Семья обетованная

      Я хоть и побывала в аэропорту лишь единожды, все же странно видеть это место таким безжизненным. Сколько здесь было суеты, звуков, движений: машины сновали туда-сюда, автобусы перевозили пассажиров к дальним стоянкам, самолеты важно и не спеша двигались к взлетным полосам, откуда с победным воем взмывали вверх за облака. Сейчас лишь траурный вой, что вылетает ветром из-под крыльев, прорывался через тяжелое молчание, нависшее над этим местом.       Мы прошли по раскаленному асфальту в пышущий жаром аэровокзал. Произведение современной архитектуры, гармоничный сплав стекла, бетона и металла, он отбрасывал блики солнца и отдавал в воздух тепло, искажающее видимое пространство. Автоматические двери первого этажа не думали отзываться на приход гостей. На месте аэропорта вдруг оказался замок-крепость, неприступный, темный, мрачный, затаившийся в глуши. Живет ли внутри хмурых хозяин, который ест непрошеных гостей? Мы прошли к следующим воротам, рядом с которыми стоял автобус. Двери внутрь автобуса и внутрь здания была распахнуты. Маняще дружелюбно. Как ловушка.       Мы попали в темное помещение, больше напоминающее подвал, чем первый этаж. Глаз не сразу смог привыкнуть к отсутствию яркого света, поэтому пришлось ненадолго довериться инстинкту. Через секунду стали различимы холодные скамейки, выстроенные в ряд, стойки проверки документов, висящие на стенах телевизоры. Запах протухшей еды и мусора мог бы привлечь мух, если бы они выжили этим убивающим летом. Узкое помещение с низким потолком давило на нервы. К тому же здесь отсутствовал воздух. Благо наверх, в большой зал выводила лестница.       Когда мы поднялись, перед нами раскинулся огромный холл. Через стеклянный потолок внутрь заливался раскаленный свет, покрывая магмой этажи в зоне ожидания. Вывески магазинов и ресторанов казались выцветшими, словно их не обновляли много-много лет. На первых взгляд, здесь не было ни души. Наши шаги отзывались оглушительным эхо в пустующем зале. Для полноты картины не хватало паутины, свисающей с балконов.       Внушительность зала никак не помогала дышать: кондиционеры перестали нагнетать воздух, а тот, что был здесь, уже давно был съеден жарой. Кроме того тяжелый, кисло-горький запах, от которого было не скрыться, щекотал ноздри. Дыхание через рот помогало на короткое время. Самочувствие портилось и-за поселившегося во рту вкуса протухшего мяса. К горлу подступала тошнота.       Для начала стоило осмотреться. Мы поднялись на широкую овальную площадку, где стояли маленькие магазинчики с сувенирами и майками. Рядом была кафешка с зоной для столиков, автоматы с монетами, снеками и напитками, магазин футбольной атрибутики и столик с ювелирными украшениями. Витрины потускнели. Живые растения, что украшали буфет, пожелтели и высохли до смерти. Мы поднялись на второй этаж и стали прохаживаться по круглым холлам и переходам, где нас поджидал устрашающий сюрприз.       По всему аэровокзалу были расставлены трехместные скамейки впритык к стенам. И на них кто-то сидел. Сперва нас охватил шок, мы с опаской, медленно осматривались, ловя взгляды друг друга. Наша группа, как осторожное животное, приняла боевую стойку, собравшись вместе, и выжидающе замерла. Оказалось, что все это время в замершем этом замершем маленьком городе были люди. Обездвиженные и безразличные. Несколько десятков. Они сделались частью обстановки. Частью организма, умирающего в ожидании.       Мы собрались с духом и двинулись дальше. Хотелось быстрее найти уголок, где можно притаиться на время, чтобы отдохнуть. Мы прошли полукруглый зал и вышли в коридор, в котором длинной шеренгой выстроились скамейки с сидящими на них людьми. Кто-то медленно поднимал голову. Пришлось прижаться к противоположной стене. Серые лица друг за другом поднимались вверх и разворачивались на нас. Человек девять, сидящих в отдалении друг от друга, пробуждались от сна наяву. Их безжизненные глаза невидяще смотрели на нас, будто статуи среагировали на движение. Мы шли дальше и их головы поворачивались за нами.       Тяжелые взгляды упирались в спину, пока мы не зашли за угол. Только мы скрылись из поля зрения, головы живых бюстов неспешно вернулись в изначальное положение. Шуршание одежды замолкло.       Мы старались везти себя тихо, но эхо следовало за нами по пятам, выдавая позиции. Из фойе в виде пончика со стеклянной крышей можно было рассмотреть зону ожидания. Тут и там были видны ранее не заметные группки обездвиженных людей.       Общее настроение этого места угнетало. Как только мы нашли свой уголок, мы тоже притихли, стараясь слиться со стеной. Этот ждущий режим будто автоматически переключает тебя, как свое новое устройство. Кажется, что только объявление по громкой связи о начале посадки на заветный самолет может вернуть людям способность жить. Святое и слепое неведение в сочетании с наивной верой в чудо. Отсутствующие лица не выражали счастья, но показывали смиренное терпение. Здесь все остановилось и мне казалось это неправильным. Пробираясь через ауру безвременья, я запуталась в собственных мыслях. Может, стоило тоже подождать? Найти безопасное место и держаться его, не уходить. Остаться.       Видимо слипшись в единый организм, вся семья испытывала одно чувство.       -Давненько мы с другими людьми не были так близко, - заметил Боря, стараясь говорить не очень громко.       -Да, очень непьевычно. Я помню людей только убегающими, кьичащими, а тут как-то… спокойно. И довольно многолюдно, - поддержала Диана.       -Есть чувство, что мы просто ждем вылета, - поделился Коля. Вадим согласно закивал головой.       В итоге нас потянуло в отдельный зал. Высокие панорамные окна выходили на парковку, где стояло множество брошенных машин, модный серый дизайн, огромные, оформленные под мрамор кадки с пожухшими фикусами. В лучах предзакатного солнца мучительно медленно плыла пыль. Мы расположились на кожаных диванах ближе к выходу. На всякий случай.       Вместе с нами в этом зале было несколько человек. На низком, широком подоконнике полулежали трое парней лет семнадцати в одинаковой темно-синей форме с белыми лампасами на спортивных штанах. Рядом с ними, на полу в соседстве с одинаковыми рюкзаками расположилась девушка в такой же форме. Ее шоколадные волосы были растрепаны, нелепым комком висел под затылком пучок, обтянутый черной сеткой. В отдалении от них сидели двое мужчин в костюмах. Один мужчина лет сорока сидел на кресле, расположив руки на подлокотниках. От того, что он низко и сгорблено сидел, его плечи поднялись высоко, пряча шею. У прикрытых глаз подергивались длинные ресницы. Сухое, высушенное лицо стекало вниз к груди. Второй мужчина сидел на голом полу, спиной прижавшись к креслу. Что-то подсказывало, что это совсем разные люди, возможно, даже незнакомые, но внешне они были близнецами. На дальних рядах сидели девушка в огромной футболке, в кепке и очках; седовласый мужчина в клетчатой рубашке и широких брюках с крупными карманами; молодой человек старше спортсменов в белой футболке и джинсовых шортах, который держал желтую кожаную сумку на коленях, шлепки черной кожи подергивались от нетерпения. В самом дальнем углу спали неопознанные люди, накрытые с головой куртками. Близко к нам, в том же отсеке, отгораживающем зону ресторана от остального зала, сидела женщина с ребенком. Мальчик чуть младшей нашей Эли, лежал на коленях у мамы. Сама мама выглядела измученной: плечи низко упали, руки висели безвольно, ноги разъезжались в разные стороны, а лицо вызывало особую тревогу, потому что открытые глаза не моргали совсем, будто застывшая маска, оно теряло краски и упругость на глазах.       В этом зале на нас не обратили никакого внимания. Гармонию этого места сложно нарушить чем-либо, все слишком быстро возвращалось в свою колею.       -Когда шли по коридору, будто в школу попала, смотрели как на белую ворону, - поделилась Лейла.       -Тебе, наверное, привычно внимание людей, - сказал Боря, обращаясь к Димашу.       Парень оторвался от вида из окна и посмотрел на брата так, словно он не понял вопроса, но после выражение его лица смягчилось и он со смущенной улыбкой проговорил:       -Нет, я думаю, что такое не станет для меня привычным.       Боря по-братски ударил его, сказав, чтобы большая звезда не скромничала. Ребята еще некоторое время обсуждали популярность, Лейла интересовалась этой темой больше всех, а потом их разговор ушел в другие степи. Ребята говорили тихо, и с каждой секундой отдалялись от меня.       Я не могла смотреть куда-то еще. Женщина с ребенком захватили все мое внимание, сердце больно сжималось. Я хорошо знаю свою тревогу, но сейчас она появилась в новом обличии – смутном недобром предчувствии.       Разбросанные по полу скомканные бутылки питьевой воды ловили своими искаженными линиями свет и отражали в камне иллюзию волн с голубым оттенком. Мальчик, что бездвижно лежал на ногах мамы, начал с них сползать. Хорошо, что Димаш увидел это и как молния проявился рядом, чтобы поймать ребенка. Я подбежала к маме.       -Девушка, - я стала звать ее, трясти за руки. Мальчик продолжал спать, но был горячий и еле смог разлепить глаза. Сама женщина не реагировала ни на что. – С вами все хорошо?       Я потормошила сильнее. Ее кожа тоже горела огнем и побледнела, дыхание участилось. Через несколько секунд она открыла глаза, посмотрела сквозь меня и сказала сухим голосом:       -Скоро наш самолет улетает. Мы ненадолго. Простите.       Она снова закрыла глаза и обмякла.       -Похоже на обезвоживание, - сказала я. Пришлось достать свою бутылку воды.       -Что ты хочешь сделать? – спросил Боря, быстро подключившись к шумихе. Дети с беспокойством смотрели на нас.       А что еще можно сделать, кроме того, чтобы поделиться с выжженным телом живительной силой. Через некоторое время на ее лице появился легкий румянец.       Диана ошиблась, сказав, что безумие закончилось. Я смотрела на свою почти опустошенную бутылку и чувствовала с ней близкое родство.       Эля как маленький мишка подошла ко мне, пока я держала незнакомку в руках. Она тащила бутылку за горлышко, как всегда таскала куклу.       -Время пить, - сказала она и от ее звонкого смеха затряслись стекла. Она отдала бутылку Димашу.       -А как же твоя кружка? – спросил парень.       -Мальчик попьет и так, - важно заявила малышка и убежала за своей куклой.       Незнакомка потихоньку оживала. Она смогла открыть глаза полностью, но сознание оставалось оглушенным. Мальчик, выпив воды, проснулся и вернулся в любящие руки. Они не могли понять, что произошло, поэтому мы просто решили отойти, чтобы не мешать. Может я погубила свой дальнейший путь или даже себя, но видеть расцветающие лица людей приятно.       Дети достали свои бутылки и встали в ряд, как маленький спасательный отряд.       -Вам не нужно делать также, - попыталась сказать я, но Вадим посмотрел на всех, Боря одобрительно ему кивнул и он сказал:       -Другим тоже нужно!       И ребята разбрелись по всему залу. Лейла стояла в нерешительности, прижимая бутылку к телу. Я увидела, как к ней подошел Димаш и что-то спросил. Она смущено показала головой в сторону спортивной команды. Тогда парень просто подтолкнул ее вперед.       Ребята подходили к умирающим от жажды людям и предлагали выпить заветный ежедневный стакан. Как много может сделать один глоток оживляющей воды, как много может сделать один шаг навстречу. Когда каждый наступающий момент может стать последним, ты задумываешься над тем, а что если он действительно последний и придется уйти прямо сейчас. Буду ли я сожалеть о том, что сделала в минувшую секунду? Я сожалела бы о прошлом, что несу с собой, но сейчас, смотря на свою семью помогающую другим, я не боялась умереть.       Димаш остался стоять. Как и я, он был заворожен самоотверженным и безумным поступком. В его глазах отразилось удивление в союзе с благодарностью. Вся его фигура лучилась ярким светом. Это напомнило о том, как он стоял на сцене, исполняя проникновенную песню про мир и сострадание. Тогда он верил в то, о чем пел. И сейчас эта вера к нему возвращалась.       Он чуть было не поймал мой любующийся взгляд. Пришлось сделать вид, что я что-то ищу. Парень тем временем, посмотрев на меня, открыл баклажку и пошел вперед к людям. Я не смогла удержаться и посмотрела ему вслед. Уверенный шаг, расправленные плечи, широкая спина. Он показался мне непрошибаемой горой. И пусть волны бушуют вокруг, их участь - разбиваться об острые скалы.       Почувствовалось общее оживление. В зал наполнился звуками, движениями воздуха, энергией. Из забытья выныривали сонные сознания. Мужчины начали перешептываться между собой. Пересохшее горло не давало им говорить громче, ведь слова сразу срывались на хрип. Женщина начала играть с ребенком, молодой человек заговорил с девушкой, старичок подошел к окну и всматривался вдаль. Но кое-где ничего не поменялось совсем.       -Соня, можно тебя? – спросил Боря и отвел меня в сторону. – Вон там, - он указал на тот самый угол, - кажется, там мертвые пассажиры.       Я подозревала, что без этого не обошлось.       -Что будем делать? – поинтересовался брат. – Соберем людей и похороним где-нибудь за территорией?       -Ты хочешь всех похоронить? – спросила я, обводя головой весь вокзал.       -Хотя бы тех, что здесь. Так будет правильно, - закончил он. Я не могла не согласиться.       Пришлось нарушить покой уснувших от смертельного ожидания. Запах уже не чувствовался благодаря гомеопатической дозе, распыленной в воздухе, а вот прикосновения к фиолетовой, липко-холодной коже вызывали неконтролируемое чувство брезгливости.       Группа рабочих составилась из меня, Бори, Димаша, молодого человека в джинсах и одного бизнесмена в костюме. Диану оставили наблюдать за детьми.       До самых сумерек мы придавали земле незнакомых людей. Никакой печали, никакой грусти, крупица зависти – рецепт вечернего блюда. Смерть становилась нашим близким другом.       Мы вернулись измотанными. Свет ушедшего солнца еще плыл по небу, забираясь в наш зал ожидания, где теплилась скромная жизнь. Дети играли с Дианой в игры, присоединился и здешний мальчик с мамой. Только Коля сидел понурый и Лейла в отдалении общалась со спортсменами. Она неловко улыбалась, вся выворачивалась от смущения, но пыталась держаться, улыбалась и смеялась, когда все смеялись. Даже пыталась что-то рассказывать. Ребята старались насытиться общением, которого им не хватало, они шутили, толкались, и чем дольше они были вместе, тем громче становились, вспоминая раскованность и буйство.       Когда ночь входила в свои права, молодежь куда-то засобиралась: они вставали с насиженных жердочек и расправляли крылья. Лейла подбежала к нам.       -Соня, я с ребятами пойду погуляю, - сказала она и просияла яркой улыбкой.       Как бы хотелось, чтобы она была такой постоянно. Светлой, мягкой, окрыленной. Без той грязи, что на нее когда-то налепили, чтобы прибить к земле, испортить и унизить. Как же она прекрасна без роли колючки, без давления внутренних демонов.       -Не поздно ли, - заметила я. – А с кем пойдешь?       Простое любопытство вызвало негодование в подростке, словно я задела чувствительное место. Лейла вся затряслась, топнула ногой и нарочито громко закричала:       -Ты мне не мать, чтобы запрещать веселиться!       Багровое лицо сочилось неестественной злостью, сжатые кулаки побелели.       -Да, - спокойно согласилась я, - я тебе не мать. Иди, если хочешь.       На секунду Лейла опешила, испугалась, но потом резко развернулась на пятке и как кошка, ушла гулять сама по себе, оставив меня думать о том, как безразлично прозвучали мои слова, каким поломанным от холода голосом они упали мне под ноги.