Глотая стекло

Так много крови Олег в своей жизни никогда не видел - она из ванной вытекает, из раковины и на полу ее по щиколотку, стены черные все разводами покрыты, зеркало залито - здесь всё в чертовом красном, тягучем и теплом. Ноги вязнут почти как в болоте настоящем и кажется, что и шагу сделать уже не выйдет, штаны уже пропитались и к голени липнут тяжелыми кандалами. Здесь воздух металлом пропитан и дышать невозможно, здесь везде отвратительный красный, такой, что голова от него тяжелеет, здесь крови больше, чем может быть в одном живом человеке - здесь Дима. Он на полу у ванной сидит - один шаг и дотронуться можно, но ноги не шевелятся под тяжестью алого моря, не дают ближе подобраться, а так хочется. На плечо сзади рука человеческая опускается, холодная, почти ледяная: - Я говорила, что никуда его не пущу больше, что он мой. Что тебе еще нужно, зачем пришел, мальчик? - Она мимо него тенью двигается, совсем в крови не вязнет, а Олег на нее смотрит и понимает: та здесь тоже красная и совсем, как человек настоящий: ни лап страшных, ни глазниц пустых нет. Медиум на нее смотрит прямо, без страха: - Я за ним пришел. - Девушка на бортик ванны садится и платье ее кровью вниз бегущей пропитывается, она руку в волосы чернокнижника запускает, гладит его ласково и на Олега смотрит довольно, улыбается почти не страшно, почти тепло и искренне: - Кто же его отпустит. В прочем, он и сам вряд ли пойдет, ты взгляни на него, мальчик. Он ведь счастлив, ему спокойно здесь, хорошо, а там что? Там он страдает, ему больно и плохо, там его страх сковывает, а со мной он никогда не одинок и душа не болит. - Потому что болеть нечему? - И поэтому тоже. Ему не нужна помощь, мальчик, он о ней не просил. Неужели тебе собственной души не жаль? Ты ведь вашу кровь смешал, я могу и тебя забрать. Отступись пока не стало совсем поздно, побереги себя и забудь о Диме - все мы станем лишь счастливее от этого, Олег. - Она на него смотрит, словно на дитя малое, снисходительно так, собственное превосходство чувствует, а в медиуме злоба поднимается нездоровая, но стихает быстро, под удивлением прячется и надеждой. Дима на имя его, Олега, откликнулся, дернулся слабо и затих, словно кукла, вновь замер, но и этого достаточно - он здесь еще, не до конца душу его съела, не успела еще на куски чернокнижника растащить. Она вздрагивает, взгляд на тело у ног своих переводит и руку в волосах чужих на секунду крепче сжимает, ее лицо в страхе, неверии искажается, на мгновение всего, но и этого хватает, это уверенность ему дает, веру в свои силы, в то, что можно до Димы достучаться, можно вытащить отсюда и от чудища этого избавить - нужно лишь с ним поговорить, а не с тварью, что человеком перекинулась, в сознании чужом на чувствах играя. Та будто чувствует, на Олега вновь глаза свои поднимает, смотрит угрожающие, злобно: - Не думай даже, мальчик. Он тебя не слышит, случайно дернулся, когда тело умирает такое часто случается. Уходи отсюда и забудь, он вот тебя уже забыл, не вспомнит уже. Нет тебе здесь места. - Она шипит почти, голос красивый искажая, но нет больше страха и сомнений нет, только решимость бешеная. Олег тварь игнорирует, не смотрит на нее даже, только на Диму и с места сдвигается. Ноги будто в цементе увязли, а не в крови человеческой, кажется и шагу сделать не выйдет, но упорство внутреннее, непреодолимое желание выбраться отсюда и дорогого человека вытащить выше любых преград. Он первый шаг в сторону чернокнижника делает, а тварь шипит, как змея настоящая, напрягается, только дела до нее никому уже нет. Олег ближе подходит, с трудом подбирается - ноги до боли жидкость сковывает, не отпускает, но он все равно вперед двигается, на чистом упрямстве. Чудище на пол садится, к Матвееву жмется, обнимает, голову его к груди прижимает и шепчет что-то, тихо-тихо, а само от медиума взгляда яростного не отрывает, не моргает даже: - Дима мой, мальчик. Я его тебе не отдам, не уйдешь сейчас - здесь сгинешь, клянусь тебе. - А Олег будто и не слышит ее вовсе, он на колени рядом становится, на Диму смотрит, глаза его пустые разглядывает и за руку его берет аккуратно, улыбается: -Пора вставать.

***

Пустота всегда живет внутри нас, она тихая, неприметная в обычной жизни, всегда ждет шанса поглотить нас и никогда больше не выпускать из своих объятий. Хотя вряд ли найдутся те, кто сам захочет их покинуть. Наша тьма кажется самой свободной вещью на свете, потому что в ней ничего нет - нет боли и страданий, нет ненависти или любви, нет воспоминаний, нас самих нет, лишь вакуум. Это ли не свобода? Забыть всё и вся, ни о чем больше не думать, не существовать, стать лишь одной частью с безмолвной вечностью. Вокруг больше нет красного, ничего нет, никого нет и впервые за много-много лет ему так спокойно, так хорошо, что думать не хочется. Воспоминания постепенно уплывают, теряются, уже и не вспомнить кем он был, кого знал - он и имени своего уже не помнит, только лицо чье-то обеспокоенное из головы не выходит, смытое и размазанное, нечеткое. Только глаза яркие выделяются, пронзительно серые и беспокойные, знакомые, но уже забытые. В груди отчаяние рождается, тянет болезненно и кричит будто: вспомни-вспомни-вспомни, но на мгновение всего, а потом безразличие его с головой поглощает, снова спокойно становится и наплевать уже на образ чей-то, на взгляд красивый и почти родной. В пустоте это не имеет значения, в смерти память человеческая ничего не стоит, ничего в себе не несет, душа свободна от нее в вечном забвении, и он свободен теперь. Навсегда.

- ...все мы станем лишь счастливее от этого, Олег.

Глаза серые снова вспомнились, забота чужая вспомнилась, беспокойство - кто же это, о ком беспокоился так, что из головы эмоции чужие вытравить даже пустоте не по силам? Почему это таким важным кажется, что сердце ноет, что вновь забывать не хочется? Тьма плывет, в другую реальность его выкидывает, на мгновение всего, на секунду, но он своими глазами образ чужой вылавливает и взгляд удивленный, счастливый какой-то, на него направленный, и душа от него трепещет, а потом рука нежная волосы до боли сжимает, дергает и пустота возвращается, человека дорогого от него прячет. Она больше не успокаивающая, в ней теперь больно, в ней кричать хочется, в истерике биться, из нее хочется выбраться, освободиться от давления несуществующих стен, вспомнить себя, вспомнить того, кто сердцу дорог. Он на руки свои смотрит, пытается хоть что-то в памяти оживить - что за линии на них изображены, как его зовут, кто он - хоть что-то, что поможет вырваться отсюда, да в голову пустую ничего не идет, его снова на части рвет, снова чувства из него что-то вытягивает и он пустеет ежесекундно, но так этого не хочет. Он за волосы хватает себя, дергает, кричит что-то и сам понять не может, что изо рта его вырывается - просто не слышит. Взгляд мутнеет, спокойствие снова его поглощает, но оно чужим воспринимается, навязанным и от этого отчаяние в сердце прорастает, пока его не вырвали еще, себе не забрали. - Никого больше нет, ничего больше нет. Засыпай, Дима. Спи и не просыпайся больше. В агонии незнакомой он вдруг тепло ощущает в руке левой, касание мягкое, до боли знакомое и незнакомое одновременно, прямо как глаза, как лицо чужое. Хочется ощущение это продлить, хочется из тьмы вынырнуть и увидеть человека дорогого, хочется вспомнить, как же хочется вспомнить, но не получается никак и больно от этого, и страшно так, а в груди холод могильный рождается, справа все тело обжигает им, до крика. И лед этот чувства из него вытягивает, тепло чужое себе забирает и сознание, но голос теплый будто в самой голове звучит: -Пора вставать. Он влагу на щеках своих ощущает, ладонью тянется и движение это знакомым кажется, он на руку плывущую смотрит и вспоминает - это слезы.

***

Из глаз пустых слезы градом катятся и у Олега сердце от боли в груди замирает, он рукой свободной к щеке тянется, капли соленые стирает, а тварь под боком другим беснуется, шипит противно, в плечо чернокнижника кажется до самой кости пальцами впивается. - Мой Дима, мой, слышишь? Сгинь отсюда, убирайся! - Она кричит страшно и зеркало сбоку в унисон голосу ее скрипит, трескается, а Олег даже взглянуть не оборачивается, он только на Диму смотрит, только с ним говорит: -Просыпайся, Дим. Пусть больно будет, пусть страшно, это неплохо - это жизнь, с этим справиться можно. Ты только вставай, а я помогу. - Не встанет он и тебя не вспомнит больше. Сам не уходишь? Хорошо, я тебя сама выставлю! - Зеркало сзади с визгом страшным на сотни и тысячи осколков разлетается, они в кожу впиваются, кровь пускают и двигаться так сложно враз становится, и говорить трудно. Они будто сквозь кожу прошли, мышцы разрывая, изнутри его перемалывая, а Олег только зубы покрепче сцепил, смолчал - что ему стекло разбитое, что ему нечисть яростная, он с этим справится, он поможет. -Ты же до победы жадный, как немец, а мертвые не побеждают, Дим. Смерть - вот главный проигрыш. Ты этой суке сдашься, а дальше что? Деревянный ящик и дорогой бархат? - Стекло будто внутри множится, оно кожу в новых местах изнутри прорывает, и говорить все труднее становится и дышать невыносимо, а тварь рядом ликует, чужую слабость замечая. Она улыбается снова довольно и счастливо, и в глазах ее превосходство и довольство читается. Она усмехается тихо, руку в волосы черные снова запускает: - Не слышит, не слышит. Какое горе, печаль какая. - Чудище почти в смех срывается, дергается от восторга, победу свою предвещая. На секунду всего, оно лапы свои от чернокнижника убирает, в ладоши хлопает, как ребенок маленький, улыбку широкую не скрывая, злорадствуя, но Олегу и этой оплошности хватает - он Диму за руки обе хватает и к себе притягивает, обнимая крепко-крепко. Он от боли усилившейся жмурится, но не отпускает и на ухо чужое шепчет сбивчиво: -Ну проснись, Дима, давай. Тебе хуево было, мне не понять, я знаю. Но я помогу, я не брошу, обещаю. Ты только проснись, поговори со мной, а умереть еще успеешь. - Тварь визжит яростно, к ним бросается, обратно забрать чернокнижника хочет, да разве его кто отдаст теперь, он к Олегу прилип будто, тот в него мертвой хваткой вцепился, и та беснуется рядом от бессилия непривычного в пределах комнаты этой, шипит: - Все равно не заберешь, обоих на тот свет утащу, если надо будет, но его не отдам. - Олег на нее взгляд поднимает, злой и яростный, он без страха смотрит и тварь тушуется немного. Не понимает от чего ее человек простой так напугать может, пусть на мгновение всего, почему у него против ее воли идти так легко получается, откуда сила и уверенность такая вообще в ком-то столь обычном берется. Он же не властен здесь, даже кровь смешав, душа чужая его родной не стала, просто не смогла бы - здесь все давно ей принадлежит, ее устои и порядки даже родного хозяина вытеснили. Почему же он уверен так, что все сможет, почему не боится, не сомневается, она ведь не соврала, чернокнижник и правда уже ничего не помнит и не чувствует, не может просто - что не так? Олег замешательством чужим пользуется, снова говорить начинает, ласково и тихо, но твердо, без колебаний: -Выходи, Дим, ты ведь сильный. Нельзя без боя сдаваться, нужно до конца сражаться, зубами за жизнь цепляться - она одна и никто на нее прав, кроме тебя самого не имеет. Давай же, Дима! - Олег тело чужое как тряпичную куклу встряхивает, в глаза чужие заглядывает и на собственных слезы наворачиваются - на него в ответ глядят.

***

У него слезы ручьем из глаз текут, а он улыбается, сильно так, что щеки болеть начинают, но он счастлив - на них касания теплые ощущаются, само сердце ему греют. Он сосредоточиться пытается, через тьму окружающую прорваться, но та неподатлива, под усердием чужим только гуще становится, не собирается еще раз в реальность другую его выпускать, но это ничего, это нестрашно. Его там ждут, его зовут, а как выйти он придумает. -Просыпайся, Дим. Пусть больно будет, пусть страшно, это неплохо - это жизнь, с этим справиться можно. Ты только вставай, а я помогу. Он не понимает, о чем голос нежный говорит, знает только, что его зовет, чувствует. Он вспомнить пытается, кто же это, имя в голове вертится, но никак на язык не ложится, никак не оживает, а так хочется. -Ты же до победы жадный, как немец, а мертвые не побеждают, Дим. Смерть - вот главный проигрыш. Ты этой суке сдашься, а дальше что? Деревянный ящик и дорогой бархат? Память будто нехотя возвращается под словами чужими, под уверенностью и теплом, что в них скрыты и имя свое теперь узнаваемо - он Дима. Это ему решимости придает и он снова сквозь тьму пробирается, выход из пустоты отравляющей ищет, на свет рвется и чужой холод изо всех сил игнорирует, и страх, что под его действием рождается тоже - он не забудет больше, не отдаст себя на растерзание, не сдастся. Пусть он не знает, что ему угрожает, пусть не помнит, кто его спасти от этого пытается, неважно все это, важно выбраться, чужие надежды оправдать, веру в его силы. Он не отступит больше, голос чужой словно путеводная нить его к выходу ведет, на поверхность из удушающей темноты вытягивает, и та поддаваться начинает нехотя. Тело жаром обдает, ему горячо становится, но в огне этом боли нет, только воля к жизни чужая, что сквозь кожу кажется в само сердце врастает, и это приятно так, незнакомо, но желанно - будто он к этому ощущению всю жизнь стремился. Тепло согревает, решимостью наполняет, верой в успех, в победу над тьмой и злом за ней скрытой. -Ну проснись, Дима, давай. Тебе хуево было, мне не понять, я знаю. Но я помогу, я не брошу, обещаю. Ты только проснись, поговори со мной, а умереть еще успеешь. Не хочет он умирать и не хотел никогда будто, не помнит такого, но соглашается с голосом чужим, со всем соглашается. Выйти отсюда надо, поговорить, увидеть этого человека близкого, еще хотя бы один раз, а потом и умирать не страшно будет, если придется, а если не придется - еще лучше будет, ему помощь обещают, обещают не бросать, и словам этим верить хочется. Из памяти изломанной уверенность всплывает, что не обманет, что глаза такие только у самых искренних, самых честных бывают, такие даже во благо не врут - только правду говорят и слову своему до конца верны всегда. Надо только выбраться из пустоты безликой, а та уже сдается будто, рассеивается. Картинка перед глазами появляется, мутная пока, совсем неузнаваемая, но это уже победа, чуть-чуть осталось, совсем капельку. -Выходи, Дим, ты ведь сильный. Нельзя без боя сдаваться, нужно до конца сражаться, зубами за жизнь цепляться - она одна и никто на нее прав, кроме тебя самого не имеет. Давай же, Дима! Воспоминания в памяти одно за другим рождаются, взрываются в голове словно фейерверки и боль ужасная тело наполняет, а голос наконец образ четкий обретает и имя свое - это Олег. Только что он здесь делает непонятно, и как попал сюда - тоже. Диму встряхивают и сознание в муках на место встает, от этого картина перед глазами проясняется и он слезы в глазах красивых видит. А Олег счастлив, он справился, он Диму в чувства привел, тот осознанно смотрит, непонимающе пока, удивленно, но осознанно, значит совсем немного до победы осталось - только в реальность его из комнаты проклятой вытащить. Чернокнижник встает медленно, его в сторону ведет, но тот не падает и Олег вслед за ним поднимается. Тварь сзади в ярости, она руки сжимает так, что те белее снега от напряжения становятся, но не сдается, рано еще, она не проиграла пока Дима здесь. И не страшно, что в себя пришел и воспоминания вернул - он сам к ней явился, с памятью своей и в сознании почти не затуманенном, а значит и уйти не захочет, с ней останется навсегда, как и должен был. Она руку ему меж лопаток кладет аккуратно, о себе напоминает: - Ты опять слово не сдержишь, Дима? Снова сердце свое заберешь и ждать заставишь? - Она плачет, с болью смотрит, почти настоящей, а Олег в ужас приходит, он понимает теперь, как чернокнижник здесь оказался. Эта тварь на чувствах чужих, как на гитаре играет, не задумываясь почти, естественно так, будто для этого и рождена была, будто и вправду душа человеческая, а не нечисть поганая. - Я ведь так тебя люблю, я так тебя ждала! Неужели ты за любовь мою не отплатишь, с ним уйдешь!? - Я не уйду, я же тебе обещал, помнишь? Я за все тебе отплачу. - От слов этих так тошно становится, уверенность прошлая развеивается, Олег знает - он силой не вытащит, не сможет над душой так снасильничать, но такая злоба его от слов чудища берет, как за любовь платить можно? Любят же просто так, любовь не требует ничего взамен, а тварь будто чувствует несогласие чужое, вещи страшные, неправильные говорит: - Неужели любовь твоя ничего не стоит, Дима? Почему ты его сюда пустил? Больше меня любишь, выше ставишь, а чем он заслужил? Что такого сделал, чего я не смогла? Я тебя с колен подняла, я сильным сделала, я же лучше! - Дима на нее смотрит со страхом, с болью. Он знает, что задел чувствами непрошенными, он извиниться хочет, убедить, что он для нее одной сердце свое оставил, что он ее любви заслуживает, что никого выше нее никогда не поставит, не предаст, что бы не чувствовал, но Олег говорит и от голоса его дрожь по телу идет: -В любви нет страха. - Дима к нему оборачивается, смотрит тревожно и понять пытается, о чем тот, а Олег ему в глаза решительно смотрит, никаких сомнений не испытывает. - Я не боюсь. За любовь всегда нужно платить, Олег. - Нет. Ты либо любишь, либо нет. Я вот тебя люблю, Дим. И мне не надо, чтобы ты за эту любовь душу сожрать дал. Мне не нужно, чтоб ты сдыхал в муках с петлей на шее, мне нужно чтобы ты живым был и счастливым, а все остальное - хуйня. - Дима смотрит на него с шоком и радостью, а потом на лице его грусть проступает, сожаление, он ведь тоже любит, только что он может, он не свободен, много лет уже другому человеку обещан. Рука холодная, будто в доказательство, ему на плечо ложится, проводит нежно: - Дима мой, мальчик. Я уже говорила тебе: человеческий разум бессилен перед любящим сердцем, а оно для меня бьется, не для тебя. Уходи. - Дима с грустью касания чужие вспоминает, они теплыми были, родными, а ее руки почему-то чужими кажутся, незнакомыми и от этого тоска в груди сильнее разрастается. Олег чужих слов будто не замечает вовсе, он только на Диму смотрит, только с ним разговаривает: - Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует. - Тварь за спиной чужой вздрагивает, кривится как от боли зубной, смотрит с неприязнью, кажется, еще большей, чем до этого была, но не отступает все равно, не верит в победу чужую, а Олег продолжает: - Не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Вот это любовь, Дима, а не насилие и требование уплаты за чувства. Если ты хочешь остаться, прогони меня и я уйду, но если ты хоть на секунду усомнился в ней, если хоть что-то в тебе против этой смерти, я уйду отсюда только с тобой. - Диме от слов его физически больно становится, ему дышать тяжело и хочется подойти ближе, хочется сказать, что да, он согласен, он не хочет здесь умирать, но рука чужая на спину давит, и желание мимолетное исчезает бесследно. Он на Олега смотрит, попрощаться собирается и раны на чужом теле от осколков замечает и вздрагивает. Стекло. Он на зеркало оглядывается, что у раковины висело и на осколки, что в раме остались смотрит, не понимает, как оно разбилось так, чтобы Олега искромсать. И в ужасе замирает. Там, в частицах стекла битого он себя видит, а за спиной не она стоит, не ее ладонь на спине лежит - там чудище безобразное, черное как тьма, что душу его на части рвала и память отбирала. Он на Олега смотрит и слова его при встрече на съемках вспоминает наконец, перед отъездом на испытание, когда он его в первый раз у такси поймал, когда впервые о темной твари, что его душит, заговорил и как встретиться хотел, чтобы обсудить и понимает вдруг - Олег все это время видел, заметил, что что-то не так и за ним пришел, в душу к нему пролез, лишь бы спасти, и от этого сердце в восторге трепещет. Дима ему в глаза заглядывает, в них больше нет обреченности и боли, только уверенность, и Олег уже знает, что сейчас услышит: - Вытаскивай нас отсюда. - С удовольствием.