Зимние тропы

27 декабря 201Х года

Стояло ясное зимнее утро — чистое голубое небо наверху, снежная гладь под ним. Было морозно, даже холоднее, чем еще пару дней назад. В сельпо, ставшем для Ивантеевских аналогом столовой, в то утро завтракало все население деревни. Впрочем, как и обычно. Звенела посуда, разговоры деревенских сливались в единый гул. В углу столовой, за отдельным столом, завтракали Семён Петрович, Волков, Дед Макар, Николай и Спиридоныч. Все они были тепло одеты, на спинке дедова стула висела двустволка — сегодня намечалась разведка в Красногорске. -Марфуша, сядь и ты с нами, — позвал Семён Петрович. Марфа Васильевна уселась на свободный стул рядом, поставив на стол свою миску с гречкой. -Ну, приятного аппетита, мужички, — кивнула румяная Марфа. Мужички благодарно кивнули, уплетая завтрак. -Ну чего расскажешь, Марфуш? — поинтересовался Дед Макар, — о чем у вас на кухне нынче сплетничают? -Да вот, гутарят про подростков наших, Мишку да Варюху. Поговаривают, у них ща любовь началась. Дед Макар противно крякнул: -Да у них уже который год любовь-морковь. Хотя, они, кажись, сами никак не решат, што у них. -Как бы то ни было, дело здравое, — отрезал Семён Петрович, — авось, поженим их по весне, а потом они детей нарожают, оживет деревня. Уж небось напасть наша никуда от нас не денется, никого из пропавших уже не вернешь, так хоть новых наплодим. -А что ж, все-таки, с нами стало? — задумчиво вздохнул Николай, — это ж в голове не укладывается… Ох, ну и попадутся мне только эти пиндосы… -А чего сразу пиндосы-то? — удивленно встрепенулась Марфа. -Ну а кто ж? Вся хрень в мире из-за них… вот и сейчас все из-за них поисчезали, — Николай рубанул большим пальцем по шее, — видать, крысы ЦРУ-шные или Пентагоновские эксперимент какой над людьми поставили. -Оставь ты это, — махнул рукой Дед Макар, — им такое не под силу. Тут, надо полагать, божья кара нам всем. За грехи… -Это ж за какие такие грехи? — удивленно выпучил глаза Николай. -У каждого свои, — сухо ответил Дед, — сам чист как дитя? Поди от Катьки своей налево ни разу не ходил и отца на старости лет не поколачивал? То-то же. Так что, тут одно из двух: либо на Земле самые грешники остались, либо наоборот — те, что почище… Николай будто что-то и собирался ответить, но суровый взгляд Петровича заставил его замолчать. -Удивительно, што Мишаня на девок новых не перекинулся, все-таки, Варька такая язва противная, — съязвил Спиридоныч, — а, они ж розовые, ясен хрен… -Это ж кто такое говорит? — нахохлилась Марфа Васильевна. -Так Натаха твоя, с кухни, всей деревне уже разнесла. -Пиздит как дышит, — напряженно выдала Марфа, — неправда это. -Угу, конечно, — недоверчиво скривился Спиридоныч, — ты ж, она говорила, там же была. Неужто не видала, как они обжимались? -Это еще ни о чем не говорит, — Марфа Васильевна заметно завелась, — а ты не болтай о том, шо не знаешь. -А чой-то ты их защищаешь? — его глаза округлилась от озарения, — Неужто ты их сама чему учишь? Знамо дело — про тебя ж по молодости то же самое говорили… Марфа Васильевна вскочила со стула и звонко влепила Спиридонычу по лбу железной ложкой. -Понял? — посмеялся Волков, глядя на обиженную физиономию алкоголика, — сиди и молчи. -Марфуш, а что ты загрустила? — участливо поинтересовался Семён Петрович. Та махнула рукой: -Да своих опять вспомнила… Не надо было их отпускать в университет этот, щас бы, может, и здесь были, и все бы с ними хорошо было… -Не факт, если честно. Так-то и здесь очень многие исчезли, — вставил Волков, — Только ты не хорони их раньше времени, все-таки, может быть, мы их найдем сегодня. -Да куда ж им? Если ж и город так опустел, как же им прожить-то столько? Уже ж третья неделя пошла после двенадцатого, — она уронила голову на ладони, — Илюшенька мой… Любушка моя… дура я дубовая… Семён Петрович приобнял Марфу и по-отцовски чмокнул в макушку: -Ну, будет тебе. Знаешь, мне кажется, они все-таки живы. Мы съездим сегодня, поищем их. Они где жили? Марфа подняла красные и распухшие глаза, судорожно вдохнув воздуха: -Так… На Садовой улице они квартиру снимали, я к ним туда гостить ездила в ноябре. А университет их, педагогический — он, кажись… — она напряженно вспоминала адрес, — черт, забыла. Вот же ж я дура-то… -Ладно, мы уж точно его как-нибудь найдем, — успокоил Петрович, — городок-то не так уж и велик, чтобы не найти. Будто не замечая марфушиных переживаний, Спиридоныч кивнул в сторону Кремнёва, сидевшего в противоположной стороне зала: -Настораживает он меня. Он ж на зоне был, а ща ни законов тебе, ни ментов. Как бы он чево не вытворил… -Чего например? — строго спросил Семён Петрович. -А кто ж его, черта бритого, разберет, — Спиридоныч настороженно косился на бывшего уголовника. -Нечего тебе на него гнать — он, может, и сидел, но не за лиходейство какое-то… -Так за убийство же. Восемь лет, он говорил, — Спиридоныч прищурился. -Это он за жену с дочкой отомстил, — Петрович поднял глаза на соседа, — Неужто не помнишь, он рассказывал, у гада того родственники были то ли в прокуратуре, то ли еще где — потому его и крыли как могли. Вот Кремнёв и сам его наказал. А потом пришел с повинной в участок. А как отсидел — у нас в Ивантеевке поселился. -У какого гада? — поинтересовался Волков. Семён Петрович махнул рукой: -Да ты его не знаешь. Честно говоря, я и сам его не знаю — я это все по словам Кремнёва рассказываю. Семен Петрович помолчал немного и хитро взглянул на Волкова: -А вот как бы ты рассудил: если человек убил убийцу, скажем, во имя мести или справедливости, то он сам считается убийцей? -Чисто технически, да, — осторожно заявил Валерий, — все-таки, убийство человека совершено, и не важно, в чем был мотив. Деревенский староста кивнул: -А заслуживает ли он в таком случае наказание? Валерий напряженно подумал. -Наверное, нет. Все-таки, в тюрьме сидят те, кто совершил преступление, зло, иными словами. А это, скорее, избавление мира от очередного бандита. -А разве ж близким убитого, каким бы он ни был, это не горе? Все-таки, убили их близкого человека. -Но ведь не просто же так? В нашем контексте убитый сам был убийцей. -А разве это лишает их того горя, что им принесли? Им еще и прибавится скорбь, что допустили своего родича до такой участи, не уследили. Слова Петровича заставили Волкова задуматься. -Но, стало быть, любой, кто убивает, автоматически виновен и заслуживает наказания? А как же солдаты? Полицейские? -Солдат, если он оборонительную войну ведет, убивает ради безопасности тех, кто за ним. А это дело святое, обязанность каждого мужа. А вот местью ты никому лучше не сделаешь — отомстив за убитого, его не оживишь. А уж если мстишь смертью за обман или подлость, так и вообще, ты и не лучше того, кто убивает ради выгоды. -Значит, убивая убийцу, заслуживаешь наказание? — удивился Валерий, — и в чем же смысл? -Замысел Господень в том, сын мой, чтобы делами своими не уподобляться обидчику. Ежели жить, как в старь — «Око за око, зуб за зуб», весь мир бы обратился слепым и беззубым. Батюшка Никодим, степенный и мудрый священник из местного храма, тихо обедал за соседним столом. Услыхав столь сложный разговор, он решил привнести и свою мудрость. Поправив свою интеллигентную, ухоженную бородку, он продолжил: -Месть убиением противоестественна, ибо отнять жизнь в праве лишь Всевышний. Ежели который-нибудь из живущих греховен, то Господь сам решит его судьбу и изберет кару для него. Не в наших руках осуждать, ибо никто не без греха, и не в наших руках карать, ибо суд наш не может быть столь же справедливым и всерассмотрительствующим, как Суд Божий. -А что же о войне в таком случае? Разве не Церковь благословляла солдат идти убивать? Волков был настроен решительно, даже слишком. Семён Петрович строго взглянул на него, однако, Валерий этого не заметил. -В Писании война не осуждается как явление, а воспринимается скорее как иногда необходимое и случающееся вне людского ведома дело. Воевать, нападая без справедливого повода не благословляется, а вот выходить на бой, противодействуя злу, вполне богоугодно. Война время от времени бывает неизбежна по натуре людской, и, раз так, то каждому следует быть стойким и храбрым, ибо за его спиною укрываются его ближние и немощные, оставшиеся в родной земле. Духовенству же наказано благословить свой народ на войну - однако благословенному войску должно быть снисходительным и богобоязненным - не обращать оружие свое супротив безоружных, детей, женщин и стариков. В Книге Бытия также сказано, что прокляты были сыновья Иакова, ибо жестоки были в ярости своей. Это говорит о человеколюбии, которое должно чтить каждому воину. Священник говорил спокойно и негромко, изредка кивая. Очевидно, он видел растущую враждебность Валерия, однако был спокоен и снисходителен. -Так, стало быть, после благословения солдаты больше не несут на себе грехов? И где же тут справедливость? — лицо Волкова исказилось злобой. -Даже если каждый из воинов следует Слову Божьему, то не лишается он ответственности за свои грехи и повинен покаянию. В Византии вернувшихся с войны солдат отстраняли от причастия на два года, дабы те устрашились отлучения от Святых Таинств и покаялись в совершенных убийствах. А от остальных требуется молиться Господу о спасении душ их и снисхождении Всевышнего. -И где тут логика? Сначала сами на войну гонят, а потом воина грязью поливают и как преступника каяться заставляют. -Валерий! — строго осек его Семён Петрович, — имей уважение. -Ничего страшного, — успокоил батюшка, — люди нынче совсем иные пошли: ищущие и умные. Им больше доступно, и сами они большее способны осознать и принять. А потому даже и хорошо, что они пытаются искать и оспаривать, ведь наиболее уверенные из верующих прежде были наибольшими скептиками, подвергавших все сомнению. А насчет их горячести, так нам самим следует усмирять себя и проявлять терпение, ибо люди наши — суть отроки, что только набираются разума. Смирение придет им с мудростью позднее, а пока нам самим, как пастырям их, нужно быть терпимее и снисходительнее к их проступкам. Он помолчал немного. -Сын мой Валерий, замысел всего Бытия в послушании и подчинении себя воле Его. Если уж выпало на твою долю что-то, следует принять это и действовать по воле Его. Ибо все есть Случай, созданный Волею Господней, и противиться Случаю и, стенать о несправедливости Бытия значит восставать против Воли Творца. Батюшка тихо покашлял в ладонь. -Насчет твоего вопроса, сын мой, логика здесь еще и в том, что воин, прошедший войну, носит в разуме своем множество воспоминаний и мыслей о войне. Он радуется своему выживанию и еще не переосмыслил то, что произошло с ним. Образы врагов в его памяти все еще яркие, они мучают его сознание денно и нощно. Этот воин еще не остыл от войны, еще не нашел в себе силы сочувствовать своему врагу. В этом и есть смысл отстранения воина от Причастия — привести его к покаянию. -Да это ж бред! — воскликнул Волков, привлекая к себе внимание Петровича, Марфы и остальных. -Валерий! — Семён Петрович чуть не выругался, — а ну иди к машине! Проверь там… как топливо залито! Дождавшись, пока Волков уйдет, Семён Петрович виновато произнес: -Отче, вы уж простите его. Сами понимаете, молодой и глупый еще… -Конечно. Нужно быть терпимее к ищущим — со временем, они войдут в разум. -Отче, благословите нас пожалуйста на разведку. Получив благословение от батюшки, деревенский староста попросил: -Помолитесь о нас пожалуйста. Особенно за Мишку — все-таки маловат он еще для этого дела. -Правильно говоришь, маловат. По Второзаконию, на войну призывали лишь тех сынов израилевых, что успели познать любовь жены своей, узрели чад своих, завели хозяйство и были не моложе двадцати одного года от роду. Таким людям есть за что сражаться, они более стойкие и самоотверженные, чем отроки. -Нам не из кого выбирать, батюшка, — народу мало. -Понимаю. Ну так вы его хоть берегите, и Бог с вами, дети мои. Доев завтрак, разведчики и Семён Петрович отправились к машине.