НЕобычный ответ

Сережа злился. Не понимал правда, на кого больше. На себя, потому что сам тогда, по своей воле, по воле своего ебанутого беспокойства пошел в ванную хвостиком за Позовым, или на самого Позова, который абсолютно очевидно делал все, чтобы Матвиенко больше и думать не мог ни о ком другом, кроме него. И ведь получилось. Сереже уже не так хотелось отвечать на сообщения довольно часто написывающей девчонки. Не так хотелось приглашать ее в гости вечером. Не так хотелось приставать к ней на кухне, пока она что-то готовила на ужин. А готовила девушка на самом деле хорошо. Она была из тех, кто умеет все и сразу, кто сочетает в себе милое личико, относительную адекватность и множество хобби. С ней даже можно было бы попробовать пожить какое-то время и, может, даже построить что-то чуть более серьезное, чем получается обычно. Только вот все эти теоретические предположения теперь всякий смысл иметь перестали. Когда Матвиенко вышел из ванной тем вечером и подошёл к своей спутнице, он почувствовал этот резкий, совершенно очевидный и режущий больным понимаем контраст. Конечно, Сережа и до этого все понимал, но старался… Старался просто думать, что эти двое — разные люди. Что чувства к ним разные. Что ощущения с разными людьми немного меняются, что ему просто нужно проводить с девушкой чуть больше времени. И тогда Матвиенко, сам не особенно контролируя себя после сильного выплеска энергии, вдруг укладывает руку на мягкую, совсем не коляющую ладонь щеку. Не то. Девчонка подается навстречу, прижимается открыто, улыбается светло и слегка вопросительно. Не то. Сережа поглаживает большим пальцем скулу, медленно приближается и целует. Тут же перехватывает движение чужих губ в ответ. Такое же медленное, какое-то ленивое, заигрывающее и до жути плавное. Все не то. Абсолютно все. Кроме того, он ведь и не чувствует толком ничего. Внутри пусто. Весь трепет, все тепло, вся та мгновенно загорающаяся внутри влюбленность вперемешку с легким азартом улетучились вместе с Димой. Он будто это контролирует, будто просто щелкает пальцами, пока Матвиенко не видит, запускает эти чувства, а потом активирует их, когда как бы случайно пересекается взглядами. И вот тут уже и мурашки по телу, и легкая дрожь в кончиках пальцев, и аккуратное, до невозможности приятно затягивающееся где-то в животе возбуждение. А с девушкой… ничего подобного. И если с Димой Сережа может дойти до явного стояка при помощи одних только поцелуев и обмена дикими, туманящими разум напрочь эмоциями, то ни в чем не виноватой Ане недостаточно даже самых откровенных и развязных поцелуев. Ей нужно зайти куда дальше, чтобы появилось явное возбуждение со стороны мужчины. И вот сейчас, сидя на собственной кухне и глядя куда-то вперед сквозь стекло, Матвиенко мечется между злостью и жуткой усталостью. У него больше нет той уверенности, которая появилась, как только он девушку встретил. Она была как какой-то проблеск, как мимолетная надежда, в которую одновременно хотелось и не хотелось верить. С ней было приятно проводить время, интересно общаться, классно трахаться, с ней можно было делить какие-то интересы и вполне себе спокойно представить друзьям, потому что общительности Ане было не занимать. Она была заботливой и внимательной, она постоянно им интересовалась, проявляла много нежности, была ласковой и мягкой. Только всех этих качеств не хватает совсем никак для того, чтобы хотя бы частично заслонить собой в голове Сережи одного саркастичного, грубоватого и до ужаса любимого гада. Но Матвиенко ведь все еще держится. Все еще думает, что Позов действовал просто на пьяном эмоциональном пике, что нихрена сам Сережа не нужен Диме настолько, как тот пытался показать. Что мужчина снова превратится в свою холодную и отрешенную версию, как только они пересекутся в следующий раз. Сережа держался только на этом. Удерживал себя от совершенно мерзкого и наплевательского отношения к своей вроде как девушке, от очередного срыва и втаптывания в грязь собственной гордости. Держался сам, но по-прежнему не мог удержать своих откровенных и отчаянных взглядов, вечных мимолетных прикосновений, которые бесили Диму до дергающегося века и явной агрессии, и мазохистических попыток образумить себя же. Матвиенко думал «вот, смотри, он невменяемый какой-то, зачем он тебе нужен? Будет либо вечно злиться и срываться на тебе, либо ходить с непроницаемым лицом. Ну, иногда будете трахаться». А в следующий же момент вздыхал про себя и буквально затылком ощущал взгляд Позова, который носился за ним весь день даже несмотря на собственное раздражение и как бы невзначай оказывался рядом практически постоянно. «А еще он заботливый, прекрасно замечает, когда тебе плохо, и вообще-то только пытается казаться непробиваемым. Ты знаешь его слишком хорошо. Хватит, блять, выставлять его вечным ублюдком.» И на этом все всегда заканчивалось. Как бы Сережа не старался перенастроить свои мысли, пустить их в другое русло, помочь самому же себе хотя бы морально, все равно защищал Диму на постоянной основе. Это уже стало… инстинктом. Чем-то действительно от него не зависящим. Необходимым. Постоянные раздумья Матвиенко затягивают. Он не часто находится в таком состоянии, ему это тяжело дается. А тот факт, что они с Димой буквально играют в кошки-мышки, как малые дети, делает только хуже. И если до этого Сережа доводил своим вниманием партнера, то теперь, как только у него получилось немного собраться, Позов стал сам ходить следом, постоянно оказываться где-то рядом, как можно ближе, и кидать откровенно-прямые взгляды каждый раз. Матвиенко был уверены, что это взгляды из разряда «я же говорил». «Я же говорил, что я тебе нужен» «Я же говорил, что я лучше» «Я же говорил, что ты без меня не протянешь» Впрочем, все это звучит только в голове Сережи. У Димы посыл совершенно другой. «Пожалуйста, покажи, что я тебе нужен» «Я хочу знать, что я лучше нее» «Ты же не сможешь без меня, правда.?» И вот это непонимание, которое возникает между ними действительно редко, только тогда, когда оба стараются отгородиться друг от друга всеми силами, на самом деле выводит из себя куда больше, чем все остальное. Оба понимают, что их невербальные переговоры сейчас не работают. Каждое действие в штыки воспринимается. Каждая мелочь считывается совершенно не так, как должна. Каждое касание отдается уже далеко не чем-то плавно-тягучим, медовым и ожидаемым, как обычно. Сейчас прикосновения — обжигающие, резкие, напряженные. От них хочется отстраниться. Отпрыгнуть, как от горящего костра. Хочется прервать это все, остановить хотя бы на время и дать отдохнуть измученным телу и разуму. Только вот оба мужчины давно уже зависимые и от касаний, и от взглядов, и от абсолютно любого вида взаимодействия. Они не могут перестать. Не могут себя контролировать. Контакт друг с другом давно как кислород. Без него в прямом смысле начинает жечь где-то в глотке, а потом и в груди. Что-то тут же принимается колоть болезненно, разъедать все тело прямо изнутри. Эти ощущения заставляют пойти на что угодно, лишь бы вернуть себе жизненно-необходимое взаимодействие. Именно поэтому в какой-то момент возникает четкое и ясное понимание: по одиночке не получается, надо поговорить. Попытаться. Надо набраться смелости и перестать убегать друг от друга. А может, перестать быть эгоистичными мудаками, каждый из которых все равно подсознательно думает, что прав именно он. Во время перерыва Позов с Матвиенко на удивление мнутся по разным углам. Мысли у них опять как будто синхронизировались, и прямо сейчас каждый думает, что нужно подойти первым, и в это же время каждый эту мысль отвергает. Дима снова не может совладать с собственной гордостью, с легкой обидой и с детским, довольно глупым аргументом вроде «я уже сделал первый шаг». Он рад бы сделать и второй, и третий, только ноги будто к месту прирастают, пальцы с силой цепляются за несчастный стаканчик с кофе, а глаза судорожно бегают по помещению и останавливаются на чем угодно, только не на предмете собственных тяжелых размышлений. Позов наэлектризован, он нервничает и мнется в нерешительности. Бесится из-за этого, конечно же, и изредка делает несколько маленьких шагов по направлению к противоположной стене, на которую опирается Матвиенко с телефоном в руках. У Сережи ситуация обратная. Он честно пытается отвлечься на какие-то чаты и переписки, на свои личные дела, да, в конце концов, просто заказать себе поесть хочет. Но отвлекается, как назло, не делами, а от них. Потому что Дима волнуется. Потому что его нервозность за километр чувствуется, и Матвиенко хочет просто подойти уже и успокоить. Просто шутливо ткнуть в бок, спросить, будет ли он что-то из еды, затянуть в ничего особо не значащий разговор, да в конце концов утянуть на улицу покурить, сделав вид, что ему самому там что-то надо. Только мужчина остается все на том же месте. Ждет непонятно чего. Сережа сдается еще через десять минут. Глубоко выдыхает, сжимает телефон в руке чуть крепче, чем до этого, и отрывается от стены. Делает пару шагов, почти уверенно идет в противоположную сторону, к окну. Туда, где Позов все еще пытается допить наверняка остывший кофе. Матвиенко вообще-то слегка нервничает, но он с этим чувством научился бороться уже давно. Все вот это волнение перед чем-то — не его, он предпочитает разбираться с последствиями, а не с мнимыми неудачами. Ноги сами ведут, куда надо, ладонь совсем слегка потеет, а взгляд направлен по большей части в телефон. Не раскрывать же своих намерений сразу. Только вот буквально в нескольких шагах Сережа останавливается. И то, что его остановило, иронично до ужаса. Как будто знак. Как будто высшие силы, в которые он вообще-то не верит, только подтверждают все мысли о том, что очередное сближение с Димой ни к чему хорошему в итоге не приведет. Сереже пишет Аня. Спрашивает, может ли тот выскочить на пару минут из офиса. Тут же объясняет, что как раз мимо проезжает, что вроде как вчера шарлотку готовила и хочет передать немного на перекус. И Матвиенко в очередной раз думает, что эта девушка на самом деле классная. Самодостаточная, заботливая, при этом не слишком навязчивая, симпатичная, да и много чего еще. Но, естественно, блять, даже все ее положительные качества в сумме не вызывают у Сережи ни влюбленности, ни даже сильной привязанности. И это бесит со страшной силой. Матвиенко бесконтрольно вдавливает пальцы в экран, пока пишет, что будет через пять минут, а потом быстро разворачивается и выходит из помещения. Затылком чувствует непонимающий и прожигающий взгляд Позова. Долбанный Позов. Небольшая, идеально-чистенькая серебристая тойота тормозит у ограждения. На парковку въезжать — та еще морока, особенно со здешней пропускной системой. В любом случае машину будет легко заметить, она в прямой видимости с черного входа, который служит обитателям этого крыла здания еще и любимой курилкой. Сережа выходит на улицу. Чуть недовольно фыркает, пробираясь через клубы сигаретного дыма и всякие пары современных электронных штуковин, здоровается по дороге с парой человек и быстрым шагом направляется к замеченному сразу же знакомому авто. Видит девушку сквозь стекло сразу, чуть дергано машет рукой и прикладывает небольшую магнитную карточку к замку на калитке. Вот так вот — с виду обычные железные прутья, соединенные в общую систему, а на калитке — новомодный замок. Будто какой-нибудь худощавый вор не сможет просто пролезть в щель, если ему понадобится. Матвиенко все еще раздражен, но он же умеет контролировать свое поведение. В отличие от одного конкретного придурка, про которого сейчас думать было явно не лучшей идеей. Сережа запрыгивает на переднее пассажирское, здоровается с девушкой, изо всех сил стараясь сделать это максимально нейтрально. Не выдать собственного не совсем стабильного состояния. — Сережка, ты нервный какой-то. Сложный день.? — Аня аккуратно заглядывает в глаза и медленно, так до невозможности медленно и будто бы липко проводит по щеке мужчины. Матвиенко хочется мотнуть головой и сбросить теплую, мягкую ладонь. Хочется заменить ее на более крупную, более жесткую и невероятно горячую. Впрочем, он только выдыхает и пожимает плечами. — Да напряженно сегодня как-то. И не врет же. Только напряжение совсем не того характера, о котором девчонка могла бы подумать. — Тогда может… помочь немного? — Аня игриво бровь выгибает и тут же тянется вперед, оставляя (снова!) липкий отпечаток на губах Матвиенко. На этот раз липкий из-за блеска или чего-то там еще. И не то, чтобы Сереже это не нравилось, но… Снова не то. Снова бесит. Собственная ладонь сжимается на запястье девушки сильнее, чем планировалось. Мужчина подается вперед резче, напирает с большей силой, чем позволяет себе обычно, углубляет поцелуй с какой-то нехарактерной для него в этих отношениях грубостью. Ловит удивленное, совсем тихое вопросительное мычание и чувствует, как сделанные недавно ноготки скребутся где-то в районе собственной груди. Перегибает. Он знает. Но остановиться пока не может. Не тогда, когда пересекается мутными взглядами с Димой, который выскочил следом за ним и остановился, ожидаемо, в курилке. Расстояние тут приличное, Сережа мог бы подумать, что никакого пересечения и нет. Что Позов сейчас смотрит совсем не на него, что стекло окна автомобиля вполне может бликовать, скрывая происходящее внутри, что завеса из сигаретного дыма точно также прячет их друг от друга, да и в целом какое им дело до того, что другой делает во время перерыва. Только вот долбанное напряжение натягивается дребезжащей струной снова. С такой силой, что наверняка очень скоро лопнет и ебанет обоих железными жесткими концами. Рассечет лица, возможно, глаза и совершенно точно разрежет на две части что-то давно и глухо ноющее в самой глубине. Матвиенко ослабляет струну первым. Отрывается от девушки, резко и с наигранно-виноватым видом (хотя он правда виноват и правда осознает это), извиняется еще и вслух, глубоко выдыхает и сообщает о том, что ему лучше уйти обратно в офис. Обещает успокоиться и сводить куда-то в ближайшее время, а потом выскакивает из машины также быстро, как в ней появился. Естественно, никакую шарлотку с собой не забирает. Не до этого. Позов из курилки испарился. А может, просто растворился в вечно летающих в воздухе мутных облаках. Однако обнаруживается он куда быстрее, чем можно было ожидать. Как только Матвиенко оказывается в узком коридоре, который начинается у двери черного входа и выводит к ряду офисных помещений на первом этаже, то сразу же чувствует чужое присутствие. Как в мультиках. У него будто паучье чутье появляется, будто каждая волосинка на теле дыбом становится, оповещая о приближении серьёзной опасности. А Сережа этой опасности и рад. Никаких сил не осталось от нее скрываться, хочется раствориться в этом остро-ярком, захватывающем все внутри чувстве с головой. За собственное запястье хватаются крепкие пальцы. Уверенно, цепко, настойчиво. Так, как надо. Уводят за собой, тащат в темноту и глушь, куда-то, где предположительно находится парочка подсобных, а может и вовсе пустующих помещений. В одном из таких он вскоре и оказывается с предметом всех своих постоянно мечущихся в голове со страшной скоростью мыслей. Что-то тихо щелкает сбоку, потом трещит, затем и вовсе гудит, и, в конце концов, совсем маленькое помещение заливает тускло-желтый, даже больше оранжевый свет совсем старой, кажется, почти сгоревшей лампочки. И вот тут, в этой каморке — как у каждого внутри. Тесно, темно, безнадежно, затхло и будто бы сыро. А еще они здесь вдвоем. Посреди всей этой ни разу не презентабельной разрухи. Дима смотрит так, будто Матвиенко действительно в чем-то виноват. Прожигает взглядом, старается оставить вместо совсем темных в этом свете глаз две еще более черные дырки и выливает всю свою буквально мотающую из стороны в сторону ревность. Его потряхивает, Сережа ощущает это собственным все еще находящимся в плотных тисках запястьем, но почему-то тишину до сих пор не прорезает ни одного озвученного вслух обвинения. Чтож, Матвиенко исправит это сам. У него ведь тоже есть, что предъявить. Он ведь тоже буквально пару дней назад любовался счастливым Диминым семейством в соцсетях. — Чего привел сюда? Понравилась картинка со стороны? — бровь чуть выгибает и отчего-то ядом плюется так, как почти никогда до этого. — Мне тоже понравились ваши семейные архивы. Ты так светишься. — Сережа слова выплевывает практически в чужое лицо. Потому что больно. Больно и произносить вслух, и чувствовать это снова и снова, по кругу, даже когда, когда вы, вроде как, расстались, и, если уж честно, больно Диму в этом упрекать. Матвиенко, в конце концов, сам в это влез, сам прекрасно осознавал изначально, что его ждет. Однако, Позов вдруг сникает как-то. Плечи опускаются буквально, а с мазохистическим удовольствием ощутимая хватка смягчается. Он двигается чуть ближе, осторожно вжимает Сережу в стену и смотрит пусть все еще раздраженно, но теперь с явной долей горечи и тоскливого злорадства. — А ты вот с ней ни на фотках, ни в живую не светишься. Я вижу. Бьет в самую суть. Пробивает абсолютно все барьеры из лжи и наигранного счастья. Раскрывает все тщательно хранимые секреты, которые, видимо, и секретами не были никогда. Но Матвиенко еще отвоевывает свое право на красивую, пусть и иллюзорную видимость самодостаточности. У него все еще остались крохи сил внутри. Он все еще может попытаться что-то сделать. — Зрение опять испортилось? Я думал, ты давно решил эту проблему. — Матвиенко чуть глаза закатывает, но даже не дергается куда-то в сторону. Остается абсолютно каменно-неподвижным. Его эта Горгона давно в камень превратила и обрекла на подчинение собственной воле. — А мне хорошее зрение особо и не надо для того, чтобы понять, светишься ты или нет. Я с закрытыми глазами твой влюбленный взгляд чувствую. Он у меня давно в подкорку въелся. — тон на удивление куда более мягкий, чем до этого. Особенно к концу. Дима даже говорить начинает тише, невольно заставляя прислушиваться к себе и обращать на все куда больше внимания, чем сейчас позволено. Позов вперед подается, но совсем немного. Настолько, чтобы его дыхание ощущалось кожей, но не настолько, чтобы ей соприкоснуться. Смотрит внимательно, расплавляюще, так честно и открыто, что тошнит. Будто бы невербально посылает в чужую голову отголоски собственных фраз. Старается дать понять, насколько каждый такой взгляд важен и нужен, насколько каждый отпечатывается где-то глубоко внутри, в самом центре. И Матвиенко его примеру следует, не может не последовать. Перенимает открытый взгляд глаза в глаза, выдает собственную измученность и тянущую горькой нежностью надежду и с силой губы кусает, чтобы не послать все к чертям и не выдать вдруг совершенно невпопад ту самую, сносящую все на своем пути, до омерзения изъезженную вдоль и поперек фразу. Впрочем, Дима и без слов все понимает. Перехватывает на ментальном уровне вымученное, тоскливо-горькое признание. — Вот сейчас ты смотришь по-настоящему. И я вижу, знаю, что ты любишь. Позов продолжает вбивать в партнера метафорические гвозди, продолжает заставлять истекать того несуществующей вязкой багровой кровью. Это вдруг бьет так больно, что внутри что-то взрывается. Матвиенко не хотел, чтобы все было озвучено вслух в очередной раз, тем более таким уверенным и обыденным тоном. Не хотел, чтобы Поз снова так быстро и беспроблемно доказал, что нихера у Сережи опять не получится. И с такой силой сейчас внутренне сопротивлялся только потому, что прекрасно понимал чужую правоту. Матвиенко не мог контролировать даже собственные преданно-собачьи, влюбленные целиком и полностью взгляды. — Да сука, мы оба это знаем, а какой с этого толк.? — Сережа сдается, злится снова, но уже как-то печально-уставше. Дышит через раз, еле проговаривает целое предложение, смотрит вопросительно и умоляюще, будто просит оставить его, дать восстановить силы хотя бы немного, дать приготовиться к новому раунду их вечной, до смерти изматывающей игры. И Дима ведь видит, что партнер на грани. Пугается даже слегка, когда тот делает особенно глубокий вдох и давится воздухом, несколько раз резко прокашливаясь и непонимающе хлопая глазами. В уголках скапливается несколько рефлекторных капелек, но вот насколько они все же рефлекторные — это вопрос, на который ответ услышать страшно. Позов повинуется внутренним порывам, вдруг льнет еще ближе, окончательно нарушая выстроенные с таким трудом границы, и приникает вплотную. Грудью к груди, щекой к щеке, чем-то до болезненности колотящимся внутри к такому же заведенному и с силой бьющемуся напротив. Ощущает, как руки Матвиенко вдруг крепко обхватывают за плечи, как тот жмет к себе близко-близко, до хруста костей. Как отчаянно сжимает, как старается вдавить в себя целиком и полностью, как судорожно перехватывает ткань толстовки снова и снова. Дима отвечает с не меньшим рвением. Накрывает партнера своим телом, полностью вжимает его в стену, до обоюдных хрипов сильно, цепляется за его бока и бедра, как утопающий за веревку, и совершенно хаотично тычется губами куда-то в горячую шею. — Дим, да блять, нет… — Матвиенко пытается что-то говорить, снова хватает воздух невпопад, снова получается сбивчиво, откровенно жалко и еле уловимо. — Оставь ты меня в покое. — и Позов, может, и убрал бы руки, если бы Сережа сам не впивался в него с такой силой, что появлялась реальная угроза синяков. — Мы же опять начнем по новой, опять сорвемся… Дима хочет согласиться. Хочет понятливо кивнуть, разжать чужие стальные объятия и отойти на пару (десятков) шагов. Хочет извиниться, пообещать, что вот это — послений раз, что они оставят друг друга в покое теперь уж точно. Только вместо этого Позов и сам хрипит на чужое ухо, стараясь сделать так, чтобы его точно не поняли. Потому что то, что он собирается сказать, послужит мощнейшим катализатором. Сережа, конечно, каждое слово разбирает. — Я сейчас больше всего на свете хочу сорваться. Дима снова пользуется их ситуацией. Снова неосознанно манипулирует, снова выворачивает все в свою сторону. Он хотел, чтобы Матвиенко сдался — он добился. Хотел довести того до грани, хотел заставить признать, что нужен этому человеку до остановки дыхания, — получил свое. Хотя ведь на самом деле Позов просто до невозможного сильно желал быть рядом. Только он и никого больше. Вот так эгоистично, ревностно-любяще легко и просто. — Блять. — Сережа сдается на этом этапе, проговаривает единственное слово так, будто точно понимает, что эту битву (но все еще не сражение целиком) проиграл. — Давай, как закончим сегодня с делами, ко мне.? И такую возможность Дима выгрыз зубами из чужой глотки, которую предстоит виновато зализывать всю ближайшую вечность.