Та самая метка

      Последствия — это тени действий, неотступные и терпеливые. Они всегда остаются позади, готовясь проявить себя в момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Они не кричат и не спешат, словно понимая, что сила их не в скорости, а в уверенности, с которой они идут следом. Независимо от того, сколько пройдет времени или насколько далеко ты уйдешь, они все равно настигнут.       Можно представить их как холодный ветер, который со временем проникает под одежду, постепенно лишая тепла, пока не останется лишь дрожь, тревога, чувство неизбежности. Но последствия не только пугают — они напоминают, что каждое наше движение имеет вес. Иногда этот вес легкий, как пушинка, но бывает, что он становится неподъемным грузом, как камень, способный утянуть в глубины.       Есть моменты, когда хочется вернуться назад, исправить ошибку, стереть сказанное слово или поступок. Но последствия не допускают сделки. Их дань — это воспоминания и терзания, заставляющие задуматься о каждом следующем шаге, они — как неуловимые судьи, приговор которых ты услышишь лишь тогда, когда его уже невозможно оспорить. Это словно жизнь говорит тебе:       «Помни, все, что ты делаешь, будет возвращено тебе».       Юнги помнит все. Каждое лицо, взгляд, каждую деталь, будто даже самые незначительные из них впечатывались в память, словно татуировки. Процесс осознания этого болезненный и медленный. Он приходит, как вечерняя прохлада, что сначала ласкает кожу, а затем пробирает до костей, заставляя почувствовать вес всех этих лет, всей этой боли.       Понимание выстраивается по кусочкам, словно кто-то берет серые камни и выкладывает из них стену: холодную, неподъемную, становящуюся непреодолимой границей между ним и спокойствием. Он не просто помнит, он чувствует это каждый день, как безмолвное эхо, которое напоминает: от прошлого не спрячешься.       Каждое действие, каждое принуждение и каждое молчание в моменты, когда нужно было закричать — все это складывается в эту стену. Она стоит, окружая его. В моменты слабости Юнги ощущает себя как узник этой тюрьмы, пленник собственных воспоминаний и последствий.       Но, несмотря на это, он продолжает жить. Каждый день просыпается и старается двигаться вперед. Ему кажется, что стоит только приостановиться, и стены подступят еще ближе, превратятся в тиски, от которых не убежать. С помощью Чимина он двигается дальше. С их длинными диалогами, через злость, боль и слезы, они пришли тогда к единственному верному решению. Все так и было до момента, пока из жизни не забрали самое ценное — сына.       — Если с ним что-то случится, если хоть одна пылинка упадет с его плеча, я затоплю кровью этот город.       — И? — Чимин сидит рядом. Сидит на пассажирском сиденье и всматривается в лицо мужа, покрытое красными пятнами, с опухшими глазами. — Это вернет его?       Машина медленно продвигается по ночной дороге, только свет фар разрезает тьму. Чимин сидит, напряженно глядя в окно, как будто за его стеклом может вдруг появиться подсказка, разгадка, любые ответы на их отчаянные вопросы.       Юнги, напротив, ведет с непроницаемым лицом, руки крепко сжимают руль, хотя в обычное время он спокойно держит управление одной рукой. Тишина, которая висит между ними, напрягает до предела, и когда он начинает говорить, в голосе совершенно нет спокойствия.       — А что ты, черт возьми, предлагаешь делать?! — голос срывается на крик, и он снова смотрит в сторону, чувствуя, как внутри его раздирает тревога. — Десять часов поисков впустую! Нашего ребенка нет! Тэхена нет! А ты спокойно сидишь! Я чего-то не знаю?! Или они тебя там обучили, как забивать на семью?!       Чимин молчит, не в силах больше продолжать. Он резко отворачивается в сторону окна и стискивает кулаки. Плакать он не может, как бы не хотел дать волю слезам. Сдержанность стала чем-то большим, чем просто способом держать себя в руках. Она стала его якорем, единственной нитью, удерживающей в этом хаосе. Чувство, будто от его слабости зависит жизнь сына, прочно вросло в его сознание.       — Что сказала охрана? Ты нашел начальника?       Юнги только кивает в ответ.       — Чонгук нашел, — наконец говорит он, голос его звучит будто через силу.       — И что?       — Ничего, — он прерывается, сжав зубы, и выдыхает с горьким разочарованием. — Сложно говорить с пулей во лбу.       Чимин хмыкает, не дождавшись ответа.       — Опередили, значит.       — Чон вызвал группу криминалистов. Те изучили пулю, — альфа говорит отрывисто, словно боится, что если замолчит, не сможет продолжить. — Стреляли из Ruger LCR. А это значит лишь одно…       Чимин недолго молчит, затем тихо произносит:       — Стрелял омега. — Это слово, несмотря на привычное звучание, сковывает их обоих. Омега. Это сужает круг, но при этом запутывает ситуацию еще больше. Врагов у их семьи много. У семьи Чонгука — не меньше. Но омега… Чимин пытается рассуждать вслух, подбирая слова: — Бывший?       Юнги усмехается, хотя в его голосе звучит нотка усталости и напряжения:       — Ты первый омега, который имеет статус. До тебя я, как бы это выразиться…       — Ебал все, что двигалось, без обязательств, — рявкает Чимин, его голос дрожит от злости.       Юнги отворачивается, но его лицо дергается, словно он не знает, как реагировать на такую резкость.       — Чимин…       — Что, Чимин? Не думаешь, что кто-то мог отомстить за разбитое сердце… или за жизнь? — резко бросает он, выпрямляясь и смотря прямо на Юнги.       — Может быть. Или это бывший Чонгука, или какой-нибудь безумный поклонник, сталкер… Вариантов много.       — Много, — почти шепчет Чимин, обдумывая. — Но если бы я был омегой, которого использовали и выбросили, я бы захотел мести.       Они снова замолкают.       Спустя несколько десятков минут их машина прибывает в назначенное место. Чонгук ждет их на работе. А работой был полицейский участок. Уже около года он исправно отдает свой долг родине в надежде на защиту и безопасность для своей семьи, но кому-то не страшны погоны, кому-то не страшна мафия. Кто-то ставит личные цели выше своего страха и возможных последствий.       Полицейский участок встречает их мрачным, почти давящим интерьером. Стены выкрашены в серо-зеленый давно потерявший свежесть цвет, на некоторых виднеются старые следы грязи и потертости. По коридорам разносится гул голосов дежурных офицеров, шелест бумажных дел и стук клавиш от неугомонных дежурных. Запах кофе, смешанный с металлическим привкусом усталости и напряжения, заполняет воздух. В центре холла стоит массивная стойка регистрации, за которой дежурит офицер. Он устало поднимает взгляд на вошедших.       Чимин и Юнги направляются прямо к нему, и не успевают произнести и слова, как офицер поднимает руку, будто перекрывает им путь.       — Посторонним сюда нельзя, — холодно говорит он, небрежно оглядывая их сверху вниз, и добавляет: — Обращайтесь к дежурному в другом корпусе.       Чимин в удивлении отвечает мгновенно, его голос резкий, как удар:       — Посторонние? — Он поднимает бровь, глядя на офицера с высокомерным прищуром. — Я сейчас сделаю вид, что не услышал, так как вижу тебя в первый раз. Новенький? Не справляешься? Может, стоит сменить работу?       Офицер недовольно морщится, но под взглядом Чимина теряет уверенность. Юнги рядом стоит молча, но его глаза говорят больше слов. Острый сосредоточенный взгляд вцепился в офицера, и в нем угадывается неуступчивость и скрытая угроза, а выпускающие доминантные феромоны быстро дают понять, что терпения у Юнги на пару секунд. В конце концов, офицер выдыхает, кивает и жестом указывает на кабинет майора Чона.       Как только они проходят по коридору и заходят в кабинет, перед ними предстает Чонгук. Суровое выражение лица, холодный пронзительный взгляд — все это привычно для него, но сейчас в нем чувствуется нечто иное. Он выглядит сильным и собранным, но во взгляде отражается затушеванный ужас.       — Почему так долго?! — Он быстро хватает свою куртку со спинки стула и, проходя мимо пары, выходит из кабинета.       — Мы летели. Прочесывали все мелкие банды и опрашивали всех стукачей. Никто ничего не видел и не знает, — впопыхах говорит Юнги, стараясь догнать быстрого Чонгука.       Они снова проходят мимо стойки, где Чимин, смерив дежурного взглядом, решает добавить:       — И инструктируй новеньких. Они должны знать таких, как я.       — Тебе по уставу не положено показывать «лицо» перед ними. Не забывай, — Чонгук лишь хмыкает на слова Чимина, быстро шагая к выходу. На улице дует холодный ветер, и небо уже заволокли темные тучи, обещая ночной дождь. Взгляд Чонгука направлен вдаль, словно он выискивает ответы среди мрачного городского пейзажа. — У нас мало времени, — произносит он, оборачиваясь к Чимину и Юнги. — Если это похищение, цель явно не деньги. Такие люди не оставляют следов и работают по четкому плану. — Юнги кивает, мрачнея. Он уже не первый раз сталкивается с подобными случаями, но когда под угрозой находится семья, холодный профессионализм уступает место глухой тревоге. — У нас может быть только одна версия, — Чонгук сдержанно смотрит на Юнги. — Кто-то, кто давно наблюдает за нами, знает все наши слабости и не боится последствий.       Юнги хмурится, быстро обдумывая услышанное. Он вспоминает о нескольких неприятных встречах и странных совпадениях, которые казались тогда малозначительными. Теперь же каждая из них кажется подозрительной.       — Ты полагаешь, что это кто-то из прошлого? — осторожно уточняет он. — Ты прекрасно понимаешь, что из общих врагов, это только Чан, но его кости прекрасно себя чувствуют в могиле.       Чонгук кивает, но добавляет:       — Да, но возможно, последователь или кто-то близкий. У нас нет точных данных, только догадки. Этот человек слишком хорошо подготовился. Ему хватило одного раза, чтобы ударить именно туда, где больнее всего. Он заранее знал, когда мы будем беспомощны и уязвимы.       Чимин бросает быстрый взгляд на обоих, словно ища ответ, но видит перед собой лишь две холодные напряженные фигуры.       — Зачем ему это? — наконец спрашивает он. — Деньги, власть, месть?       Юнги качает головой, и в его взгляде мелькает тень гнева.       — Тот, кто сделал это, не оставил бы такого явного следа, если бы его мотив был простым.       Чонгук, помедлив, кивает в сторону машины, и все трое поспешно садятся внутрь. Он заводит двигатель, но не спешит трогаться, словно мысленно взвешивает, стоит ли делиться информацией.       — Есть одно место, — произносит он, не глядя на пару. — Это единственная зацепка, которую удалось найти. Вчера ночью зафиксировали сигнал с телефона… в старом районе на окраине, в доме, где раньше обитала одна из известных группировок. Место давно заброшено, но, кажется, кто-то туда возвращается. Я не стал посылать группу, боялся спугнуть.       Юнги и Чимин обмениваются взглядами. Этот район славится своей плохой репутацией и, по слухам, был одной из точек криминальных сделок, которые еще оставались за пределами их контроля.       — Ты думаешь, они там? — спрашивает Юнги, стараясь не выдавать своего волнения.       — Уверенности нет, но если сигнал телефона был отправлен оттуда, это наш единственный шанс. Или намек, — Чонгук говорит быстро, но сосредоточенно. — Сначала я подумал, что это ловушка, но не могу рисковать. Мы все проверим.       Юнги поворачивается к Чимину:       — Может, побудешь в участке, а мы сами проверим?       — Ни за что. Если там мой сын, я должен быть рядом!       Чонгук жмет на газ, и машина срывается с места. По мере того, как они приближаются к окраине города, обветшалые здания с выбитыми окнами и потускневшими стенами, изрисованные граффити встречаются все чаще. Узкие дороги, заросшие травой и заваленные хламом, ведут их в глубину заброшенного квартала.       Чонгук останавливает машину неподалеку от нужного здания. Тишина вокруг давит. Они выходят, медленно двигаясь к старому дому, за каждым углом которого может скрываться опасность.       — Будьте наготове, — тихо говорит Чонгук, доставая фонарик и кивая своим напарникам. Они двигаются вперед, стараясь не издавать лишних звуков. Путь ведет их к огромным металлическим дверям, заржавевшим и покосившимся, как и все здание. Чонгук осторожно прикладывает ухо к двери, пытаясь уловить хоть малейший звук изнутри.       — Тихо, — шепчет он, поднимая руку, чтобы они остановились.       Вокруг стоит полная тишина, которую лишь изредка нарушают шорохи далеких крыс и хруст веток под ногами. Чонгук медленно тянет за ручку двери, и та с лязгом приоткрывается. Внутри почти темно, и только слабый свет из разбитого окна освещает дальний конец коридора.       Юнги первым шагает внутрь, за ним Чимин и Чонгук, последний оставляет дверь слегка приоткрытой, чтобы в случае чего можно было быстро уйти. Коридор тянется вперед, пока не упирается в лестницу, ведущую вниз, в подвал.       — Похоже, они спустились туда, — тихо проговаривает Чонгук, указав на следы на пыльном полу.       Они следуют за ним, осторожно ступая по скрипучим деревянным ступеням. С каждым шагом холодный воздух становится гуще, и напряжение нарастает. Внизу, в подвале, их встречает небольшое помещение, в центре которого стоит старый стол с разбросанными бумагами и картами.       Чонгук наклоняется, осветив поверхность. На одном из листов мелькнула фотография — детское фото сына Минов. Чимин, увидев ее, едва сдерживает возглас, и его рука непроизвольно дергается.       — Это было подстроено, — выдыхает он. — Нас заманили сюда специально, чтобы показать, насколько хорошо они все подготовили.       — Сука! — Юнги со всей злости и с диким рыком кидает попавшийся под руку стул о стену. От его неконтролируемого выплеска феромонов становится невозможно дышать.       — Что за?..       — Суен?       Чонгук, Юнги и Чимин замирают, когда внезапно слышат приглушенный плач ребенка, доносящийся из глубины здания. Сердце каждого сжимается от страха и надежды, но медлить нельзя. Они бросаются на звук, пробираясь через узкие коридоры, освещенные лишь тусклым светом их фонариков.       Чем ближе они подходят, тем отчетливее становится звук. Плач становится громче, а потом смешивается с низким странным шумом, который заставляет Чимина остановиться, чуть дернувшись назад.       — Подождите… что-то здесь не так, — шепчет он, но остальные уже не слышат его слов, сосредоточенные на цели.       Они влетают в большое помещение, где свет лампочки, свисающей с потолка, освещает пустую заброшенную комнату. И вот там, на полу лежит старенький аудиоплеер, из которого раздается знакомый плач ребенка.       Чонгук первым подходит к устройству, наклоняется и резко нажимает на кнопку, выключая запись. Комната погружается в зловещую тишину, но почти сразу ее разрывает смех: громкий, резкий, почти истерический, от которого холод бежит по спине каждого из них.       Из тени в дальнем углу комнаты шагает человек. Его лицо частично скрыто капюшоном, но в свете лампы виднеются безумные глаза и кривая ухмылка.       — Вы как маленькие дети, — произносит он сквозь смех, вытирая уголки глаз. — Думали, что найдете их здесь? Или вы вообще не понимаете, с кем имеете дело?       Чонгук сжимает кулаки, его взгляд полон ярости, но он старается не поддаваться на провокацию.       — Где они? Где они, тварь? — холодно спрашивает он, подходя ближе. — Если ты не скажешь, то даже не надейся, что останки твоего тела соберут вместе.       Похититель продолжает ухмыляться, словно эти угрозы только забавляют его.       — Вы никогда не найдете их, — шепчет он, качая головой. — И чем больше будете искать, тем больше станете частью этой игры. Вы заплатите. Заплатите за его шрам. Заплатите за его жизнь. Ты, Чон Чонгук, заплатишь за все, как и твой омега. Вы… Твари, которые должны были умереть!       На мгновение в его взгляде мелькает что-то дикое и непредсказуемое, прежде чем он внезапно бросает плеер на пол и бежит к окну, одним прыжком вылетая в ночь.       — Стой! — Юнги кидается вперед и практически ловит того за капюшон, но он успевает перешагнуть и сброситься вниз, оставаясь лежать на земле.       — Ушел?       — Ушел. В мир иной, — подытоживает Чонгук, выглянув в окно. — Посланник. Не тот, кого мы ищем.       — Черт! — Чимин от беспомощности хочет выть. Его сердце болит и разрывается на куски от невозможности помочь сыну. — Если Суен, если с ним…       — Они живы. Не забывай, что я чувствую Тэхена. Чувствую его страх, но они живы, это точно. И мы найдем их. Тем более, если нам нужно отвечать за чей-то шрам… кажется, я знаю, о ком речь: шрамы на лице и теле я оставлял лишь одному…

Два с половиной года назад

      Чонгук садится в машину к Юнги, его одежда в крови, дыхание ускорено, костяшки рук кровоточат, феромон ощущается с привкусом агрессии и злости, но постепенно стихает. Повернувшись на заднее сиденье, он, взяв свой рюкзак, достает оттуда футболку. Это небольшое количество ткани отдает легким шлейфом жасмина, она принадлежит Тэхену. Нежно зарывшись в нее носом, Чонгук закрывает глаза и глубоко вдыхает. Призрачное присутствие пары рядом успокаивает, сердце начинает биться реже, дыхание восстанавливается.       — Ты грохнул его? — тихо спрашивает Юнги, заводя мотор.       — Ты же сказал: не убивать. Он дышит, но мне жаль, жаль, что вся проделанная Тэхеном работа — восстановить это ебаное тело — насмарку.       — Все так, ты забрал то, что тот получил незаслуженно.