Семья обетованная

      Вновь перед нами встали вопросы, от которых зависело наше короткое будущее. Идти дальше или нет? Как идти дальше и куда? Я пыталась ответить на эти вопросы, пока собирала вещи.       -Ты перекладываешь эту куртку в третий раз, - пропел Димаш. Он навис надо мной, пока я сидела на полу. Неожиданно его голос вторгся в мои мысли, но не испугал, будто я знала, что он где-то рядом.       -Да, может быть, - ответила я. – Я слышала, Вадим сказал тебе, что я тебе что-то выдам, - парень кивнул, - так знай, кроме рюкзака, наполненного теплыми вещами, ничего не могу тебе предложить.       -У меня уже есть посуда и бутылка, - он потряс баклажкой, мягко улыбаясь.       -И это все, что будет твоего в рюкзаке, - с сожалением сказала я. – Но воду я налью, это важно.       Я затаила дыхание, когда переливала воду. Как же сложно из большого горла бутылки перелить жидкость в маленькое горлышко и не пролить ни капли. Руки дрожали, пришлось сильно напрячься и переливать настолько медленно и аккуратно, насколько это вообще возможно. Димаш стоял рядом, держа свою бутылку, и следил за всем происходящим с любопытством и внимательностью.       -Что делаем? – вклинился Боря. Мои руки повело в сторону от неожиданности, что вода чуть не пролилась мимо, но Димаш вовремя поднял горло бутылки. Рядом оказалась и Диана.       -В смысле, что будем делать? – подхватила она.       Я закрыла бутылку, положила ее обратно в рюкзак с чувством и резко закрыла, будто спрятала там наше бедственное положение. -      Моя очередь нести рюкзак, - сказала я. – А кто-то из вас может нести Колю.       Димаш сразу вызвался исполнить эту важную роль. Мы снарядились и выдвинулись в путь.       Прямая дорога вела нас на юг. Становилось темнее, но не только из того, что близился вечер, сколько из того, что сгущавшиеся тучи вновь чернели, вспучивались так, словно изнутри их тонкую облачную кожу продавливали кулаками. Этим мрачным блюдцем накрывало нас и только светлая его кромка напоминала о том, что предзакатное солнце еще не ушло из этого мира.       В пути нас сопровождало знакомое бескрайнее высохшее поле, в некоторых местах вскопанное безумными смерчами. А провожали нас помятые выставочные центры по продаже автомобилей, своей прозрачностью и непрочностью напоминающие упаковки для коллекционных машинок; стоянки для сельскохозяйственной техники; разрушенный пешеходный мост и множество падающих фонарей. Чем дальше мы продвигались, тем больше становилось деревьев, с правой стороны дороги начался забор, за которым кучно стояли стволы. Можно было бы представить, что летом, под сенью пышных крон кто-то прогуливался, наслаждаясь хорошей погодой и прячась от солнца. Сейчас же множество оголившихся веток уныло приветствовали путников, больше по инерции, чем из радости встречи. Пепел сухих листьев разносило ветром по округе. Однако, в отличие от деревьев в городе, здесь, в лесопарковой зоне сильные растения тянулись высоко к небу, а их мощные стволы еще были наполнены соками и кое-где просматривались островки зелени, такой приятной и успокаивающей. Дорога поднялась вверх и с левой стороны открылась панорама города: вдали виднелись тени осыпающихся многоэтажек, остатки от труб-сигарет и выходящие на передний план руины – крах надежд цивилизованного человечества. Все уходило в безвременье.       Кованый забор огораживал большую территорию. Сквозь деревья проглядывались силуэты каких-то строений. Понять, в каком они состоянии – сложно. Неожиданно в заборе обнаружился пробел, а за ним - тропинка по территории лесной зоны. Горизонтальный рябиновый луч отбрасывал всполохи своего огня на свинцовые тучи. Угрожающе прекрасно.       Чем дальше мы заходили внутрь, тем выше вырастало грейпфрутовое здание, с колоннами, с высокой дверью и мраморной лестницей. В центре высился один металлический купол, а рядом, как два младших брата, стояли еще два поменьше. Они, как римские легионеры, осматривали свои угодья, смотря дальше, чем кто-либо еще в этом мире.       -Это церковь такая? -спросил брат.       -Обсегватогия вообще-то, - заявила Диана тоном, будто это очевидные вещи и стыдно не знать.       -Откуда ж я знал. Сейчас из любого здания могут храм сделать.       -Да, храм науки, - добавила я. На этом и сошлись.       Как только первый шаг на лестницу был сделан, прогремел гром. Долгий, низкий звук, от которого стены пошли ходуном. Из трещин высыпался песок и мелкие куски кирпича. Дрожь в коленях предощущала новый разгул стихии. Нам повезло, что дверь оказалась открытой.       Мы вошли в темное помещение, в нос ударил запах старой лакированной древесины с привкусом железа. Двустворчатая дверь захлопнулась, как только вошли все. На улице снова прогремел гром. Мы как воришки проникли в запрещенное место. Только настоящим расхитителям помогают вспышки молний или лунный свет. У нас же был только маленький фонарик, который совсем не помогал, а только высвечивал в черноте части чего-то неопознанного.       Мы потихоньку двигались вперед и сначала оказались в круглом зале. Он как лабиринт имел несколько развилок, в которые нас направляли толстые колонны. Здесь на постаментах покоились чьи-то бюсты, на стенах висели картины в золоченых рамах. В искаженном луче света лица выглядели пугающе и крайне недружелюбно. Центральная часть здания разделялась на два коридора, но каждый упирался в закрытую дверь. Мы двигались наощупь и, пройдя все вокруг, обнаружили холл, который располагался напротив входа.       Уже по ощущению прохлады и движению воздуха ощущалось большое, пустое пространство. Здесь же были и длинные, узкие окна, высокие потолки. От стен отлетали звуки каждого шага – старые паркетные плиты прогибались под тяжестью посетителей и рассержено ныли. Двигаться пришлось осторожно – повсюду стояли столики, стеллажи, шкафчики. Хлипкие, хрупкие и неустойчивые. Мы приткнулись к дальнему углу, где было свободнее.       Глаза начали привыкать к мраку и стали замечать детали обстановки: рисунки звездного неба, вновь картины ученых мужей, приспособления для измерений, карты и телескопы – от всего веяло скрытностью и недоверием, будто мы не сможем по достоинству оценить то, что делалось в этих стенах десятилетиями. На окнах висели легкие шторы, собранные волнистыми рюшами. А за окнами накаленная атмосфера становилась едко зеленого цвета.       Мрачное зеленое небо - яркий символ неотвратимой, невидимой смерти. От ужаса кровь застыла мгновенно, делая тело марионеткой бессердечной судьбы. Каждый из нас ощущал это. Мы прижимались друг к другу, дрожали и вздрагивали от взрывов. Вместе с нами подрагивали и витрины с металлическими циркулями.       Я закрыла глаза. В любой миг мы можем умереть.       Сделала глубокий вдох. Неизвестно, от чего и когда.       Сжала чью-то ладонь и решила действовать.       -Рюкзаки складываем в угол, достаем приборы. Боря бери горелку, Диана кастрюлю и тушенку, сегодня попробуем овсянку сделать без воды, ее у нас мало. Теплые вещи разложите на полу.       Мой голос, разнесшийся по залу и улетевший в общий холл и дальше по коридорам, сам будто стал громом, на секунду опередив природу. После того, как сотрясение стихло, семейство медленно оживало и осторожно, чтобы не потревожить таинственность этого места, и с опаской, чтобы не стать мишенью для стихии, стали выполнять поручения. Колю мы усадили к стене, он положил свой рюкзак рядом с собой, достал приборы. По бокам мы расстелили куртки вместо подстилок и расселись в круг, слипшись как макаронины. Тоненький свет фонарика немного помог, когда мы пытались включить походную плиту. Кружок синего тепла зажегся и в центре нашего круга образовался свет. Стало немного спокойнее.       Овсянка получилась недоваренная, но вкусная. Сегодня мы вскрыли две банки тушенки, чему радовались, пока ели, ведь так хорошо было ощущать, как теплая пища стремиться в желудок. Мы ополовинили баклажку с водой под аккомпанемент драматичного гула ветра и орган близкой грозы. Думать о таянии запасов не хотелось. Никто не нашел силы, чтобы разговаривать.       Газ пришлось выключить. Взамен маленького кругляша света, мы поставили маленький прямоугольник света и включили мультик. Подошла очередь «Холодного сердца».       Чем дольше шел мультик, тем дальше отходила от нас гроза, ее рык становился тише, заглушаясь детскими песенками.       -Отпустиии и забууудь, - шептала малышка, вторя песне. За ней начали просыпаться и подпевать и остальные. Вадим, Коля, Лейла, которая удивительно не начала петь первая, ведь именно она настояла на этом мультфильме, потому что очень любила любовную линию, Диана, Боря - все подпевали, все громче и громче, пока под самый конец они не начали кричать, надрывая горло. Жаль нельзя докричаться до неба. Фильм закончился, но песня все еще витала в воздухе, поддерживаемая детскими голосами. Дети просили включить эту песню еще раз, и еще раз, и много раз. Когда опасность нависает, когда она бродит вокруг, а ты не знаешь, что будет дальше - возникает чувство куда острее, чем просто тревога. Возможно, люди постарше могут объяснить себе все и снизить это чувство, потерпеть, но дети просто чувствуют и не знают, как преодолеть этот страх. Поэтому делают то, что считают верным. Отвлекаются, чем показывают апокалипсису - сильных духом героев не сломаешь. Они распалялись, вставали, танцевали в свете телефона, бегали, играли в догонялки и все под звуки просьбы отпустить и забыть. Димаш тоже присоединился к общей суматохе, бегал за мелкими с криками "Поймаю". Почти все получили порцию щекоток. Смех тоже был сначала робким, стыдливым, но разжигался, как угли раздуваемые воздухом, превращаясь в неконтролируемый пожар. Веселье задело тумбу, на которой под прозрачным коробом покоилось музейное сокровище. Оно упало вместе со звоном стекла. Боря пожал плечами и сказал:       -Отпусти и забудь, - и вместе с раскатом грома разнесся истерический смех до боли в животе.       -Это не прекратиться, - посетовала я и нечаянно добавила: - А я говорила, что нужно было "Мулан" скачивать.       Лейла резко встала посередине комнаты. Не нужно было света, чтобы увидеть, как она переменилась в лице.       - Тебе никогда ничего не нравится, - жестко сказала она. - Все только о себе думаешь! Я тебя так ненавижу! Командовать только можешь и все?! Хоть раз подумала, а чего хотим мы? Ненавижу!       Финальная точна прозвучала под аккорд грозы, Я в растерянности смотрела на девочку, на то, как ее плечи часто поднимаются, как ноздри раздуваются, но вспоминала ее потерянный взгляд в тот день, когда мы нашли ее сидящей у подъезда, когда вокруг все убегали и спасались от пожаров. Не могу понять, за что.       Я ощутила эту злобу и в себе. Она клокотала на дне сосуда, прорываясь сквозь все нежные чувства.       -Все. Живо. Спать.       -Но Соня, - начал было Вадим, но я перебила:       -Я сказала быстро все спать!       Как же обжигающе холодно прозвучало каждое отдельное слово. Даже уходящая вдаль стихия сконфузилась и обидчиво взорвалась последовательными громовыми вспышками. Лейла хотела еще что-то добавить, но я оказалась быстрее:       -Живо!       Дети улеглись на расстеленные куртки и кофты, боязливо не открывая глаз от пола, и как мышки зарылись в одежду с головой. Природа ушла бушевать дальше, позволяя перенести внимание в мир грез. Сразу послышалось посапывание.       Клокочущие внутри чувства не унимались. Я подоткнула края маленьких одеял, поглаживая кого по спине, кого по плечу. Хотелось прижать всех к себе и уснуть, успокоиться, но жаль, что эмоции сильнее меня.