Stockholm Syndrome

В голове монотонно звенела оборванная струна. Ран с трудом разлепил ресницы и всмотрелся в темноту: сверху, из мансардного окна, занавешенного плотной шторой, пробивались тонкие острые лучики солнца. Вокруг проступали очертания полупустой чердачной комнаты; скошенный потолок, невысокие стены. Напротив стояли книжные стеллажи, заваленные какими-то фолиантами, свитками, старыми лампами, коробками и шкатулками разной величины. Ран пошевелился, но тело ответило резкой болью в мышцах и в голове. Он застонал, но услышал жалобный звериный скулеж, и осознал, что обратился в лису. Сквозь застилающие мозг волны мигрени он посмотрел вниз и увидел собственные черные лапы, скованные кандалами с китайскими иероглифами. Шерсть под ними была сожжена, а тонкую кожу в этих местах саднило. Он осмотрелся по сторонам и понял, что заперт в клетке. «Золото, — резко пронеслась в голове ужасающая догадка. — Оно все из золота». «Желтый — цвет королей и богов, — однажды сказал ему Ен, когда Ран попытался выбрать желтую ткань для своего ханбока в лавке торговца в Кенсоне. — Даже я его не ношу, хоть я и дух горы Пэктудэган, а тебе тем более это не позволено. И золото тебе тоже нельзя! — он больно ударил его по ладони, когда маленький Ран протянул руку к голубой ткани с вышитыми на ней птицами. Ли Ен наклонился и шепнул ему на ухо: — Золото принадлежит богам, а кумихо — не божьи создания. Тронешь — обожжешься. Проверь». Любая нечисть, в том числе и оборотни, ненавидели золото. Чем чище оно было, тем больше приносило вреда. Оно обжигало, а цепи и клетки, сделанные из него, невозможно было сломать. Он приподнялся, но голова в ответ взорвалась нестерпимой болью, и он свалился обратно, жалобно поскуливая. Осознание собственной беспомощности парализовало его. Он лежал на стальном полу клетки и вслушивался в тишину, пытаясь заставить себя думать о том, как выбраться из этого незавидного положения. Но все судорожные панические мысли мелькали одна за другой, не оставляя после себя ничего, кроме звука порванной струны. Пролежав так довольно долго, он все-таки поднялся на все четыре лапы, обнюхал углы клетки и добрался до замка. На нем остался чей-то запах, но не тот, который Ран услышал тогда в машине. Он отошел, насколько позволяла клетка, и с размаху ударил боком по замку; запахло паленым, кожу в месте соприкосновения с прутьями обожгло. Он зашипел, и бросился на замок снова, снова и снова, пока вдруг его не прошибло ударом тока, вместе с которым завопила пронзительно громкая сирена. Оглушенный Ран свалился по центру клетки, тяжело дыша. Шерсть на нем тлела, издавая невыносимую вонь, и все болело: голова, мышцы, кожа. Спустя пару минут завываний сирены дверь в кабинет открылась и зажегся свет. Некто щелкнул по тумблеру на стене и сирена заткнулась. Ран открыл глаза. За прутьями клетки он разглядел чьи-то пижамные штаны и синие шелковые тапочки с золотыми узорами. Вдруг рядом с ними мелькнули четыре лапы и к Рану в клетку сунулся любопытный нос чернобурой лисицы с голубыми глазами. Но задев прутья, она тоже обожглась, взвизгнула и спряталась за чужими ногами. — Проснулся? — поинтересовался голос сверху. — Ну вот, весь обгорел, ай-яй-яй. Ну, ничего, на тебе быстро заживет, да? Человек присел на корточки и Ран увидел его лицо. Ему показалось, что он уже видел его где-то, но осознание не приходило. Мозг подкидывал ему разных людей, и разгадка, казалось, была близко, но поймать ее за хвост никак не удавалось. — Многовато тебе Ман Хо транквилизатора вколол, — сказал мужчина. — Доза была рассчитана на льва, и он ее всю тебе вмазал. Но кто же знал, сколько тебе нужно? Так что уж прости, дружочек, за эти неудобства. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли побольше мяса и воды. Ран ощерился, зарычал. Какое к черту мясо, какая вода? Он бы сожрал лицо этому ублюдку, если бы мог, вот от этого он бы на самом деле не отказался. — Ну-ну, — успокаивающе пробормотал мужчина. — Не надо злиться. Это все равно бесполезно, только нервы себе попортишь. Нам надо найти общий язык, малыш. Чем раньше ты позволишь мне трепать тебя за подбородок, тем раньше я выпущу тебя погулять. Прямо как ее. Лисица угодливо ткнулась ему в колено, и он широким жестом огладил ее вдоль хребта и по пушистому хвосту. — Хорошая девочка, — пробормотал он. — Иди, погуляй. Она добежала до порога, оглянулась на Рана и помедлила. Хозяин поднялся, цыкнул на нее, прогоняя, и закрыл за ней дверь на ключ. Он повернулся и увидел, что Ран смотрит в сторону двери и посчитал это интересом к ушедшей лисице. — Она? — спросил он, кивнув на дверь. — Да, она просто оборотень, — подтвердил он его догадку. — Не то, что ты. Купил ее в зоопарке во Владивостоке за три тысячи рублей и бутылку водки. Дешевка… Человечьих повадок ноль, разговаривает еле-еле. Дикая, но что-то в ней есть. Не получив от Рана никакого ответа, ведь в лисьем облике он говорить не мог, он подошел ближе, взял стул, стоявший у стены, сел, закинул ногу на ногу и продолжил: — Но ты — совсем другое дело. Такой беспорядок навел в доме депутата Ко. Я даже сначала не поверил, что и вправду вижу кумихо собственной персоной. Последним, кто в моей семье поймал настоящую девятихвостую лису, был мой дед, это было лет… сорок назад. Он мне передал эту замечательную вещицу. Он вытащил из кармана халата золотую брошь-иглу, которую венчал прозрачный голубой топаз неправильной формы. Как только он поднес брошь к клетке, внутри топаза стал медленно проявляться и клубиться черный дым. — Я долго думал, что в ней не было никакого толка. Но тем вечером она почернела сразу, как в зале появился ты. Ран, наконец, вспомнил его лицо. Этот мужчина тогда задержался в комнате, он стоял у окна, и на него Ран шутливо шикнул, прежде чем сбежать с Су Елем. — Я присмотрелся к тебе тогда. Парень в убогой одежде посреди богачей в смокингах; невозможно было отвести от тебя взгляд. Я был уверен, что ты просто его очередное развлечение на ночь, но потом он сказал, что всем тебе обязан… И не думай, что я не заметил, как ты щелкал пальцами. Все сходилось, но я все равно никак не мог поверить в это. Я немного последил за тобой все эти дни, и даже почти успел убедить себя, что камень ошибся… может, отреагировал не на тебя или вообще сломался, но вчера я заметил тебя на парковке, когда уезжал со встречи с Рю Су Елем, и увидел, как ты меняешь обличье. Невероятно. Чистая магия на фоне каменных джунглей! Не получив в очередной раз никакой реакции, он добавил: — Ах, да, я не представился. Комиссар полиции Ян Ен Хун. Охотник на оборотней в двенадцатом поколении. Ран снова ощерился, бросился вперед и вгрызся в прутья клетки. Ен Хун смотрел на это презрительно и безучастно. Когда пораненная пасть начала ныть совсем нестерпимо, Ран отступил. — Жалко на тебя смотреть, — сказал он. — Такое великолепное создание! Я бы хотел тебя освободить, но я ведь не идиот: ты перегрызешь мне глотку раньше, чем я успею слово сказать. Несколько минут он сидел в тишине, потирая кончиком пальца губы, и пустым взглядом смотрел на переливающуюся в лучах лампы клетку с Ли Раном в ней. — Ты, наверное, думаешь, что я запер тебя, потому что хочу загадать желание, как и все остальные. Он вздохнул, встал со стула и снова сел на корточки возле клетки. Ран вгляделся в его лицо: ему было уже ближе к пятидесяти, он был старше Су Еля. Высокий морщинистый лоб, темные глаза. Сошел бы за профессора в университете, но никак не за полицейского: у них обычно более тупые лица. — Это не так. Я знаю все о таких, как ты. Ничего хорошего вы не несете людям, только хаос, боль и страдания. Ты выполняешь желания, но берешь за это непомерную цену. Я бы убил тебя, но у нас украли карающий меч много веков назад, так что все, что мне теперь остается — содержать тебя в этой клетке до твоей смерти. Или до тех пор, пока я не пойму, что ты покорился мне. Что-то мне подсказывает, что последнее не случится, хотя я тебе обещаю, что не буду терять надежды до конца дней своих. У всех нас есть свое предназначение, да? Свой крест. Ты, видимо, мой. Если я могу что-то сделать, чтобы остановить весь тот беспорядок, который ты привносишь в общество, то просто содержать тебя в клетке столько, сколько я смогу — небольшая цена. Но все же, подумай. Если ты хочешь жить свободно, помогай мне. Делай то, что я хочу и прошу, а просить я буду немного. Просто чтобы ты жил со мной человеком, не исполнял человеческие желания, никого не убивал и не вмешивался в политику. Такие мои условия. Ран демонстративно повернулся к нему спиной, лег и зарычал. Ян поднялся, несколько секунд простоял над ним в молчании, затем резко повернулся на пятках и вышел. Ран вскочил и принялся наматывать круги по клетке. Он не может разговаривать с комиссаром, и значит, не может зачаровать. Кто-нибудь будет приносить ему еду и можно будет цапнуть его за руку и сбежать, но чертовы кандалы мешают ему обратиться… Он ткнулся в них носом, попробовал стащить их зубами, но все было бесполезно: они тоже жглись, но к тому же сидели на лапах так тесно, что избавиться от них не было никакой возможности. Если, конечно, не пытаться отгрызть себе лапы. Но к такому варианту Ран не был готов: он был почти уверен, что они не отрастут обратно. Вскоре в комнату вошла женщина с небольшим жестяным тазиком с мясом и плошкой воды. Она закрыла за собой дверь, обернулась, увидела Рана и вскрикнула. Таз упал и пара кусков мяса шлепнулась на пол, а вода разлилась. Она убежала, и спустя пару минут вернулась вместе с Ен Хуном. — Девять хвостов, да, аджумма, — раздраженно сказал он. — Генетическая мутация. Ничего страшного, просто кормите его так же, как девчонку, он ничего не сделает. Клетку вы открыть не сможете, так что кормите через прутья. — А воду как же? — Ах, черт, — вспомнил Ян. — Ну, купите ему поилку как у хомяков, с трубкой. Посмотрим, как пойдет. — А убирать? — еще более растерянно спросила она. — Боже, — он раздраженно закатил глаза. — Там есть отсек. А под клеткой поддон. Он дикий, но не тупой. Справится. Он прошептал что-то ей на ухо, поглядывая на Рана. — Да вы что, разве так можно? — ахнула она. — Зовите Ман Хо, он вам поможет. Главное, ни в коем случае не открывайте клетку. Когда он снова ушел, аджумма осторожно просунула ему куски мяса через прутья. Он не хотел есть, а от вида кроваво-красного мяса с прожилками его и вовсе затошнило. Он кивнул на плошку с водой, и она вроде как поняла, принесла еще воды, плеснула в тарелку и поставила рядом с клеткой, совсем близко к прутьям. Но для Рана это было бесполезно, так что он посмотрел на нее измученно, высунув язык и тяжело дыша, а затем отвернулся и лег, положив голову на лапы. — Бедная скотинка, — жалобно воскликнула она. — Ну не переживай, я тебе принесу поилочку-то. Она действительно вернулась через пару часов с большой бутылкой, к которой была прикручена трубка с шариком. Пока она приматывала проволокой бутылку к клетке, он терпеливо ждал и смотрел на нее. Ей это нравилось. — До чего же ты симпатичный, — сказала она между делом. — Прямо-таки красавчик. Даром что мутант. И умные такие глазки, сил нет. Надеюсь только, что ты не бешеный. Но вроде слюна-то не течет, да? «Заткнись и примотай уже эту чертову бутылку», — подумал Ран. Пить было неудобно, но он быстро приноровился. Нужно было нажать носом на шарик, сдвинуть его внутрь, и тогда вода лилась тонкой струйкой и он торопливо слизывал ее. — А мясо-то не съел, — всплеснула руками она. — Испортится же. Он попил еще воды и затем вытолкнул ей куски мяса обратно через прутья. Она посмотрела на него, прищурившись. — Ну, может, жареное принести, что ли? — с сомнением спросила она. — Хотя нет, печеночки? Печеночки хочешь? Девочке нравится, и тебе, может, понравится? Он помотал головой из стороны в сторону. — Жареное, что ли? Ран кивнул. — Ну ты даешь, — фыркнула аджумма. — А коньки-то не отбросишь от жареного мяса? Нет уж, где это видано, чтобы животных жареным мясом кормили? Да и чего я вообще — ты же не понимаешь ни бельмеса. Цирковой, что ли? Башкой махать научили и все. Печеночки принесу. Печеночки ему тоже не хотелось, но с теткой можно было договориться, и это радовало. Когда она ушла, он снова попил воды и лег. Вскоре и вода, и вся вчерашняя съеденная им еда дали о себе знать. Он уже и думать забыл об этой вечной проблеме оборотней: обычно желудок у твоей животной версии намного меньше, чем у человеческой, и вся съеденная тобой еда оказывается в этом маленьком, неподготовленном к этому организме. И если обращаться в животное больше, чем на пару часов, то это тело начинает бунтовать. Ран заметался по клетке, выискивая чертов отсек. Он действительно был — металлический лючок, который нужно было сдвинуть лапой в сторону за небольшую торчащую ручку. Все это было невероятно унизительно. И вода, и мясо, и этот дурацкий туалет, и то, что его удалось сюда засунуть благодаря каким-то транквилизаторам, которым накачивают животных. Но хуже всего было то, что его план с побегом был бесповоротно разрушен. Можно было надеяться на глупость аджуммы, на ее доброту и сердобольность, но Ран не любил надеяться, он предпочитал планировать и выжидать. Еще была та девчонка, лисица. Но судя по тому, как она ластилась к хозяину, помощи от нее ждать не стоило. До конца дня он пролежал, наблюдая за тем, как очертания солнечного прямоугольника от мансардного окна скользят по полу: час за часом, слева направо. Вечером снова пришел хозяин. Он сел на корточки и поставил на пол плошку с кусками печени. — Я сказал аджумме Ким, чтобы не говорила с тобой, — сказал он. — И чтобы не думала, что ты что-то понимаешь. Не нужно тебе с ней общаться. Это упрощает задачу. Он засунул кусок мяса между прутьев, и Ран попытался укусить его за пальцы. — Ну, тогда останешься без еды, — раздраженно рявкнул Ян. — Так это и работает! Будешь кидаться, останешься без воды! Продолжишь кидаться — будешь сидеть в подвале без окон, еды и воды. И так, пока до тебя не дойдет! Так это работает! И он хлопнул дверью, продолжая бормотать «так это и работает». Вместе с его уходом погас и свет в комнате. Ран ткнулся мордой в пол клетки и пролежал в молчании несколько минут. А потом не выдержал и заскулил, громко, отрывисто и тяжело. Он ненавидел свой лисий голос: слишком тонкий, звонкий, раздражающий. Но он выл, скулил, слушал все это со стороны и ненавидел себя, все вокруг, все это, Су Еля, Ли Ена, свою покореженную судьбу. Ночь впереди казалась бесконечной, а череда последующих в заточении дней — бессмысленной вечностью, полной унижений. Никто никогда больше не увидит в нем человека. Будут пичкать мясом, поить только водой. И никто не заговорит с ним о смерти. И о жизни. Ни о чем. Только этот проклятый комиссар, которому хотелось отгрызть все конечности одну за другой, упиваясь его болью. Он вспомнил, как Су Ель вчера просил исчезнуть из его жизни. Что ж, это его желание он выполнил на отлично. Ран теперь больше никогда не побеспокоит его своими выходками. Никогда не ткнется лицом в его ладонь. Не поцелует его. И не спросит «что делаешь». А Ли Ен тем более о нем никогда не вспомнит. Может, и вспомнит, но будет поздно. У Рана в запасе осталось лет пятнадцать, не больше. Для Ена этот срок промелькнет, как день, он даже не успеет заметить. Почувствует ли он что-то, когда Ли Рана не станет? Или просто случайно узнает когда-нибудь? Или подумает, что он, Ран, просто пропал и никогда ни о чем не догадается? Сукин сын. Все они. Все они сукины дети, он бы порвал их всех на части, и трусливого Су Еля, и равнодушного, вечно страдающего Ли Ена, и комиссара с комплексом бога — он бы всех уничтожил, господи, как хотелось… как хотелось просто выбраться отсюда и жить как прежде… Он еще раз понюхал кусочек просунутой комиссаром печенки, слизнул ее языком и прожевал. Нет уж, сдаваться так просто он не собирался. Пятнадцать лет — отличный срок, вполне можно успеть стать самым лучшим, самым преданным мальчиком для комиссара Яна. Главное быть убедительным. Нужно продержать обиженный вид еще пару недель, а потом как ни в чем не бывало радостно прыгнуть Яну на руки, лизнуть его в нос. И отгрызть ему лицо.