НЕобычный ответ

Дима весь дергается, сидя в Сережиной машине. Он пытается дотронуться, коснуться любыми способами. Не выдерживает расстояния ну вот совсем. То и дело тянет руку к чужому бедру, поглаживает самыми кончиками пальцев, легонько скребет ногтями и заигрывающе ползет указательным и средним на внутреннюю сторону. Матвиенко внутренне пробирает, причем так, что даже мурашки по спине ползут, но он только шлепает слабо руку партнера, призывая убрать ее на место. Дорога, в конце концов. Руль — это ответственность, Сережа к этому серьезно относится. Уже в подъезде, в недавно отремонтированном лифте, в котором мужчинам посчастливилось ехать только вдвоем, Позов снова предпринимает попытки схватить необходимой тактильности. Ему сложно выждать даже эти пару минут до квартиры. Ему нужна постоянная подпитка. Дима жутко извелся, у него буквально физически ноет где-то в животе и покалывает на кончиках пальцев. Поэтому мужчина быстро приникает животом и грудью к Сережиной спине, как только тот входит первым, а ладони удобно устраивает на его груди. Гладит сквозь одежду, прижимается сзади настолько вплотную, что они оба занимают буквально маленький уголок не слишком просторной кабины лифта, и разглядеть Матвиенко за Димой вдруг вошедшему человеку было бы довольно сложно. Позов недовольно мычит, когда приходится отпустить, пусть и всего на минуту, прожигает взглядом Сережину руку, пока тот как-то нервно вертит ключ в замочной скважине, а потом практически вталкивает в квартиру, нетерпеливо хлопая входной дверью. Даже раздеться не дает самостоятельно. Сразу же жмет Матвиенко к стене в прихожей, чуть дрожащими пальцами расстегивает молнию на куртке, судорожно и резко, и, как только из-под теплого ворота появляется шея партнера, тут же приникает к ней губами. Оставляет, наверное, сотню отчаянных поцелуев. Действует быстро и жадно, так, будто это — жизненно-важно. Горячо выдыхает в достаточно нежную кожу, широко лижет языком у самого основания, сжимает покрепче плечи Матвиенко, наслаждаясь абсолютно каждым касанием. Сережа противостоять не может. Не сразу. Ему нужно время, чтобы собраться. Все, что получается сейчас — это невольно обмякнуть, чувствуя, как подводят собственные ноги. Колени слабеют, как у малолетки, в животе появляется сладкое, тянущее и щекочущее чувство, а губы тут же размыкаются, стараясь ухватить хоть немного кислорода. Напор Димы — это что-то невероятное, он Сережу абсолютно обескураживает, буквально сводит с ума. Матвиенко мычит тихонько и загнанно и откидывает голову, потому что хочется почувствовать Позова в полной мере. Хочется невозможно сильно, настолько, что и собраться с силами для хотя бы пятиминутного перерыва в этот раз дается слишком сложно. — Дим, Дим… — Сережа шепчет буквально, губы уже ворочаться перестали, как и все тело, которое сейчас почти физически сгорало от желания стать мягким и податливым в чужих руках. — Подожди. Давай хотя бы в этот раз… не как всегда… — Матвиенко пытается все еще, изо всех сил собирает себя в кучу и аккуратно поглаживает щеку партнера дрожащей уже рукой, призывая того отстраниться на немного. Позов и правда отрывается от долгожданного занятия. Дышит шумно и часто, смотрит непонимающе и немного раздраженно, но все-таки прислушивается. Пытается действительно сделать… не как всегда. Дима громко сглатывает и медленно кивает. Дает понять, что слушает, что понимает. Хотя, на деле, понимает далеко не все. Сереже без поддержки партнера стоять на ногах куда сложнее. Он какое-то время просто опирается о стену, а потом осторожно принимается стягивать уличные вещи. Подходит к Диме, зачем-то сам снимает куртку и с него, поглаживает плечи как-то задумчиво и невесомо целует в щеку. Матвиенко понимает, что они так ни до чего и не дошли. Не обговорили то, что происходит между ними, как в этой ситуации вообще возможно существовать и какой может быть выход. Впрочем, оба прекрасно знали, что выхода никакого, а существовать приходится так, как получается, но иногда разговоры могли помочь немного… расставить все по своим местам. Дать чуточку сил для нового несомненно порочного круга. — Давай в этот раз сначала поговорим, а потом потрахаемся. — Сережа выдыхает тяжело, проходит вглубь квартиры, уводя за собой и Позова. Он имел в виду именно это, когда говорил, что стоит попробовать «не как всегда». Они ведь обычно и правда сначала трахаются, пропитываются друг другом, отдаются без остатка, сливаются во что-то неразрывно-общее, а потом пытаются разговаривать. Конечно, мысли у них сразу текут в одном направлении. Оба хотят, чтобы короткий миг душевного и физического единения продолжался как можно дольше и случался как можно чаще, оба хотят быть рядом и ощущать вот это до невозможности нужное умиротворение. И все обиды, проблемы и недовольства отходят на второй план. Становятся будто бы совсем крохотными и неважными. Но они важны. Поэтому Матвиенко хочется обсудить что-то тогда, когда оба все еще ощущают себя отдельными людьми. Хотя бы в какой-то степени. — Надо что-то решать. В этот раз… все серьезнее, Дим. — Сережа смотрит в глаза напротив, он надеется, что Позов тоже понимает, насколько все непросто, учитывая последнюю ссору и ее последствия. Понимает, что им нужно либо как-то все менять, хотя это вряд ли возможно, учитывая все остальные факторы, либо расходиться насовсем. Брать паузу в карьере, разъезжаться по разным городам, да что угодно, лишь бы не сорваться в очередной раз, лишь бы разорвать вросшие под кожу красные нити, которые сшили их практически намертво. Матвиенко не знает, как им быть, но берет на себя инициативу попытки в этот раз. Однако, Позов выглядит так, как будто считает этот разговор заведомо бессмысленным. Хмурится, растягивает уголки губ в недовольстве и смотрит как-то печально, загнанно и одновременно пронзительно до ужаса. — Я давно все решил. — Дима не двигается даже. Замирает, как статуя. Потому что он действительно решил. Для него вариантов уже нет. Точно не сейчас, когда он соскучился до физической боли. Он привязан, причем будто бы в прямом смысле. Сережа давно проник к нему под кожу, пустил свои корни глубоко внутрь и обосновался там прочно и крепко. Достать наружу уже не получится. По крайней мере, без смертельных повреждений для самого Димы. Он уже давно не рассматривает вариант расставания насовсем (рассматривать его страшно). Давно не представляет, как будет просто спокойно и полноценно существовать дальше. Давно даже не надеется на то, что когда-нибудь их просто-напросто отпустит и все решится само собой. Только вот, видимо, такой ответ Матвиенко не устраивает. На мужчину, видимо, накатила волна какого-то отчаянного, но непременно ведущего в никуда упрямства. — Ты решил. А я? Ты хоть иногда, сука, думаешь обо мне? — Сережа практически срывается на крик. Для него такое непривычно. Он терпеть не может негативные эмоции, тем более — такие сильные. Ненавидит орать, считает это затеей абсолютно бесполезной, но прямо сейчас орет сам. Сил нет. А вот какая-то на удивление сильная, глупая злость вдруг берется из ниоткуда. Видимо, у него так и не получилось до конца отпустить все то, что привело их к изначальной размолвке. — Я думаю о тебе постоянно. В этом и проблема. — Позов тихо вздыхает. Старается говорить ровно и спокойно, старается смягчить резко взвившегося Сережу. Этот конфликт — странный для обоих. Обычно все наоборот. Обычно именно Матвиенко слушатель. Почти объективный, наиболее уравновешенный из них двоих и способный вывести обоих из сложившейся ситуации. В этот раз Сереже элементарно не хватает сил. Он устал. Исчерпал себя. В этот раз непрекращающимся эмоциональным потоком бьет из него. Поэтому Дима продолжает. Думает, что сможет попытаться объяснить, что сможет выдержать это сам и взять на себя роль великого успокоителя на этот раз. — Сереж, я вижу, как ты пытаешься убедить себя, что у тебя к этой девчонке что-то есть. Что она — твой… путь к освобождению от меня? — Позов позволяет себе грустную усмешку. — Но это же… херня. Она — точно нет. Матвиенко понимает правдивость этих слов. Сам уже внутренне себе признаться успел, но усталая упрямость, мрачная надежда и нежелание признавать сейчас Димину правоту будто объединяются и заставляют предпринимать последние, достаточно жалкие, но наверняка колкие для партнера попытки. — Да нихуя ты не видишь. Она классная. Красивая, умная и все такое, да. Но самое главное — она заботится обо мне. Уделяет внимание. Проводит со мной время. Ее не нужно упрашивать приехать хотя бы один гребаный раз в неделю, она приезжает сама и гораздо чаще. Я ей нужен. — «в отличие от тебя» так и напрашивается, но Сережа отчего-то эту концовку проглатывает. Понимает, что если скажет, то сам же признает свое поражение. Дальнейший разговор будет точно бессмысленен. Он сам снова все сведет к Позову. Понимает это, впрочем, не только Матвиенко. Поэтому на лице Димы появляется какое-то слегка торжествующее выражение, а потом он тащит партнера за руку в спальню. Сережа уже и не сопротивляется. А зачем.? Для обоих очевидно это бессловесное поражение. Позов копошится в шкафу какое-то время, и стоило бы испугаться, потому что Матвиенко прекрасно известно, что лежит на той полке, в отдельной коробке. Но даже несмотря на все только что произошедшее сопротивляться не хочется. Хочется просто мазохистически насладиться своей раздавленной гордостью (в какой уже раз), отдаться чужой воле, глянуть умоляюще прямо в глаза напротив и позволить (попросить) в очередной раз доказать, что сбежать из этой мучительно любимой клетки не выйдет. — Все, что ты перечислил, ты хочешь получить от меня. Мы оба это поняли. Сегодня больше ни слова о ней. Дима и сам выдает свои слабости. Позволяет увидеть уязвимость. Пропускает на долю секунды ревность и жгучую боль во взгляде, сжимает покрепче в руке только что обработанный шарик кляпа и выдыхает резко и шумно. Однако, вопреки ожиданиям, Позов медлит. Укладывает палец на губы партнера, как бы действительно попросив замолчать, а затем приближается и оставляет на них же отпечаток собственных. Забирает себе часть Сережиной боли и отдает кусочек своей. Плавно перемешивает между собой, позволяет всем обидам друг на друга гармонично слиться и раствориться друг в друге хотя бы частично. Когда они смешиваются — уже непонятно, где чья. Уже не так остро, не так животрепещуще. И, если постараться, то на время даже можно забыть об обидах насовсем. Дима целует медленно. Заставляет чувствовать. Просит принять его сейчас и в дальнейшем, показывает, что будет стараться ради них, хоть и по-прежнему не может ничего обещать. А Сережа принимает. Иначе, конечно, и быть не может. Даже если иногда кажется по-другому. Он будто сдувается весь. Вмиг расслабляется окончательно, прикрывает глаза и покорно подается навстречу. И вот так — правильно. Так — хорошо. Даже если всего десять минут назад Сережа думал совершенно иначе. Губы плавно двигаются навстречу друг другу. Не спеша, осмысленно, слаженно и чувственно. Поцелуй дает куда больше, чем разговоры, пусть и результат выйдет куда менее объективным. Когда между мужчинами снова появляется хоть какое-то расстояние, Матвиенко сам тянет руку партнера с шариком кляпа к своему лицу. Знает прекрасно, что иногда ему не помешает заткнуться. Знает, что если его заткнет Дима, он ни разу не пожалеет. Знает, что вот такая вот передача контроля, пусть и совсем незначительная, поможет отпустить себя. Выпустить все мысли из головы, перезагрузиться и, в конце концов, просто отдохнуть и выдохнуть. Позову он всегда доверял и будет доверять так, как никому другому. Знает, что партнер серьезен в таких вопросах и сделает все так, как необходимо самому Матвиенко. Поэтому на пике желания просто передать контроль в чужие руки, Сережа все-таки решается подтвердить свое согласие всеми возможными способами. Смотрит устало, но умоляюще-пристально, потирается щекой о Димину руку как-то даже слишком мягко и покорно, сглатывает немного нервно, потому что волнительно в любом случае каждый раз, и тихо-тихо, хрипло просит: — Дим, что угодно. Пожалуйста. Я устал. Позов, конечно, понял все уже давно. Поэтому и полез вообще в этот ящик, в который они не заглядывали уже черт знает сколько, взял в руки игрушку и ненавязчиво впустил в голову партнера эту мысль. Диме всегда нужно было вербальное подтверждение. В таких вопросах недостаточно даже самых откровенных и разгоряченных взглядов. Однако в этот раз они дошли до передачи контроля совсем не в том ключе, что раньше. В этот раз мера — вынужденная, отдающая чем-то смертельно-измотанным и горьким. И Позов собирается разбавить ее сладостью, мягкостью и заботой настолько, насколько это вообще возможно. Мужчина выдыхает глубоко и медленно. Прикрывает глаза на пару секунд, старается расслабить хотя бы собственное тело. Мысли в любом случае будут метаться от одной к другой, но уже совсем скоро, Дима точно знает, они вынужденно выстроятся в ровный ряд и выдвинут на передний план только те, которые связаны с ответственностью за состояние партнера и с желанием хотя бы слегка расслабить его и морально, и физически. Небольшой пластиковый шарик оказывается во рту Сережи буквально через минуту. Матвиенко покорно приоткрывает рот, прикусывает кляп зубами и старается не думать о том, как скоро волна адреналина пройдет и ему станет как минимум неловко. Впрочем, Дима от мыслей отвлекает. Ради этого ведь все и затевалось. Мужчина затягивает ремешок на затылке. Делает это так, чтобы прилегало плотно, но ни в коем случае не впивалось в кожу и не стягивало до откровенно неприятных ощущений. — Так нормально? — Позов оглаживает пальцами контур застежки, а после как-то даже завороженно проходится указательным по губам, которые пока что достаточно плотно сомкнуты вокруг постороннего, непривычного предмета. Дожидается кивка от партнера и тут же улыбается ему подбадривающе самыми уголками губ. Первая часть есть. Теперь Сережа, который сегодня выступает инициатором таких болезненных и сложных разговоров, не сможет хотя бы какое-то время вытворить что-то подобное. И Дима действительно осуществляет идею с кляпом скорее из каких-то соображений практичности, но в любом случае ведется на то, как это выглядит. Как выглядит Матвиенко. Как он смотрит все еще слегка потерянно, но абсолютно доверчиво, как неровно вздымается его грудь, выдавая явное волнение, как чуть судорожно дергается кадык, когда мужчина пытается сглотнуть и как он почти не двигается, буквально превращаясь в очеловеченное ожидание. Дима сдается этому виду, позволяет себе немного отвлечься, хотя он еще не полностью закончил с приготовлениями. Приближается лицом к лицу, ласково ведет носом по чужой щеке, а потом медленно так, тягуче и плавно проводит языком по Сережиным губам и кляпу. Сначала по нижней, вскользь, потом — по прохладному пластику, а затем — выше, к верхней, которую изучает кончиком языка куда внимательнее. Напоследок шутливо прикусывает шарик собственными зубами и чуть тянет на себя, будто бы разделяя эту вещицу на двоих. Отстраняется, наблюдая привычно-умилительно загоревшиеся уши, тут же прижимается губами и к ним, ощущая эту смущенную теплоту, а после все-таки снова отходит к шкафу. Матвиенко дышит уже куда тяжелее. Это взаимодействие с кляпом со своей стороны Дима проводил впервые, и такая неожиданность действительно вдруг смутила Сережу откровенно и очевидно. А еще выбила добрую часть раздумий и переживаний из головы разом. Невероятно хорошо. Совсем скоро Позов демонстрирует повязку (хотя, скорее маску) на глаза. Очень похожую на ту, которую они использовали еще в мышеловках. А может, это и была одна из них. Может, Дима просто в недовольно-злорадном приступе взял, да и забрал себе реквизит, тайно и внаглую. — Согласен? Или слишком? — Дима смотрит на Сережу внимательно. Выискивает в глазах даже малейшие проблески сомнения или неуверенности, прекрасно понимая, что если он их все же заметит, ничего не получится. Но Матвиенко, который только-только успел ощутить, как его понемногу отпускает, тут же глаза прикрывает. Выражает мгновенное согласие и непривычную для себя тихую покорность. — Умница. — Позов проговаривает на выдохе, и, хоть и хвалит, но делает это не снисходительно, не с высока своей вроде как доминантной позиции, а совершенно искренне и тепло. По себе знает, что решиться на подобное не всегда просто. Не просто абсолютно осознанно позволить себе стать ведомым и в какой-то степени слабым даже на время. Одевает маску на партнера, снова застегивает, интересуется, все ли в порядке, несколько раз проводит ладонями по отросшему ежику волос, а потом аккуратно ведет Матвиенко к кровати. Медленно стягивает с него толстовку, следит за тем, чтобы не задеть и не сбить все только что одетое. После — чуть быстрее расстегивает молнию на джинсах партнера и снимает их. На этом этапе особенно не останавливается, делает все машинально, просто освобождая Сережино тело от ненужной одежды. Усаживает на знакомую мягкость кровати, слегка надавливая на плечи, но старается пока особенно много не касаться. Дима хочет, чтобы Матвиенко привык к новому восприятию. Хочет, чтобы тот на время почувствовал себя в вакууме и сосредоточился на тех ощущениях, которые ему в таком состоянии доступны. — Я сейчас уйду из комнаты. Не волнуйся. Посиди буквально две минуты и привыкни. — голос звучит по-прежнему мягко, но стальные нотки начинают прослеживаться довольно четко. Сережа сглатывает. Достаточно шумно в образовавшейся вдруг тишине. А может, это сказывается отсутствие зрения, возможности говорить и обострение оставшихся чувств. Шаги Матвиенко слышит также четко. Партнер движется по направлению к выходу из комнаты. На пути шуршит будто чем-то, совсем тихонько, еле слышно. Наверное, снял кофту. Дальше — вглубь квартиры. Шаги становятся сначала еле различимы, а потом и вовсе стихают. Правда, через минуту удается понять, что Дима зачем-то открывает холодильник. Попить что ли ушел.? Шумит как-то не совсем понятно. Будто о кружку что-то бьется. Холодильник закрывает. Потом — снова тишина, еле слышные шаги, шаги уже более четкие и, наконец, можно совершенно точно понять, что Дима вернулся в комнату. Правда, не говорит ничего. Слышно, как он ставит что-то на пол совсем рядом, а потом вроде как опускается на пол и сам. На самом деле Позов становится на колени у изножья кровати, у самых ног Матвиенко. Рядом ставит кружку с парочкой небольших кубиков льда. Игра с температурой как нельзя лучше подходит в таком вот состоянии, да и определенно отвлечет партнера абсолютно от всего, кроме собственных ощущений. Дима начинает с ног. Мягко обхватывает чужую щиколотку, чуть приподнимая и вынуждая Сережу податься спиной назад и опереться на руки. Приближается губами к коже, совсем близко, но не касаясь. Выдыхает на икру, горячо и медленно. Ласкает теплыми выдохами от самой щиколотки до колена, ощущая, как партнер невольно напрягает мышцы от неожиданности и совсем слегка вздрагивает, почти не ощутимо. Позов ведет носом по колену, но все еще еле касается. Проходится чуть выше, прочерчивает дразнящую линию по бедру, снова горячо выдыхает у внутренней стороны, совсем высоко, у кромки нижнего белья. Действует осторожно, игриво, на самой грани с настоящим касанием. Улавливает, как поджимаются мышцы партнера, как тот еле заметно ерзает, пытаясь то ли отползти подальше, то ли податься поближе. В этот момент Диме до жути хочется просто расцеловать каждый сантиметр чужой кожи, просто оставить отпечатки собственных губ абсолютно везде, просто пометить таким образом партнера целиком и полностью. Но такой жест с головой выдал бы самого Позова. Его все еще плещущееся где-то внутри отчаяние и собственничество, которое он ненавидит иногда всей своей любящей человека рядом душой. Дима ведь понимает, что закончить разговор на той ноте, на которой получилось у них — решение абсолютно эгоистичное. Понимает, что не сможет оставить все так, как есть, и обязательно начнет по новой уже сам. Но позже. Это все — позже. Для того, чтобы снова выводить Матвиенко из морального равновесия, для начала нужно ему его вернуть. Позов берет кубик льда из черной кружки. Немного отодвигается, прекращая мучить партнера собственным дыханием, и тут же прикладывает льдинку сразу к нежной коже бедра. Чуть вдавливает в податливую мягкость, несмотря на то, что Сережа тут же дергается от неожиданности, и ведет настойчивым движением вверх. Оставляет холодный след по верхней части внутренней стороны, в то же время зеркаля свои действия горячей ладонью на другом бедре. Морозит кожу и заставляет вздрагивать от колкого, въедливого холода с одной стороны и распаляет и раздразнивает теплыми, тягучими прикосновениями с другой. Матвиенко покрепче сжимает одеяло в пальцах. Запрокидывает голову и закусывает шарик кляпа покрепче. Пока что терпимо, но дыхание уже начало сбиваться, а кажущиеся куда более яркими прикосновения выводят из себя со стремительно скоростью. Внизу ситуация только накаляется. Дима, который успел включить собственный исследовательский интерес, то и дело переводит горящий взгляд вверх, чтобы отследить то судорожно дернувшийся кадык, то неловкое движение челюстью, которую партнер явно старался инстинктивно сомкнуть. Позов понимал, с какой силой сейчас действуют на другого мужчину его действия, понимал, что надолго затягивать нельзя. Но и закончить все быстро и скомкано в его планы тоже не входило. Дима выдыхает шумно, быстро перекладывает льдинку в другую руку, и меняет «горячую» и «холодную» сторону местами. Прижимается к уже порядком замерзшей коже губами, порывисто и настойчиво, выцеловывает всю внутреннюю сторону, иногда прихватывает губами, слегка втягивая. Отогревает, возвращает в норму, а после и вовсе принимается распалять. Подключает язык, жадно лижет в самом верху, у нижнего белья, и даже оставляет несколько аккуратных засосов. Диму всегда завораживали такие своеобразные собственные отметины на Сережином теле. С другой стороны совсем легонько плавит оставшийся кусок льдинки. Держит в пальцах, благодаря которым она и плавится, и только позволяет прохладным капелькам стечь на разгоряченную кожу. Матвиенко разгоняется от метки «терпимо» до метки «почти невозможно» за считанные минуты. Контрасты здорово бросают его из стороны в сторону. Заставляют задыхаться собственными стонами, которые сейчас даже не могут прорваться наружу, метаться по кровати, в то же время стараясь из последних сил держать себя под контролем и все-таки оставаться на месте, и пытаться нелепо податься уже ощутимым возбуждением навстречу чужим рукам и губам. Когда партнер принимается несдержанно и так невероятно распаляюще вылизывать до жути чувствительную зону, Сережа неконтролируемо расставляет ноги еще шире, двигается всем телом вперед и беспрерывно глухо скулит. Последнее с кляпом во рту — весьма затруднительно, и Матвиенко вдруг резко замирает, когда понимает, что из уголка рта на подбородок стекает что-то влажное и до невозможности стыдное. Эту часть взаимодействия с пластиковым шариком он терпеть не мог. Его это смущало и заставляло неловко запрокидывать или наоборот опускать голову в попытках прятать вроде бы вполне закономерные физиологические последствия. А Дима всегда реагировал абсолютно невозмутимо. Как и в этот раз. Заметил, протянул руку вверх, мягко погладил по щеке, а потом будто бы невзначай вытер тонкую ниточку слюны большим пальцем. Знал, что партнеру некомфортно. Поэтому первое время, пока это возможно, старался помогать ему таким образом. Только в этот раз Матвиенко дергается куда больше, чем обычно. У него и эмоций в этот раз куда больше. По тому, как мужчина сразу после вроде бы обычного Диминого действия вдруг принимается мотать головой и всеми силами пытаться попросить убрать вещицу, становится понятно многое. Впрочем, Позов и не сильно против. Вряд ли в таком состоянии Сережа решится на какие-то разговоры. Дима поднимается с колен, садится на кровати рядом и приближается губами к чужому уху. Все еще продолжает будоражить нервные окончания, имея своей целью на сегодня задействовать их как можно больше. — Я сниму, но никаких слов. Только звуки. Договорились? — совсем тихий шепот пускает по Сережиному телу слишком много мелких, покалывающих импульсов. Он снова вздрагивает от этого ощущения, чуть ведет плечами, но тут же принимается кивать с куда большей отзывчивостью, чем предполагал. А потом чужие пальцы знакомым движением пробегаются по затылку, ослабляют ремешки и, наконец, вытягивают кажущийся последние пару минут просто огромным шарик наружу. Матвиенко тут же втягивает воздух полной грудью, естественно, давится им почти сразу же, чувствует даже, как кружится голова, и дезориентированно шарится руками, стараясь ухватиться за партнера. Дима, как только откладывает вещицу в сторону, тут же тянется вперед, перехватывая запястья партнера и прижимая их к собственной груди. Видит, что нужна небольшая передышка и хотя бы минутка тихого спокойствия. Он обхватывает Сережины плечи и спину, старается заключить в объятия его всего, тянет к себе максимально близко. Обнимает широко, бережно, даже как-то трепетно. Хочет показать свою поддержку, хочет выразить все, что по-настоящему чувствует прямо сейчас. У Димы внутри на самом деле очень много чего-то нежного, теплого и заботливого. Но в силу их ситуации показать это получается не всегда. И мужчина совершенно искренне ненавидит каждый раз, когда ему приходится прятать свои чувства, когда приходится демонстрировать абсолютно противоположные просто потому, что так надо. Матвиенко обычно достается чертовски мало теплоты. Ни разу не достаточно. Абсолютно недостаточно для такого невероятного человека, как он. Но прямо сейчас Сереже плевать на это «обычно». Он, все еще чувствующий каждое касание с двойной силой, вдруг оказывается прижат полностью к живому, до невозможности нужному теплу тела любимого человека. Внутри будто что-то взрывается в первые секунды, а после — разливается плавными, ласкающими каждую клеточку отголосками, которые окончательно убивают любые сомнения. Сережа трется щекой о чужую и как будто чувствует каждую щетинку. Медленно поглаживает ладонями чужую грудь, ощущает каждый волосок и на контрасте очень мягкую кожу под ними. Матвиенко нравится до ужаса, его обостренные тактильные ощущения просто не позволяют сидеть без движения. Сережа чуть приоткрывает губы, проходится ими по чужой щеке, а после плавно сползает вниз, к шее. Слегка двигается по кровати, чтобы было удобнее. Оставляет парочку слепых поцелуев, хотя, скорее, просто прижимается и впитывает ощущения. Ловит несильное биение, двигается чуть влево. Становится сильнее. Пробирается по коже на ощупь, ровно до тех пор, пока не прижимается губами куда настойчивее ровно в том месте, где пульс ощущается лучше всего. Хмыкает довольно, проводит широким, мокрым движением языка в том же месте, и улавливает еле слышный сбитый выдох. Улавливает с удивительной четкостью. Дима на самом деле успевает поплыть еще в тот момент, когда чувствует расслабленного партнера в своих руках. Но сейчас тот предпринимает попытки своевольно перехватить управление ситуацией. Такого ему позволять пока нельзя. — Ты, кажется, наглеешь. — Позов улыбается уголком губ, берет себя в руки и немного отодвигается, прекращая контакт чужого языка с собственной кожей. — «Дима, давай разговаривать, а не трахаться». — пародирует партнера с нарочито противными интонациями, а после и вовсе неожиданно, но мягко толкает того в грудь, заставляя повалиться спиной на одеяло. — Так что лежи и осознавай свои ошибки. Сережа только чуть неловко размахивает руками, пытаясь осознать себя в пространстве, а после сжимает губы, заглушая желание проговорить что-то колкое в ответ. Правила есть правила, он сам попросил. Небольшая передышка и правда помогла. Матвиенко вдохнул чуть глубже, дал время чему-то внутри себя и теперь чувствовал, как все медленно и неспеша возвращается на привычные места. Но разве медленно и неспеша когда-то устраивало хоть одного из них.? Спустя буквально несколько секунд Сережа ощущает горячее дыхание на собственных губах. Невольно подается вперед практически сразу же, но по итогу ловит только пустоту. Димы и след простыл, но только для того, чтобы появиться спустя мгновение где-то в районе груди. И стоит только Матвиенко подумать, что партнер снова начал его дразнить мимолетными, невесомыми касаниями, как горячий язык проходится широко и настойчиво ровно между ребер. Сережа выгибается, подается навстречу, хочет больше, но стоит ему это сделать, как весь контакт снова исчезает, оставляя после себя лишь тянущую пустоту и неприятную неудовлетворенность. Вдруг где-то в районе правого бока обдает резким холодом, а в районе другого — симметрично обжигает горячим дыханием. Кубик льда плавно движется по животу, обводит пупок, пробирается чуть ниже. Холодная дорожка медленно растекается по телу, заставляя поджиматься, напрягать мышцы и рефлекторно стараться отодвинуться немного дальше. В это же время чужие крепкие пальцы хватаются за Сережино запястье и тянут руку чуть вверх. Дима чувственно прижимается губами к центру ладони. Спускается поцелуями по предплечью, иногда вычерчивая еле заметные синеватые переплетения вен языком, добирается до сгиба локтя и принимается вылизывать нежную кожу напористо и неожиданно. Знает ведь, что Матвиенко прочувствует сейчас любое касание. Что совсем необязательно воздействовать на откровенно эрогенные зоны. Достаточно выбрать любой участок с тонкой, нежной кожей и постараться простимулировать нервные окончания. Дима проворачивает подобные манипуляции еще несколько раз. Обводит плечи и ключицы остатками холодной льдинки, а после сразу же прижимается губами к животу, оставляя несколько настойчивых засосов в самом низу. Капает прохладными каплями на лоб, остужая пылающую кожу, а в следующую секунду жадно и властно лижет губы партнера. И Сережу ведь действительно пробирает. Он беспрерывно издает хриплые и сбивчивые звуки, не сильно, но ощутимо дергается из стороны в сторону и совершенно перестает контролировать свое тело. Контрасты выводят этот контроль из строя. Становится слишком сложно понять, где сейчас горячо, а где холодно, где хорошо, а где — на границе с чем-то слишком сильным. С губ Матвиенко в какой-то момент срывается особенно громкий, вымученный стон. Позов понимает, что он на грани того, чтобы положить на все и попросить прекратить прямо сейчас. Именно поэтому Дима не спускается вниз за следующей льдинкой. Просто прикладывает собственные прохладные после льда пальцы к горящим щекам партнера, мягко поглаживает и целует в самый кончик носа. Будто дает понять, что с этим они закончили. Сережа облегченно выдыхает, тянется руками вверх, накрывает ладони партнера собственными и замирает. Прислушивается к ощущениям. В голове — тихо, в теле — легкая дрожь и тянущее, на удивление сильное возбуждение. Матвиенко и сам порой не успевает отследить свои же физиологические реакции, когда рядом Дима. Тот каким-то образом успел изучить его вдоль и поперек, успел понять, что, как и когда надо сделать, чтобы Сережа полностью растаял и расплавился. Впрочем, долгой передышки снова не предвиделось. Позов вдруг опять отстраняется, оставляет мягкие поцелуи на подушечках чужих пальцев, а потом спускается уже привычными и до жути заводящими поцелуями куда-то на шею. На этот раз действует плавно и тягуче. Сахарно-сладко, медленно, ласково, без всяких подстав и неожиданностей. Переплетается с Сережей пальцами в трепетно-нежном жесте, покрывает чувственными и плавящими все внутри поцелуями ключицы и грудь. Останавливается с левой стороны, прижимается губами и вдруг останавливается. Просто застывает, прикрывает глаза и слушает. Дима привык этот гулкий стук выгрызать, выбивать, заставлять рвано и усиленно хватать воздух сухими губами, чтобы сделать его еще громче и сильнее. Привык пролезать под ребра нагло и своевольно, чтобы достать до того, что принадлежало только ему. А сейчас… Сейчас он просто аккуратно просил впустить его, и ему позволили войти. Вот так просто. Раздвинули перед ним ребра, самозабвенно подались еще ближе и буквально влили этот заведенный, бешеный стук ему в уши. И это осознание отчего-то заставляет Позова остановиться. Заставляет понять, насколько в чужих глазах он вел себя… чего скрывать, хуево. Насколько выглядел эгоистом, хотя, наверное, им и был, насколько ломано и неуклюже пытался объяснить то, что на самом деле бушевало внутри. К Диме приходит невероятно сильная необходимость попытаться объясниться. Дима вдруг начинает нервничать очень сильно. Дима ведь на самом деле не руководствуется только слепым желанием обладать. Ему нужно, чтобы партнер был счастлив. Он всем сердцем этого хочет. Он ревностно, грубо и опять же эгоистично оберегает его от ошибок. Не имеет на это права.? Да, наверное. Но их странная, больная и патологическая зависимость друг от друга давно стерла все рамки. Мужчина подползает ближе и усаживается на чужие бедра. Осторожно стягивает повязку с глаз партнера. Рассматривает, как тот непонимающе жмурится и пытается изобразить вопросительное выражение. — Ты думаешь, что я не позволяю тебе… быть независимым? Счастливым? — Дима произносит тихо, но четко. Дает понять, что собирается сказать что-то жизненно-важное одним взглядом. Сережа сглатывает и не двигается с места. Он уже и не думал, что они смогут продолжить эту тему, а потому теперь, когда партнер вдруг сам предпринял попытку, начал жутко переживать по поводу того, чем это может закончиться с его подачи. — Думаешь, что не оставляю тебя в покое.? — Позов проговаривает вдумчиво. На самом деле только повторяет. Все это говорил сам Матвиенко, возможно, с немного другими формулировками. — Ну я вообще-то и правда не оставляю. — нервная усмешка, тяжелый выдох, а после — прежняя сосредоточенность. — И не оставлю, Сереж. Я уже пытался сказать тебе почему, но, наверное, делал это… в своем стиле. Резковато. Хорошо, грубо. — Дима признается после укоризненного взгляда партнера снизу. — Не оставлю до тех пор, пока не пойму, что ты любишь кого-то другого. Пока не увижу своими глазами, что ты горишь вот так рядом с кем-то еще. Понимаешь? Теперь уже Матвиенко сглатывает шумно и судорожно. Слова Позова проникают куда-то слишком глубоко. Они попадают в цель абсолютно точно. Заставляют чувствовать, что все, что было нужно, появляется у Сережи прямо сейчас. Вот так легко и просто. Однако Дима не останавливается и на этом. — Я с тобой… теряю весь контроль. За минуты. Отпускаю себя полностью, остаюсь голым, как бы это ни звучало, и физически, и морально. Объективно — это хуево, но субъективно — это, блять, лучшее чувство на свете. — голос слегка дрожит, и у Позова даже дух на секунду захватывает от собственной честности. — Я знаю, что могу позволить себе быть свободным только с тобой. Все внутри меня рвется к тебе постоянно, я не могу просто прекратить. Это было бы ужасно эгоистично и мерзко, если бы я не знал, что с тобой творится то же самое. Ты бываешь таким же открытым со своими девушками? Позволяешь им то, что позволяешь мне? Ты смог бы довериться хоть одной настолько, насколько доверился мне сейчас.? — Дима смотрит в глаза напротив проницательно, отчаянно и с какой-то противоественной надеждой. Он ведь ответ знает. Почему тогда так волнуется.? Конечно, Сережа отрицательно мотает головой. И все-таки в этот момент будто камень с души падает. — Так вот. Если появится человек, насчет которого ты сможешь ответить положительно… Человек, который действительно сможет сделать тебя счастливым… — эти слова тяжело даются, но мужчина продолжает с завидным упорством. -… то только тогда… Только тогда я смогу отступить насовсем. Позов отчего-то выглядит до жути уязвимым. Ему эта речь тяжело дается. Всегда тяжело даются такие признания и откровения. Да и тот факт, что Дима решился сам, что он собрался с силами и выдал все честно и откровенно — уже был чем-то до крайности ценным. Матвиенко слушает, смотрит, пропускает каждое слово и каждую эмоцию через себя. Он буквально в каком-то ступоре, хотя бы потому, что вот такого поворота совсем не ожидал. Не ожидал признания во всем и сразу, не ожидал такого количества тщательно оберегаемых Позовым чувств. Сережу волной из охренительно сильных ощущения практически сносит. Уши загораются мгновенно, в горле сушит, взгляд просто уперся куда-то в чужую переносицу и только судорожно пробегается по ней вверх-вниз. Матвиенко выбит из колеи. Матвиенко смущен до крайности. Матвиенко нужна хотя бы минута. Только Дима все еще смотрит так внимательно и пристально, что взять себя в руки никак не получается. Он будто и не моргает даже. Будто издевается. На самом деле Позов просто ждет ответа. Любого. Понимает, что, может, сказать и нечего, но очень сильно нуждается хоть в какой-нибудь реакции. И то, как стремительно и удивительно ярко партнер вдруг загорается, заставляет на лице появиться широкую, абсолютно влюбленную и все еще нервную улыбку. И вообще-то слегка глумливую. Самую малость. Вывести Матвиенко из себя до такой степени — это новое личное Димино достижение. Впрочем, Сереже удается постепенно подавить странное и ужасно сильное смущение. Он и так позволил увидеть слишком много. Только вот Позов явно все еще наслаждался. Смаковал недавнюю картинку в голове, улыбался уже совершенно гаденько и явно весело и, кажется, почти открыл рот, чтобы как-то прокомментировать. — Скажешь что-то — тебе будет в несколько раз хуже. Обещаю. Сережа таких обещаний на ветер не бросает. Сережа все еще сильно возбужден. Сережины мозги (почти) встали на место, и теперь он действительно может себе позволить ответить. Правда, не словесно. Совсем нет. Диму, кажется, такие угрозы не пугают совершенно. Он только фыркает с придыханием, но все еще нарочито-весело, и с показушным спокойствием наблюдает, как партнер поднимается из положения лежа и теперь оказывается с ним лицом к лицу. — Ради того, чтобы сказать, что ты милый со всеми этими красными пятнами по лицу, я вытерплю, что угодно. — и продолжает улыбаться, во все глаза разглядывая Матвиенко. Близко-близко. Прямо и уверенно. У Сережи почти дрогнул уголок губ, откликаясь на чужое веселое упрямство, но удержать его на месте все же удалось. Собственные вдруг зашумевшие наперебой в перевозбужденном сознании идеи помогли сосредоточиться. — Дим… — вдруг проговаривает на полтона ниже, а сразу после по-хозяйски укладывает ладони на чужую задницу, которую все еще сковывали джинсы и нижнее белье. — А ну слезь. — и шлепает легонько, призывая сделать так, как сказано. Позов, который все еще сидит на бедрах партнера, только совершенно бесстрашно ерзает и слегка выгибает бровь. — Как ты вдруг заговорил. А вот только что… Договорить ему не дают. Сережа крепко хватает мужчину за талию, переворачивает, меняет их местами, быстро и резко заваливая Позова на спину. И, пока тот опомниться не успел, сползает с него и тянет за ноги к краю кровати. Когда Матвиенко было надо, он проявлял свою физическую силу. Он пользовался ей редко, с умом. Умел распоряжаться ресурсами собственного тела и понимал, как сделать так, чтобы использовать имеющееся у него по-максимуму. И Дима об этом тоже знал. Он сразу в лице поменялся, как только понял, что партнер настроен серьезно. Сразу постарался пойти на попятную. Дернулся назад, хотя понимал, что прямо сейчас он в крайне неудобном положении, чтобы сопротивляться. В итоге Позов и вовсе практически сваливается с кровати. Умудряется не грохнуться на пол только каким-то чудом, не меньше. Встает на ноги, дает понять, что временно сдается и смотрит уже совсем не так дерзко и глумливо, как пару минут назад. Сережа позволяет себе довольную ухмылку. Иногда с партнера просто необходимо немного сбивать это самодовольство. Еще через минуту оба оказываются напротив здоровенного зеркала в полный рост, которое вделано в одну из раздвижных створок гардеробной. Дима — спереди. Смотрит на самого себя с легким скептицизмом, но глаза довольно быстро отводит. Картина перед ним достаточно… необычная. Сережа — позади. Уложил голову на плечо партнера, плавно обнял того за талию, но руки быстро расцепил, принимаясь обводить ремень на чужих джинсах медленными движениями кончиков пальцев. Для обоих видеть себя со стороны вот так, вдвоем, было в новинку. Оба привыкали к этому виду, разглядывали себя в отражении, опасливо и слегка неловко. Два мужика. Взрослых. Полуголых. Не самых идеальных. Не похожих на тех, которых обычно видишь в гейской порнухе. Два мужика, один из которых — ты сам, а другой — твой коллега, вообще-то друг и человек, в которого ты пугающе сильно влюблен. Матвиенко нравится. А еще он абсолютно точно знает, что свыкся с этой картинкой куда быстрее, чем партнер. Хотя бы потому, что тот все еще отводит глаза от собственного лица в отражении. — Диим… — снова звучит низко, бархатно и вкрадчиво-тихо. Выговаривает на самое ухо, тянет обе руки к пряжке на чужом ремне и ловко ее расстегивает. Быстро вытаскивает ремень и совсем скоро слышит, как со звонким стуком пряжка бьется о пол. Тут же расправляется с пуговицей и молнией, тянет в стороны и проникает внутрь, пробегаясь пальцами по горячей, напряженной плоти сквозь тонкую ткань боксеров. С плотоядной ухмылкой отмечает, как меняется выражение лица Позова, как тот бесконтрольно губу прикусывает, и с явной хитрецой интересуется: — Ты почему в зеркало не смотришь? Картинка очень интересная. И Дима вдруг смотрит. Правда, все еще не на себя. Смотрит на Сережу сквозь отражение. Упрямо, недовольно и абсолютно точно слегка стыдливо. Это хорошо. Матвиенко, не мешкая, тянет чужие джинсы вниз, опуская их до колен. Накрывает всей поверхностью ладони пах Позова, медленно, плавно потирает, вслушиваясь в заметно потяжелевшее дыхание. Вглядывается в Димино лицо, различает, как увлажнились его губы, как взгляд то и дело мечется от собственного паха в зеркало и обратно, как расширяются ноздри, явно нуждаясь в поглощении большего количества кислорода, чем до этого. И Сереже так это нравится, что собственное возбуждение отдается тяжелым, будоражащим отголоском. — Посмотри на себя. — проговаривает спокойно, пока что просяще. Но, не получив нужного результата, Матвиенко обхватывает пальцами подбородок партнера и настойчиво приподнимает его. — Посмотри, Дима. Давай. — выговаривает уже более властно, с рычащими, заведенными нотками, которые Позов игнорировать просто не умеет. Дима пересекается в зеркале с собственным взглядом. Вздрагивает так, что это вполне ощутимо и для него, и для мужчины, который сейчас притирается к нему сзади всем телом. Собственное выражение, лицо партнера совсем рядом, этот горящий, прожигающий насквозь взгляд, чужие руки на своем теле — это все выводит так, что едкие стыдливые волны мешаются с топящим возбуждением в один пряно-острый коктейль. Ощущения перетекают одно в другое, и Дима то тихо мычит от неловкости, то нетерпеливо подается бедрами к ласкающей руке. Сережа смотрит внимательно. Разглядывает партнера, который теряется в ощущениях буквально на глазах, сам тихо и низко мычит, потому что эмоций уже слишком много. Чересчур. Еще немного — и будет перебор. Матвиенко отрывается буквально на минуту. Быстро стягивает нижнее белье и с себя, и с Позова, снова приникает сзади, близко-близко, так, что Дима наверняка чувствует его возбуждение собственной задницей. Судя по тому, как розовеет его шея и самый верх груди, чувствует во всех подробностях. Сережа прикусывает соединение шеи и плеча мужчины, просто потому, что чувств в нем уже через край. Обхватывает кольцом из пальцев чужой пах, сжимает осторожно, но крепко. — Ты так сильно возбужден. — Матвиенко просто факт констатирует, но делает это так соблазнительно-жгуче, что розовый цвет переползает и на лицо Димы. Теперь щеки горят уже у него. С такой силой, что складывается ощущение, что у мужчины вдруг поднялась температура под сорок. Сережа резко выпускает напряженный член, с разгоряченным удовольствием наблюдая, как он тут же шлепается о низ живота. Проделывает подобное несколько раз, с невероятным удовольствием поглощая вид лихорадочного румянца на чужом лице. Позов дышит тяжело и шумно. Он позволяет творить с собой такие вещи, потому что на сопротивление уже нет никаких сил. Он понимает, за что сейчас получает, и, если быть совершенно честным, … Ему просто-напросто нравится. Он мазохистически наслаждается этим удушающим чувством стыда вперемешку с невероятным доверием партнеру и слегка болезненным наслаждением. Сережа, будто читая мысли, продолжает. Накаляет ситуацию, поднимает градус еще выше. Вылизывает вообще-то ужасно чувствительную Позовскую шею, поднимается к уху, игриво прикусывает мочку и говорит низко, буквально мурчаще. — Тебя бы сейчас трахнуть как следует, чтобы больше не выебывался. — с удовольствием ловит в отражении вмиг скользнувший по губам язык. — Но у меня сейчас никаких сил нет оторваться. Даже для того, чтобы сходить за смазкой. И Дима вдруг стонет сквозь стыдливо сжатые зубы, борется с чем-то внутри себя еще несколько секунд, а потом резко выдыхает, будто что-то одно все-таки перевешивает. Позов заводит одну руку назад, тянется к прижимающемуся со спины партнеру, крепко хватает его за отросшие волоски на затылке и притягивает к себе еще ближе настойчиво и требовательно. Поворачивает голову настолько, насколько может, втягивает, наконец, в мокрый, звучный и на самом деле развратный поцелуй. В то же время притирается задницей к Сережиному члену, ерзает, одновременно проезжаясь по нему и толкаясь в руку партнера спереди. Дима, наконец, отпускает себя. Его кожа все еще горит, а где-то в груди до сих пор плывут отголоски смущения, но прямо сейчас все это — приятно до жути. Все, что происходит — приятно до жути. Матвиенко принимает эти торопливые и жаждущие движения. Устраивает собственный член аккурат между мягких ягодиц, вжимается поглубже, притирается плотно и близко. Принимается сразу двигать бедрами, рвано и резко. Ему совсем немного надо, он на пределе. Сережина рука в паху партнера двигается в том же темпе. Сжимает крепко и жестко, делает так, как надо, вынуждает все напряжение подходить к своему финалу как можно скорее. В поцелуй совсем скоро проникают обоюдные низкие, сбивчивые стоны, тихое рычание, выведенный скулеж, отрывистые, хриплые звуки и сотня абсолютно пошлых причмокиваний. Мужчины целуют, лижут, кусают, прижимаются, толкаются, трутся, двигаются в едином странном, непонятном, резком и совершенно сбитом темпе. И, конечно, долго продержаться не получается ни у одного. Впрочем, оба давно уже исчерпали свои силы и держались до конца только за счет какого-то общего, тайного резерва. Сил нет даже на стоны. Оба кончают с какими-то совершенно непонятными, отрывистыми звуками и сжимают те части тела другого, к которым сейчас есть доступ. На пути к кровати Дима спотыкается два раза. Матвиенко ему упасть не позволяет, кое-как перехватывает поудобнее и затаскивает в постель. В душ очень надо. Оба вспотевшие и липкие. В комнате стоит тяжелый запах недавнего секса. Только вот мужчины просто заваливаются на мягкую поверхность, складывают конечности друг на друга, совершенно не желая распутывать этот странный клубок из тел, прикрывают глаза и ближайшие несколько минут наслаждаются приятной опустошенностью. Вслушиваются в шумное дыхание друг друга, лениво перебирают пальцами, с удовольствием ощущая под ними чужую кожу, а после, когда проходит порядка пятнадцати минут, медленно и коротко целуются, будто бы проверяя, насколько другой восстановился. Отойти окончательно — всегда сложно. Они тратят слишком много эмоций и моральных сил. Однако в какой-то момент Дима ощущает, как неприятно стягивает живот от собственной спермы. Это приносит откровенный дискомфорт. Он шумно выдыхает и нехотя поднимается из положения лежа. Садится на край кровати, оборачивается на партнера и несколько секунд разглядывает его задумчивое лицо. Тот наверняка снова чем-то загружен, наверняка подхватывает старые сомнения и раздумья. Диме в последнее время все реже удается увидеть на Сережином лице беззаботное, счастливое выражение. Это удручает. Заставляет ощутить такую на контрасте больно бьющую тяжесть в груди после недавней приятной легкости. А ведь с этой Аней он только недавно беззаботно хихикал где-то у окна в коридоре. Позов сжимает руки в кулаки. Он понимает, что отвергал эту мысль и любую возможность произнести эти слова вслух с самого начала. Понимает, что собирается сам себе противоречить и пообещать то, о чем скорее всего пожалеет ровно через минуту. Диме страшно и больно, он не хочет, противится всей душой и мнется так, как будто от этого зависит его жизнь. Диме страшно и больно, но он знает, что сам не может дать Матвиенко то, чего он заслуживает. — Сереж. — начинает так, что по тону все сразу понятно. — Я не отказываюсь от своих слов. Но если ты вдруг правда решил, что сможешь… что хочешь быть с ней, то скажи мне вот прямо сейчас. — Позов вдруг поворачивается и смотрит глаза в глаза. Старается скрыть отчаяние и страх, старается не давить на партнера и дать понять, что он готов услышать любой ответ, хотя на деле не готов ни разу. — Скажи, что хочешь выбрать ее, и я уйду. Честно заткну свои чувства и сделаю все, чтобы ты больше с ними не столкнулся. Я обещаю. Матвиенко такой резкой перемены не понимает. Он только-только успокоился, только разложил в голове все по полочкам. Ну, хотя бы частично. Но Дима начинает снова. Старается казаться благородным или действительно ловит такое настроение, черт его знает. Только вот Сережа больше не мечется. Не собирается снова возвращаться к тому, что так выводило из себя еще пару часов назад. Он для себя все понял в миллионный раз, и пока эта истина снова жила внутри как что-то очевидное и неоспоримое. Мужчина выдыхает и тянется к тумбочке за собственным телефоном. — Ты такой мудак, Поз. — даже не смотрит на партнера, только печатает что-то и строит на лице хмурое выражение. — Я знаю. — Дима снова вздыхает, но не торопит с ответом. Просто слегка непонимающе наблюдает за чужими телодвижениями. — И даже почти успел с этим смириться. — Я тоже. — Матвиенко через пару минут телефон откладывает, садится на кровати по-турецки и опирается спиной на подушку. — Потому что сам нихуя не лучше. Я только что расстался с девушкой в сообщении, но меня гораздо больше беспокоит тот факт, что ты сидишь слишком далеко. В молчании проходит пять секунд. Десять. Тридцать. Позов переваривает на удивление долго, пытается понять, действительно ли все так, как ему показалось. Только вот нервно покусывающий губы Сережа выдавал себя с головой. Он только что… действительно это сделал. На Димином лице против воли расцветает чуть виноватая, но до ужаса благодарная и довольная улыбка. Это было неправильно. Мерзко вообще-то. Этот поступок был крайне хуевым, и Позов явно сам подбил на него партнера. Тогда почему внутри стало так тепло и радостно, что на мгновение будто бы и дыхание перехватило.? Матвиенко оказывается в чужих объятиях довольно быстро. Его снова сгребают в охапку, прижимают к себе так близко, что буквально через пару секунд становится до ужаса жарко. Сережа вдруг тихо, чуть сдавлено, но абсолютно довольно смеется. — Ты хоть бы не радовался так очевидно. Дима совсем немного отодвигается, смотрит на партнера и закатывает глаза, давая понять, насколько его на самом деле беспокоит сейчас моральная сторона вопроса. А после — целует. Сразу глубоко, страстно и обжигающе, но все еще до ужаса ласково и благодарно. Оба понимают, что на какое-то продолжение никого уже не хватит, но и обойтись без удовлетворения своего тактильного голода хотя бы на таком вот уровне тоже не могут. Матвиенко, пока старается отдышаться, задает свой привычный, чуть гасящий их влюбленное свечение вопрос. — Останешься на ночь.? Обычно Дима тут же тупит взгляд, прячет глаза, лезет целоваться с удвоенной силой и будто бы пытается компенсировать свое скорое отсутствие. Обычный ответ — нет. Только сегодня… Что-то действительно идет не так. Позов улыбается ярко и облегченно. Так, будто и сам ждал столько времени того момента, когда сможет уже, наконец, свой ответ поменять. Он подается близко и резко. Будто бы как и всегда. Только вот замирает буквально в миллиметре от чужих губ и выдыхает в них еле слышное, трепетное «да». Свой долгожданный, важный и возможно влекущий за собой и другие будущие изменения НЕобычный ответ.