и тепло очень от пара из тар на плите, пакеты все разобраны уже и полки в холодильнике от еды наверняка ломятся. - Ты стратегические запасы на случай ядерной зимы готовишь? Так они в один холодильник не влезут. - Саша на него взгляд короткий бросает, улыбается радостно и обратно к кастрюле возвращается, если Олег может язвить - он в порядке и старшего это успокаивает немного: - Не ерничай, нас здесь сейчас трое и даже когда я домой уеду, здесь останутся два взрослых мужика, которым надо что-то кушать. Дима может и выглядит так, будто святым духом питается, но человеческая еда ему не помешает. - Саша замолкает на миг, мрачнеет. - Особенно сейчас. Олег серьезным сразу становится, лицо его грубеет будто, он о чудище вспоминает и о проклятье странном, что не снято еще, о душе чужой, что в зеркале видел и об имени своем с губ синеющих слетевшем, и кухня, до этого такой теплой бывшая, вдруг неуютной становится, отталкивающей, хочется в комнату вернуться, проверить живой ли чернокнижник, точно ли сердце его бьется, но медиум все равно на месте остается. Чтобы решение найти ему брат нужен, а не потакание своей паранойе: - Ты так и не рассказал, как проклятье это снять и тварь из него вытащить. - Потому что пока никак. - В смысле? - Олег за эти чертовы сутки кажется свою квоту на удивление уже израсходовал, оно вялым ощущается, несущественным, а вот злость в груди вполне весомая зарождается. С таким настроем обычно морду бить идут, только понять бы кого ударить сильнее хочется: брата, из которого информацию клещами вытягивать приходится или себя, потому что из-за тревоги в сердце живущей, обычный разговор зоной боевых действий ощущается. - В прямом, Олег. Допустим, ты снимешь с него проклятье, допустим даже не убьешь в процессе, но как ты тварь вытаскивать собрался, из бессознательного-то тела? Ты уверен, что вместе с ней душу из него не вытащишь например? Чтобы ему помочь и не добить ненароком нужно дождаться, когда он очнется и головой думать начнет, тогда может и проклятье убирать не придется, сам с себя снимет. - Саша вещи простые и понятные объясняет, Олег все это и сам знает вроде бы, но в моменте голова почему-то совсем работать не хочет, только желание поскорее с проблемой разобраться, помочь, в голове живет, все остальное вытесняя, будто ненужное вовсе. Он усилием воли в себе злость давит и импульсивность, ни к чему они, не помогут, у его врага сейчас реального тела по которому кулаками пройтись можно нет вовсе, а значит и силы на такое тратить бессмысленно. Они ему еще пригодятся, когда Дима в себя придет, когда ему объяснять придется, что происходит и как со всем этим справиться. Он на Сашу с благодарностью смотрит, знает, что тот все видел и все поймет: - Значит, пока просто ждать? - И готовиться, да. - Саша к готовке возвращается, будто и не прерывался вовсе, чтобы мозги младшему на место вставить, а тот в комнату все-таки возвращается. Ему в голову мысль неприятная закрадывается, что Матвеева в наличии проклятья не так уж и просто убедить будет, тот ведь и правда со всех сторон защитой обложен, не поверит, что упустил что-то, а если про возможность самому на себя гадость наслать не знает, то даже слушать не станет, что тогда делать? Олег в комнату заходит и к кровати идет, чернокнижника проверить, а за спиной дверь с такой силой закрывается, что петли от натуга запели, по коже мурашки бегут, уже знакомые и Олег со страхом внезапно накатившим борется, первым говорить начинает: - Нихера он не твой, сука. Я тебя за него с говном сожру. - Он лапу когтистую у затылка чувствует и в сторону дергается, а тварь смеется сзади отвратительно, шипит: - А ты попробуй, силенок-то хватит, а? - Она перед ним оказывается, на кровать садится, а Олег на нее смотрит с ужасом. - Он уже мой, мальчик, и никуда уже от меня не денется. Отступись, целее будешь. Чудище улыбается не своим ртом, у чудища теперь облик почти человеческий и Олегу физически больно от него становится и ярость в груди только стихшая наружу просится: конечно Дима не понял, когда он про тварь темную ему сказал, для него она такой и не была никогда, у его твари лицо вполне конкретное все это время было: - Гнида... - Улыбка на лице лишь шире становится, она почти смеется, за бессильной яростью чужой наблюдая, знает, что ничего ей сделать не могут, чернокнижнику не навредив. Она лапой по лицу Матвеева ведет, и в глаза Олегу смотрит нагло, не стыдясь, не скрываясь как раньше: - Человеческий разум бессилен перед любящим сердцем, а против вины у него и вовсе нет шансов. - Но он не тебя любит. - Да, тебя. Только это значения не имеет, он сам мне сердце свое отдал, а для кого оно бьется еще уже неважно, скоро ведь перестанет. - Она смеется заливисто, счастливо и в свете искусственном глаза ее, провалы черные, беспросветные, в самую душу медиуму глядят. Олег кулаки сжимает, ногтями в кожу впивается до боли и взгляда от твари подлой не отводит, понимает, что та, несмотря на радость свою ненормальную, неспокойна. Не вылезла бы просто так сука, опасность почувствовала, а значит, что правильно все, что Диме помочь еще можно и ее от души его отвадить: - Ничего у тебя не выйдет, мальчик. Я его никуда уже не пущу, он здесь до самой смерти лежать будет и тебя не услышит, и не вспомнит уже. - Да, а силенок-то хватит? - Олег без страха на нее смотрит, без тени сомнения и улыбается спокойно и гордо, будто уже тварь победил, будто у той и шанса выжить не осталось. Она мрачнеет, всю уверенность свою теряет и на медиума смотрит напряженно, озлобленно, а тот всю ярость, что внутри была на борьбу со страхом и болью направляет, искореняя, чтобы чудище не учуяло, чтобы само его испугалось: - Ты сказала, что он меня любит. - Чудище дергается, взгляд прячет, а Олег от нее глаз не отрывает, смотрит не моргая и никакого страха в нем нет больше, и сомнений не будет, он себя сейчас самым счастливым на свете чувствует: - Любящих людей даже смерть боится. У него глаза едва не светятся, и взгляд бешеный, непоколебимый, что тварь эту дрожь пробирает, страх, и она внутрь чернокнижника спрятаться спешит, подальше от глаз этих серых, а Олег до последнего на нее смотрит и ни капли сомнения в нем не появляется, он в своем праве здесь и сейчас, и сердце чужое он себе заберет, зубами у гниды поганой вырвет и никому больше не отдаст - у Олега вся жизнь - война, сражаться за свое он умеет лучше всего на свете, а Дима его теперь. Чудище, само того не ведая, себе смертный приговор подписало, оно Олега сильнее сделало, увереннее. Потому что за свое сражаются без сомнений и жалости, за свое до последнего вздоха стоят.

***

После разговора о твари проклятой Олега спать отправили - тот не особо сопротивлялся, несмотря на нервное возбуждение, быстро уснул, слишком много переживаний для одних суток и мозгов, а Саша за Димой присматривал, не нравилось ему, что чернокнижник никак в себя не придет. Оставшаяся часть ночи спокойно прошла, тихо, и когда холодильник ломился от еды, а Олег от решимости действовать на улице уже светало. Саша домой отправился отдыхать, просил звонить если что-то случится, да необдуманных поступков не совершать - нести ответственность не только за себя, но и за чернокнижника: - Если очнется, сразу мне звони, понял? Мы не знаем наверняка в каком он состоянии на самом деле, а значит работать нужно будет сразу, как в себя придет. - Не учи ученого, Саш. Я справлюсь, никаких импульсивных действий, и извещение о состоянии больного, я запомнил с первого раза. - Знаю я, как ты запомнил. Случится что с твоим Матвеевым, так ты ни слова не вспомнишь. Дверь запри, я ушел. - Олег на ночник входную закрывает и в комнату возвращается. Он на Диму смотрит с тревогой, напряжением - тот со вчерашнего дня в себя ни разу не приходил и это не выглядит чем-то нормальным. Попытка повеситься на собственном ремне тоже в условную норму не входит, конечно, но действительно серьезных повреждений чернокнижник не получил - у него сердце не вставало, дыхание не прерывалось, Олег его вытащил почти сразу, как тот сознание потерял, и по логике он уже давно должен был в себя прийти, очнуться, а все никак. В голове сами собой слова страшные вспоминаются: -...он здесь до самой смерти лежать будет... - Значило ли это, что Матвеев не очнется больше? Но разве может нечисть на чернокнижника сильного, такое воздействие оказать. Сколько бы не жрала душу его, сколько бы не подпитывала страхи, вину и отчаяние, чужую боль культивируя, он ведь не обычный человек, он сопротивляться может, отпор тьме дать. За мыслями тяжелыми чувство времени теряется, и когда Олег в себя приходит, на улице снова алый закат занимается и всю квартиру окрашивает, причудливые тени создавая. Он на балкон курить выходит, городом любуется, на людей в разные стороны мельтешащих смотрит, и в голове пусто-пусто становится, действительно спокойно - в первый раз за пару недель, а может и месяцев. Сигарета уже до фильтра дотлела и окурок с балкона в полет отправился, а Олег еще пару минут на холоде стоит и ни о чем не думает, а после в комнату возвращается, Диму проверить, он пульс уже по привычке считает, не задумывается, потом дергается резко и в глазах страх появляется. Он руку чернокнижнику на грудь одну кладет, а вторую на кисти держит и заново удары пересчитывает, медленные-медленные. Прав был Саша, когда брата утром отчитывал, Олег перед ним потом обязательно извинится, если кони в процессе работы не двинет. Он себе клянется в этом, пока свечи зажигает и сам себя хает - ритуалистика абсолютно не его сильная сторона, он никогда не интересовался ей толком, ему с душами напрямую работать удобнее всего, но вряд ли у него сейчас выбор есть, до Димы по-человечески достучаться сейчас уже не получится. Почему-то весь день потратив на мысли о сознании непреходящем, он ни разу не задумался, что чернокнижник в это самое сознание сам возвращаться вряд ли хочет - он о помощи пришедшей ничего не знает, он Олега не видел, никак не мог, а чудище поганое на ранах незаживших играет, оно для Матвеева воплощение вины, что на сердце лежит, а не проклятье никакое. Зачем ему спасения искать, если он думает, что нашел уже? Олег свечи зажигает и радуется, что хоть что-то сделать может, чтобы помочь, хотя бы попытаться. Проклятье снимать бесполезно, чудище не оторвать от бессознательного тела - опасно, но можно душу чужую в мир вырвать, насильно в тело вернуть и привязать к реальности так, чтобы обратно не вырвалась, чтобы здесь задержалась хоть на чуть-чуть - пара часов и назад уже ничего тянуть не будет. Олег ножом по чужой ладони ведет и свою следом вспарывает, руку Димину своей сжимает, кровь смешивая и жмурится, заклятье зачитывая. Голова тяжелеет и дышать нормально не получается, но он не останавливается, крепче пальцы сжимает и читает-читает-читает, чувствуя, как бесы чужие в груди просыпаются, на гостя незваного взглянуть. Они перед Олегом все расступаются, не мешают, один и вовсе помочь пытается, сил своих дает на ухо завывая, о помощи за хозяина своего прося, а медиум не отказывается, все принимает и дальше лезет - ему не черти нужны, ему бы душу найти, дозваться. В глазах уже мутнеет и чужую руку сжимать все тяжелее становится, он из демона чужого энергию черпает пока еще в сознании и дорогу нужную внутри мира чужого ищет, глаза его закрываются и тело бессознательное на пол валится.

Нашел.