НЕобычный ответ

Сначала Дима думает, что Сережа заводит новую девчонку, чтобы развеяться. Как и всегда. Просто трахнуть несколько раз, поиграть пару дней в отношения, а потом закончить все своим вечно спокойным «ничего не получится». Дима думает, что Матвиенко пытается отойти от их последней ссоры, заглушить чувство одиночества. Да просто позлить самого Позова, наконец. Дима почти поддается. Собирается позвонить, написать, поговорить лично. Но почему-то каждый день откладывает это на завтра. Не решается, не находит сил извиниться как минимум за собственную несдержанность, не может заткнуть ебаную гордость, которая как всегда внутри кипит возмущённо. И Позов ее ненавидит всем сердцем, проклинает буквально, хочет выдрать ее из себя с корнем. Хотя бы потому, что, когда он в очередной раз откладывает на очередное завтра, казалось бы, такое же, как и все остальные, Сережа приходит в офис не один. Матвиенко знакомил своих девчонок с друзьями три раза за все время. Это плохой, очень плохой знак. Это заставляет цепенеть, стекленеть, каменеть. Заставляет сглатывать вязкую слюну с удвоенной силой и стараться подавить отчего-то вмиг всколыхнувшийся внутри страх. Это не может быть серьезно. Прошло всего… две недели? Три? Два месяца. Два, блять, месяца. И вот Сережа уже представляет всем хорошенькую, светло-русую девушку с огромными глазами как у олененка, произносит как-то нараспев короткое «Аня» и суетится весь вокруг нее, как возле младшей сестренки. Про младшую сестру Дима думает, потому что взгляд у Матвиенко — мягкий, заботливый, довольный даже, но никак не влюбленный. Никак не искрящийся во все стороны и совершенно не плывущий даже тогда, когда девчонка его аккуратно в щеку целует. Позов успокаивается совсем слегка. Потому что взгляды, которые он даже спиной чувствует, когда отворачивается, и взаимное притяжение, которое разве что молниями не сверкает, — все еще его. Все еще только его и ничье больше. Гордость Позова держит его еще около недели. Мужчина смотрит на слишком часто появляющуюся в поле зрения парочку с напускным безразличием. Хотя, если честно, старается и вовсе не смотреть. Отворачивается, уходит, лезет в телефон, переключается на других людей, на работу, да на что угодно. Он избегает проблемы любыми способами. Внутри за первую неделю успевает сформироваться множество мыслей, которые защищают собственную психику. Сначала — о том, что у Сережи ничего серьезного быть не может. Не с этой девчонкой. Ни с какой другой. Просто бесится, просто выделывается, просто творит всякую херню. Скоро перестанет. Скоро и имя ее забудет. Это все — совершенно не повод для беспокойства. Она ему не нужна, да никто ему не нужен, кроме самого Димы. Конечно, совсем скоро это перестает работать. Позов кидает на парочку лишний взгляд, прислушивается невольно к их разговорам, замечает, как Матвиенко с тёплой благодарностью принимает что-то из рук девчонки. И покрывается совсем легкой испариной, когда слышит сказанное мягким высоким девичьим голоском тихое «буду скучать». Становится страшно. А что, если он пропустил момент, когда Сережа стал смотреть на нее тем самым взглядом? Что, если собственное сознание просто не позволяет этого увидеть? Позов знает, что если заметит, как Матвиенко влюбленно смотрит на кого-то другого, то попросту ебнется. Звучит ужасно, пугающе и жутко нездорово. Но это факт, который уже давно в голове укоренился. К сожалению, дела и правда настолько плохи. Дима с удивлением отмечает, как теперь в груди появляется невольный страх каждый раз, когда он заходит в офис или приезжает на съемки. Мимолетный такой, колющий куда-то в самый центр, исчезающий буквально за секунду, но на удивление болезненный и заставляющий ловить свои отголоски ближайшие пять минут. Причина Позову понятна кристально. Он боится снова увидеть рядом с Сережей эту девчонку. Боится услышать что-то такое, что даст ему понять, что у тех все действительно серьезно. Что все вот эти разъедающие, заполняющие собой изнутри, бурлящие адской смесью из всего и сразу чувства теперь остались в нем одном. Конечно, Дима старается оставаться хорошим человеком. Хорошим другом. Хорошим… кем-то. Заставляет себя думать о том, что так для Сережи будет только лучше. Что, может, у того получатся счастливые отношения, что он будет получать все, чего действительно заслуживает. Будет светиться от счастья куда чаще, ему не придется скрывать свою влюбленность, и, может, у него вот с этой девушкой выйдет… Нет. Ни за что. Хорошим у Димы определенно быть не получится. И он понял это меньше, чем за полдня таких вынужденных мыслей. Эти раздумья — куда хуже, чем все то, что было до. Они бьют больнее, они въедаются в собственную ревностную натуру так, что хочется разнести все вокруг к чертовой матери. Так и появляется злость. Та стадия, на которой обычно Позов останавливается. Хотя, речь скорее о целом коктейле из злости, раздражения и отчаяния, за которыми скрывается дикая тоска, влюбленность и нежелание делить до сумасшествия любимого человека с кем-то еще. Для Димы это невозможно. Ни морально, ни физически. Хотя, если подумать, именно это он и заставлял делать Сережу на протяжении всего периода их отношений. От постоянных моральных метаний и мучений болит голова. Так, что приходится глотать таблетки. Сон заметно ухудшается. Собственное напряжение копится с каждым днем. Люди вокруг смотрят со смесью непонимания и жалости. Бесит неимоверно. Но Дима все еще старается держать себя в руках. Все еще старается хотя бы казаться хорошим человеком. Все еще пытается принять это ни разу не обговоренное между ними Сережино решение. И даже не отвечает на явно тяжелые и взволнованные взгляды со стороны Матвиенко. Хотя хочется, сука, просто прижать его к стене прямо на глазах у этой девки и высказать в лицо все то, что накопилось.

***

Позов пропускает все совместные внерабочие мероприятия. Пропускает до тех пор, пока это возможно. Становится невозможно тогда, когда его обещают вытащить силком из дома, если он не появится в снятом доме в пятницу. И Дима появляется. Как назло, даже без Кати, у которой выбраться не получается никак. Не то, чтобы Катино присутствие слишком помогало, но так было бы самую чуточку легче. Просто потому, что рядом с женой собственная ревность по отношению к Матвиенко малость успокаивается. Возможно так Дима переключается на мысли о своей же измене и сосредотачивается на чувстве вины. На самом деле именно это чувство и овладело им со страшной, сковывающей силой где-то за месяц до их с Матвиенко ссоры. Это и ссорой-то трудно назвать, потому что в их случае нет того, кто не прав. Но и того, кто прав, тоже нет. Вот такой вот парадокс. Все началось с того, что Дима в очередной раз задержался у Сережи. Старался приехать домой пораньше, хотел хотя бы уложить мелких и немного отпечататься приятным отголоском в сонных детских глазах. Только вот какие-то слишком уж волнующие и затягивающие поцелуи не позволяли оторваться, чужие руки мягко, но настойчиво тянули на себя снова и снова, а взгляд, такой отчаянный и такой умоляющий, просто прошибал насквозь, оседал внутри черепушки, захватывал там все и удерживал под своим контролем. Дима корил себя уже тогда, когда сдавался напору и немой просьбе партнера, но поделать ничего не мог. Его всегда тянуло к Матвиенко с нечеловеческой силой. Он просто-напросто не мог отказать, когда Сережа смотрел так, как в тот вечер. Мужчина появился на пороге своей квартиры около одиннадцати. Дети спали. У Савины — ранние тренировки, а Тео просто еще слишком мал, чтобы ложиться позже. Катя, разумеется, бодрствовала, но что-то подсказывало Диме, что их встреча ничего хорошего не предвещает. Разумеется, так и оказалось. Катя — умная, понимающая и ни разу не скандалистка. Она смотрит устало, недовольно (просто потому, что скрывать это уже нет сил), высказывает все честно и спрашивает, можно ли что-то сделать с его рабочим графиком и будет ли у него возможность появляться дома почаще. Конечно, дать такой же честный ответ возможности нет. Просто потому, что половину, а то и больше, тех дней, что мужчина поздно возвращался, он возвращался от Матвиенко. Объяснение выходит невнятным, Дима дергает плечами куда чаще, чем нужно, смотрит куда угодно, но не в глаза сидящей напротив женщины, и обещает попробовать решить проблему. Говорит, что и сам хотел бы видеть детей почаще. И вот тут не врет абсолютно. Первую неделю после этого Позов ничего не говорит Сереже. Просто не пересекается в перерывах, чтобы договориться о вечере, а после съемок сразу уезжает. Боится наткнуться на чужой взгляд. На откровенный, красноречивый, горящий, до безумия завораживающий взгляд. К началу второй Матвиенко понимает сам. Аккуратно интересуется насчет среды, также аккуратно утягивает в разговор, рассказывает, насколько он соскучился, и последним делает только хуже. Дима не может ответить. Снова не может быть честным. Знает, что если начнет, то обязательно скатится в романтику, в касания, в ответные признания, в отчаянные поцелуи. А дальше уже не остановится. Пробовал не раз. У него съемок навалом. И общих, и личных, и рекламных. Он три дня в неделю будет задерживаться допоздна только по работе остаток месяца. Он не может себе позволить отдать партнеру даже жалкий вечер. Один гребаный вечер. Разумеется, Матвиенко выслушивает суховатые, короткие ответы и не пытается идти в наступление. Просто кивает понятливо, отводит взгляд и молча уходит. Оба понимают, что у них за ситуация, но понимание ничего не решает. Еще через неделю становится совсем тоскливо. Дима ловит чужие бесконтрольные взгляды, чувствует, как Сережа его касается практически постоянно, как старается быть рядом везде и всегда. И наверняка не задумывается ни о чем, просто хочет быть ближе, хочет хоть как-то компенсировать абсолютный недостаток во внимании и тактильности. Только вот Позову с каждым мимолетным прикосновением чужих пальцев, с каждым еле ощутимым выдохом на собственной щеке, с каждым блядски нужным взглядом становится все хуже. Ему тоже хочется ближе. До безумия и щемящего чувства в груди хочется. Ему плохо, тошно и тоскливо. Но сказать об этом напрямую — все еще не вариант. Сережа не сможет просто выслушать и спокойно отпустить, а сам Дима не сможет остановить, если тот примется поддерживать его своими способами. Поэтому Позов делает то, что привык делать, и то, что делать искренне ненавидит. Отталкивает. Ведет себя холодно, приглашает Катю на съёмки куда чаще, чем раньше, уезжает после очередного пула самым первым, на деле еле передвигая кажущиеся ватными конечности. Знает, что поступает до невозможности неправильно, но другого выхода не видит. И совершенно не ожидает, что в один из дней Сережа сам подойдет к нему прямо на парковке, до невозможности серьёзный и убитый. Выскажет все, что думает, честно и прямо, в своей привычной манере сорвется на мягкий и болезненно-нежный тон в середине своего монолога, расскажет, как безумно скучает и как хочет сделать все, что может, чтобы быть вместе, и закончит отпечатавшимся в мозгах клеймом «но так больше продолжаться не может». Дима, конечно, отрицает сразу же, щетинится, злится, кидает слишком резкое и громкое «и что это, блять, значит?», но ответа уже не получает. Видимо, придется понимать самому. Позов не хочет понимать даже тогда, когда Матвиенко приводит эту девчонку. И все еще даже близко не понимает, когда на общей тусовке, где он отмахивается от народа и методично напивается в углу, Сережа танцует что-то медленное и мерзко-плавно-тягучее со своей… кем? Просто очередной шлюхой. Дима будет думать именно так. Он пьет много, но делает это вполне осознанно. В его возрасте напиваться всем и сразу, не думая о сочетании алкоголя и скачках градуса, — непозволительная роскошь. Завтра вечером — очередные съемки, он не может пролежать в отключке с перерывами на пробежки до ванной целый день. Поэтому Позов выбирает какой-то вроде бы дорогой и даже не противный коньяк, накладывает в стакан несколько кубиков льда и принимается целенаправленно заливать в себя. Сначала пьет медленно и аккуратно. Становится чуть легче. Появляется возможность уйти в другую часть большой гостиной, зацепить Арсения, который тоже появился без пары, поболтать с ним о чем-то, а заодно и заставить составить вынужденную компанию в распитии алкоголя. Но с каждым стаканом кубиков льда становится меньше, напиток исчезает быстрее, а голова принимается плыть немного сильнее и заметнее, чем хотелось бы. Под конец Дима оставляет Арса в покое. Чувствует, как мысли становятся мрачнее, как янтарная жидкость все больше кажется противной и мутной, а емкость со льдом и вовсе из поля зрения исчезает, как будто ее и не было. Позов не признается себе, но намеренно занимает место на диване с прекрасным видом на Сережу, его спутницу и их расплывчатые, но одновременно выглядящие куда четче, чем все остальное, силуэты. В руке быстро оказывается телефон, а на лице — наигранно-вдумчивое выражение. Будто бы сейчас выйдет разглядеть на экране хоть что-то. Будто бы у Димы еще получается использовать свои мало-мальские актерские способности. Будто бы собственные глаза не прилипли абсолютно бессовестно к ненавистной парочке. Матвиенко, вроде бы, смеется. Шутливо подталкивает девушку на танцпол и беспрекословно позволяет бледным пальцам схватить себя за руку и утащить следом. А потом, тоже вроде бы, позволяет себя поцеловать. И блять, как же Позов надеется, что он просто позволяет, а не начинает первым. Терпеть этот спектакль с завидным мазохизмом долго не получается. Дима срывается с места и направляется через всю гостиную к ванной комнате. По крайней мере он думает, что срывается. На деле — поднимается только со второго раза, цепляется за стол, отмахивается с неловким смешком от знакомого, который сидел где-то рядом, а потом уже направляется к нужному помещению. И, конечно, даже не замечает, как тяжелеет взгляд Матвиенко, который точно также постоянно старался глазами его выцепить, как тот извиняется тихо, оставляет девушку на танцполе и стремительно нагоняет объект своего внимания. Позов кое-как щелкает выключателем и заваливается в не слишком большую ванную комнату. Туалет тут отдельно, в другом помещении, и он, конечно, пользуется куда большим спросом. А вот ванная оказывается свободной, поэтому проблем на этом этапе не возникает. Дима было хочет закрыть дверь на замок, как в последний момент кто-то снаружи с силой тянет дверь, втискивается внутрь и делает это за него. Позов по-идиотски хлопает глазами, первые пару секунд даже не имея возможности сложить всю картинку в голове. — Ты же… танцевал.? — сложное выражение само по себе появляется, а язык не слишком-то хорошо ворочается, чтобы выдать даже такое короткое предложение без заминки. — Приятно знать, что ты за мной следил. — Сережа тихо хмыкает, и в его голосе даже проскальзывает легкий сарказм, но мужчина быстро себя в руки берет, впиваясь своим этим (боже, долгожданным, желанным, таким невероятно нужным) раздражающим взглядом прямо в Димино лицо. Позова будто на волнах качает. То ли от Сережиного внимания, то ли от алкоголя, то ли от всего и сразу. Дима быстро приземляется на бортик ванной, поближе к раковине на всякий случай, и пытается уцепиться за него же руками, чтобы удержать себя в более или менее стабильном положении. Только его ведет все равно, и мужчина невольно то отклоняется назад, совсем немного, то тут же возвращается обратно, никак не справляясь с ориентацией в пространстве. Сережа вздыхает. Тяжело и взволнованно. Ему ведь не все равно. Да никогда не будет все равно, если уж на чистоту. А сейчас, когда мужчину перед ним буквально шатает из стороны в сторону, и он явно напился до такой степени из-за самого Матвиенко, оставить того одного и вовсе невозможно. Сережа аккуратно укладывает руку на чужое плечо. Придерживает, чтобы помочь просто сесть прямо и зафиксироваться. Думает, что вот сейчас его в привычном жесте оттолкнут, снова выставят свою самодостаточность на обозрение, окинут гордым, резким взглядом, но ничего такого не происходит. Позов просто замирает, отчего-то сверлит глазами удерживающую его руку и задумчиво кусает собственную нижнюю губу. Мужчина раскраснелся весь, зрачки бегают, и от него так разит алкоголем, что вся комнатка, кажется, за эти пару минут запахом пропитывается. Но это совершенно не мешает Матвиенко с замиранием сердца скользить глазами по знакомым до жути чертам и впитывать в себя слишком редкую в последнее время близость. Впрочем, у него сейчас другие заботы. Сережа протягивает руку, быстро открывает кран, поворачивает в сторону холодной воды и мочит ладонь до тех пор, пока она не становится достаточно прохладной. Конечно, он может сделать все полотенцем, может просто брызнуть холодными каплями в чужое лицо, может, в конце концов, заставить мужчину умыться самостоятельно. Но кого он обманывает.? Матвиенко не может и не хочет ничего, кроме того, что делает в следующий момент. Он опускает прохладную руку на Димину щеку. Кожа кажется до невозможного горячей, пылающей буквально. Щетина до щемящего чувства знакомо покалывает ладонь, где-то на запястье тут же ощущается чужой облегченный выдох, а после Позов и вовсе подается к замершей на одном месте руке. Совсем слегка головой в сторону двигает, будто бы даже робко, глаза прикрывает и тихонько, удовлетворенно мычит. Матвиенко чуть поглаживает скулу большим пальцем, с огромным трудом убирает руку, но только для того, чтобы намочить ее заново и приложить теперь к другой щеке. Внутри все поджимается, замирает и трепещет. Сережа медленно обводит лицо мужчины напротив. Касается всей ладонью щек, проходится пальцами по лбу, самыми кончиками пробегается по носу, невольно расплываясь в мягкой улыбке, когда Дима приподнимает голову и тычется в его пальцы, и замирает прохладной подушечкой большого в правом уголке до дрожи по всему телу манящих губ. Для обоих не существует никого и ничего больше в этот момент. Они снова выпадают из реальности, снова оказываются наедине, снова чувствуют притяжение абсолютно каждой клеточкой своего существа. Сейчас им не интересно, что творится за пределами этой ванной, что было до и что будет после. Их двое. Они соскучились до безумия. Их соединяет жалкое, невероятно нужное легкое касание. Дима на свой страх и риск отрывает одну руку от бортика ванной. Но его ведь держат, он доверяет. Сначала цепляется пальцами за чужую рубашку, а потом, слегка осмелев, переползает всей ладонью на спину, нетерпеливо надавливая и подтягивая к себе поближе. Теперь настала его очередь смотреть. Просить, даже упрашивать, умолять буквально. Позов размыкает губы совсем чуть-чуть, совсем немного поворачивает голову вбок и касается пальца партнера почти невесомым поцелуем. Сереже большего и не надо. Сережа извелся, истосковался, измучился. И как бы уверенно и спокойно он не выглядел до этого, ему было до страшного хуево. До ужаса хотелось хотя бы прикоснуться, хотя бы оказаться рядом и впитать в себя тепло чужой кожи на расстоянии. А тут — такой шанс. И пусть от Димы алкоголем несет дико, пусть он на ногах еле держится, пусть взгляд плывет и явно еле фокусируется. Он просит, и отказывать Матвиенко не собирается. Сережа медленно подается вперед. Также медленно убирает руку с лица, перемещая ее на чужое плечо и удерживая на месте покрепче. Осторожно выдыхает в разомкнутые губы и тут же ловит нетерпеливое, хриплое мычание. Теперь за талию обхватывают уже обе руки партнера, а сам Матвиенко оказывается притянут еще ближе и устроен между разведенных чуть в стороны ног. Наконец, губы соединяются. Смыкаются, остаются теплым, долгожданным отпечатком. Двигаются навстречу друг другу будто неверяще, изучающе. Впрочем, такая робость быстро сходит на нет, и Сережа, который мгновенно расходится и распаляется, проникает языком в горячее, влажное и давно заманивающее в себя нутро. Матвиенко даже не противно, нисколечко. Только совсем немного обидно, потому что за резким вкусом алкоголя почти полностью меркнет Димин собственный. Но его так хочется почувствовать, так хочется найти, что Сережа упорно и настойчиво вылизывает все внутри, пробирается везде, где только получается, надеется, в конце концов, просто слизать весь этот чертов алкоголь и добраться до нужного ему, пьянящего куда больше любого напитка ощущения. Позов растворяется и расплывается от поцелуя настолько, что постепенно начинает отклоняться куда-то назад. Он давно не контролирует ни судорожно тянущих партнера еще ближе рук, ни формирующегося в низу живота возбуждения, ни тихих, низких полустонов, которые выливаются прямо в чужие губы. И когда Матвиенко все-таки приходится оторваться, чтобы элементарно не позволить Диме грохнуться куда-то внутрь ванной, Позов только смотрит отчаянно и потерянно и цепляется пальцами за ткань рубашки партнера еще крепче. — Подожди, Дим, отпусти пока. — Сережа пытается вывернуться, он просто хочет положение сменить и сделать так, чтобы чужое нахождение в пространстве стало безопасным. Но Дима, видимо, воспринимает это по-своему. Добавляет во взгляд упрямства, но никак не может скрыть это просящее, отчаянное выражение. — Дим, ну. Просто слезем отсюда и сядем на пол, ладно? И когда, наконец, до партнера доходит, он не без помощи Матвиенко все-таки спускается с бортика и устраивается сидя на мягком коврике, прижимаясь спиной к стене. Места тут не слишком много, но для того, чтобы вытянуть ноги, хватает. Сережа тут же опускается следом, усаживается сверху, упираясь коленями по обе стороны от чужих ног, и тут же подается в уже разомкнутые для объятий руки. Позов нежный, мягкий и податливый. Он такой, каким бывает достаточно редко, такой, какому Матвиенко без вопросов отдастся целиком и без остатка. Дима обнимает одновременно трепетно и крепко, он целует чувственно и плавно, жмется, трется и ластится, как доверчивый щенок. Он словно показывает Сереже, что тот потерял. И Сережа ведется. Льнет в ответ, оставляет сотню мимолетных поцелуев на щеках, на подбородке, на шее, ерошит чуть отросший ежик волос и трется носом о чужой, прикрывая глаза и впитывая ощущения всем нутром. Обоих разгоняет слишком быстро. Матвиенко усаживается близко, вплотную, притирается бедрами и чувствует явную выпуклость на Диминых джинсах. Впрочем, сам он ничем не лучше. Позов вдруг выстанывает прямо в губы Сережи, обхватывает ладонями его лицо, старается податься пахом ближе и теснее. Произносит одно-единственное еле слышное «пожалуйста», и Матвиенко уже расстегивает чуть дрожащими пальцами обе ширинки. Стягивает нижнее белье до такой степени, чтобы освободить оба члена от неприятно трущей ткани, а затем, наконец, соединяет оголенную пылающую кожу, обхватывая кольцом из собственных пальцев. Затыкает и себя, и партнера очередным поцелуем, толкается в собственный кулак нетерпеливо и несдержанно и дуреет буквально от того, что Дима в меру возможностей выбранной позы подкидывает бедра навстречу в таком же резком и быстром темпе. Позов опускает руки снова, с силой сжимает бока партнера, мокро и развязно целуется, мычит выведенно практически без остановки и сходит с ума от того, насколько влажно внизу даже без смазки. Матвиенко чувствует, как кружится голова от настойчивости чужого языка, наконец-то ловит тот самый Димин вкус, сильнее сжимает руку, прижимая их друг к другу еще плотнее, и буквально через пару минут кончает, ощущая, как много и как горячо стекает по собственной руке. Видимо, партнер тоже успел закончить. Еще с полминуты мужчины разгоряченно дышат друг другу в губы, ловят медленные, расслабленные поцелуи и совершенно не собираются выплывать в реальность. Разве что Сережа в какой-то момент вынужденно встает и споласкивает собственную руку, впрочем, совсем скоро опускаясь обратно. Они снова полностью одеты, но отлипнуть до сих пор не получается. Взаимное притяжение и нужда в этом времени вместе пока не прервались ненужными, вечно портящими все словами. Словами, которые, какими бы они ни были, наверняка запустят мыслительный процесс. И вот он почти со стопроцентной вероятностью приведет к чему-то такому, чего оба не желают очень и очень сильно. Дима складывает ноги поверх Сережиных. У него в голове плывет все еще, но после оргазма, кажется, слегка прояснилось. А еще вместе с алкоголем будто частично улетучилась и тянущая, поедающая по кусочкам печаль. Сейчас внутри теплилась мягкая, разгорающаяся надежда. Позов укладывает голову на чужое плечо, аккуратно выводит кончиками пальцев плавные узоры на предплечье партнера и медленно покрывает его шею поцелуями. Ему ведь мало до ужаса. Он хочет еще и еще. — Сере-ежа… — тянет тихо, пьяно-ласково и обволакивающе. Но все же как-то вопросительно, зазывающе. Матвиенко позволяет себе расслабленную, довольную улыбку. — Мм? — просто мычит вопросительно, все еще витает где-то в их общих облаках. — Я так соскучился по тебе. Очень сильно, пиздец как. Давай уедем, м.? Побудем вместе. И после этих слов мысли действительно начинают ворочаться. Сережа вспоминает, почему Дима вообще соскучился, вспоминает, как изводился он сам, понимает, что Позов далеко не всегда такой ласковый, нежный и любящий, а еще понимает, что соглашаться сейчас нельзя. Ни в какую. Дима пьян. Дима весь в своих чувствах. Дима не думает. Дима с огромной вероятностью пожалеет. Сейчас только сам Матвиенко может быть хоть сколько-то ответственным за действия обоих. Только он может не позволить им снова скатиться в ту пропасть, которая их обоих удачно сжирает уже очень, очень долго. Хотя на самом деле ведь прекрасно знает, что они сорвутся снова. Что это опять случится. Что вот эти их всепоглощающие, дикой силы чувства в любом случае растворят их целиком и полностью. Но попытаться ведь можно.? Хотя бы попытаться. Но кто бы, блять, знал, как это больно, тяжело и неподъемно. Сережа сглатывает шумно, ненадолго прижимается губами ко лбу Позова и также быстро отстраняется. — Дим. — проговаривает мягко, но четко, будто уже дает понять, что он собирается ответить. — Ты на сильных эмоциях, ты пьян, ты думаешь только в одну сторону сейчас. Да и я тут… не один. — Матвиенко старается быть аккуратным и не пропустить в собственный взгляд явную тоску и болезненность. А еще он отчетливо видит, как на последней фразе Позов будто бы закипает с немыслимой скоростью. Сережа прекрасно знает, как Диме тяжело справляться с ревностью. Знает, видит, да чувствует практически. Даже на расстоянии. Кожей ощущает, как внутри партнера закипает обида, собственничество и разъедающее, бурлящее раздражение. — Брось ее. Брось ее нахер, заведи себе другую. А потом брось и ее. — Позов очевидно еще пьян, он выдает все, что в голове вертится, не скрывает даже явной злобы и детских каких-то, капризных интонаций. На деле каждое его слово отдается резкой, теперь ставшей отчаянно-яростной надеждой внутри, … — Нет, Дим. Я очень устал от вынужденных расставаний. … которая совершенно не оправдывается. Конечно, слова партнера звучат с явным намеком, но Позов все еще не собирается соотносить слово «расставание» с ними. Они не могут расстаться. Он не отдаст Матвиенко, хотя прекрасно понимает, что тот — не какая-нибудь личная вещь. У него есть свой голос и свои желания. Но то, что произошло только что, оставляет Диме жалкие крохи все еще копошащейся внутри надежды. Однако прямо сейчас Позов слишком зол и слишком пьян, чтобы над чем-то думать и что-то решать. Поэтому мужчина кое-как поднимается на ноги по стенке, резко выдыхает и смотрит уже так привычно-ядовито. — Еще женись на ней. Вообще охуеть будет. А потом стремительно уходит и из помещения, и с этой не слишком удавшейся тусовки. Ответ он слышать не хочет. Ответ он услышать очень и очень боится.