Зимние тропы

Ночь на 28 декабря 201Х года

Скрипнула дверь, впуская Валерия в дом. Это был дом Семёна Петровича — Волков поселился у него, когда его в сентябре прислали в Ивантеевку по распределению молодых специалистов. Более трех месяцев он обитал здесь: спал на диване, ел со старостой за одним столом, хранил свои скудные пожитки в шкафах. Этот дом был прост устройством и по-мужски уютен. Здесь было тепло зимовать, играть вечером в карты с Петровичем, и даже небогатый деревенский ужин здесь казался вкуснее, чем где бы то ни было еще. Можно сказать, этот дом стал Волкову родным. Ныне же дом, казалось, сам погиб вместе со своим хозяином. В ночной тьме казалось, будто жилище недавно было заброшено: ни тепла, ни уюта, все будто было мертво и оставлено. Валерий оставил валенки в сенях и прошел в жилую комнату, скрипя досками пола. Оказалось, Семёна Петровича уже омыли, переодели в костюм и положили на кровать, скрестив ему руки на груди. Труп лежал так, что свет луны явственно освещал его лицо. Петровича было не узнать: бледная, почти белая кожа, ввалившиеся щеки, заострившийся и вытянувшийся нос. Усы его будто поредели и обзавелись проплешинами. Валерию было несказанно тяжело глядеть на него. Внутри все сжималось от вины и сожаления. Не поспеши он за призрачной кошкой, своим мороком, все были бы живы. Или не все? Все-таки, выглядела встреча так, будто разведчики и тот злосчастный выживший шли навстречу друг другу и так или иначе обязательно бы пересеклись на углу. Волков сел на диван, свое спальное место, и уронил голову на руки. Тяжелые мысли роились в его голове: -А ведь я и есть убийца, — подумалось Волкову, — я заслужил наказание. В гибели Петровича виноват даже не тот парень с ружьем — он выстрелил от испуга. Вина на мне. Зачем только я рванул вперед? -Да, ты убил его, — укоряюще шипел его Внутренний Голос, — деревенщинам следует судить тебя! Ты подвел их всех! Подвел! Обрек всех их на гибель! -А ведь Петрович погиб, чтобы спасти тебя! — разочарованно вторил другой Голос, уже не шипящий, но оттого не менее разочарованный, — Он оттолкнул тебя и сам подставился под выстрел… -Ты не заслужил жить. Его жертва была напрасной, — не унимался жестокий Первый Голос. Волков не мог не согласиться. -Ты портишь все, чего касаешься своими грязными руками, — ненависть Первого Голоса к своему носителю только распылялась, — ты всегда нес в себе лишь дерьмо и разочарование! Все свою поганую жизнь ты лишь причинял страдание близким одним лишь присутствием! Тебя никто никогда не любил — друзья с учебы даже не вспоминали о тебе, как получили дипломы. -А ведь ты и сам не старался стать для кого-то важным и близким, — Второй Голос звучал мягче, хотя и укора в нем было не меньше, — ты не пытался понять хоть кого-то, войти в положение близкого человека. Ты слеп и горд, считаешь себя самым умным и самым достойным из всех. А другие-то ни чуть не хуже тебя. А во многом даже лучше: активнее, решительнее, общительнее, ловче. -Да куда уж тебе, ничтожеству! — Первый продолжал укорять, — ты не годишься ровным счетом ни на что. Погляди на деревенских: да они ж ненавидят тебя! Ну и правильно — они с самого начала чувствовали, что ты нихрена не стоишь. Ты всего лишь напыщенный дурак, что разогнал от себя всех. -Семён Петрович доверил тебе руководить деревней, — вмешался Второй, — Неужто он ошибся? Неужто он зря полагается на тебя? Ведь он прекрасно знает всех своих соседей — уж он точно знает, кто чего стоит. Значит, он видел что-то еще? -Он ошибался, — с новой силой шипел осуждающее Первый, — слишком сильно поверил в тебя, ничтожество! Как ты будешь руководить, если ничего не можешь? Ты даже не можешь добиться уважения — тебя никто ни во что не ставит. Деревня обречена на гибель под твоим руководством. Никто не станет тебя слушать — да и слушать-то будет нечего! -А, может, ты все-таки что-то сможешь? — вступился Второй, — Ясное дело, придется учиться, работать над собой, доказывать свою надежность трудом и справедливостью. Но, может, все не так плохо? -Да разве ж ему под силу? — противился Первый, — горбатого только могила исправит! Он никогда и не пытался меняться. Ему всегда казалось, будто ему и некуда меняться. -Ох, и зачем ты только выжил? Где тебе место после апокалипсиса? На что ты вообще можешь сгодиться? — не унимался Первый, — Это же насмешка мироздания над тобой, чтобы показать тебе, насколько ты ничтожен, тебе не место в новом мире! -Да и что это за Кошка, что мерещится тебе? — спросил Второй, — Разве это добрый знак? Ведь из-за этой Кошки погиб Петрович. -Но ведь эта же Кошка указала мне на детей в Мощенках, — подумалось Волкову, — не было б ее — не спасли бы детей. -А с чего ты вообще взял, что это знак? — вмешался Первый Голос, — это ж всего лишь твой глюк. Поздравляю, Валерий, ты сошел с ума. Впереди у тебя лишь безумие, и скоро все это заметят. Валерию подумалось, что он действительно сходит с ума. Действительно, какая к черту призрачная кошка, указующая знаки? Он поднял голову. Сколько он так сидел — десять минут или два часа — он не мог различить. Волков встал с дивана и шатко побрел к зеркалу над тумбочкой у двери. Ноги не слушались — Валерий шатался на ходу и разок чуть не упал. Добравшись до зеркала, он глянул на свое отражение, припав руками на лакированную поверхность тумбочки. Присмотревшись, Валерий отпрянул, от неосторожности чуть не оступившись. Из зеркала на него смотрел не он, а Семён Петрович. Вот его нос, его темные глаза, его усы щеточкой, даже его шапка на голове. Лунный свет, приходящий из окна, искажал лик Семёна Петровича: делал лицо мертвенно-бледным, под глазами закладывал тени, будто удлинял и заострял нос. Однако, Волков точно заметил, что голова Петровича располагалась на его собственном теле — он заметил в отражении свой свитер с высоким воротником. Проморгавшись, Валерий снова глянул в зеркало. Теперь все было как надо: вот он, Валерий, со своим собственным лицом, разве что, несколько перекошенным от испуга. Волков вгляделся внимательнее — теперь ему действительно видится его лицо и ничье больше. Он трогал пальцами свои щеки, и отражение вторило ему. Однако, стоило ему моргнуть еще раз, как лицо отражения стало искажаться вновь. Его щеки стали объемнее, скулы почти слились со щеками, заостренный подбородок округлился, нос заострился и вытянулся, брови погустели, а под носом моментально выбились бурые усы щеточкой, волосы покрыла ушанка. Темные глаза Семёна Петровича снова глядели на Волкова. Валерий не мог поверить своим глазам. Что за чертовщина тут происходит? Неужто он действительно сошел с ума? Секунды тянулись томительно. Волков все больше вглядывался в физиономию в зеркале, и все более ужасной она ему начинала казаться. Лицо Петровича напоминало, скорее, маску мертвеца. Волков вздрогнул, когда мимика отражения вдруг дернулась. Отражение изменилось в лице — ныне Петрович злобно и ненавидяще глядел на Валерия. Волкова обдало холодной волной ужаса. Рот в зеркале открылся неестественно широко, глаза полностью почернели: -Убийца! — низко зарычал монстр в отражении. Валерий отшатнулся от зеркала и повалился навзничь. Вот уже голова его запрокинута, потолок стремительно уходит вверх. Волков уже почти был готов коснуться затылком дощатого пола, как вдруг… проснулся. Он находился на диване, хотя ноги его были на полу. Неужто он незаметно для себя уснул, потонув в горьких мыслях? Радует хотя бы, что это был сон. Валерий сел, потер глаза, оглядел комнату. Странное дело: вроде, все на месте и расставлено именно так, как должно быть, но чувства нереальности происходящего не покидало его. Да и за окном подозрительно темно, ни зги не видно — где луна? Валерий поднялся на ноги, хрустнув позвоночником, и подошел к кровати председателя. Покойный мирно лежал на своем ложе, не подавая никаких признаков жизни: ни естественной, ни мистической. Руки его были скрещены на недвижимой груди. И что же осталось от него, мудрого и уважаемого старосты — только лишь оболочка, мертвое и ни на что не способное тело. Волков подобрался поближе. Он был над самым телом Петровича — был бы тот жив, мог бы почувствовать дыхание Валерия. Волков просто стоял и смотрел на покойного — он и сам не мог объяснить себе, что он здесь делает, но и не мог развернуться и уйти к себе на диван. Лунный свет все так же невообразимым образом освещал комнату, хоть за окном стояла тьма — чертовщина. С такого расстояния Валерий вполне мог различить каждую волосинку в усах Семёна Петровича. Столь внимательное разглядывание расслабило Валерия, от сонливости он начал покачиваться на месте, веки его отяжелели. Резко распахнув веки, покойный мертвой хваткой вцепился в локти Валерия. Сердце несчастного заколотилось в груди, пульс застучал в висках. Мертвец подтянул Валерия к себе, скалясь от всепоглощающей ненависти. Волков не мог ни вырваться, ни сопротивляться — его сковало от ужаса. -Ты убил меня! — рычал покойник, — на тебе моя кровь! Тело Валерия окоченело от неописуемого ужаса. Мышцы его челюсти парализовало — он не мог даже закричать от страха, а только испуганно выл, растянув губы в стороны. Черные глаза покойника, казалось, стремительно расширялись, втягивая в себя все вокруг, подобно черной дыре. -Верни мою жизнь! Быть тебе проклятым! — с завыванием басил монстр. Слезы градом хлынули из глаз Валерия, устремившись по щекам и застилая взор. Было ясно, сейчас чудовище его сожрет. Оживший мертвец рычал, брызжа холодной слюной, его полностью черные глаза горели огнем ненависти, пальцы его мертвой хваткой вцепились в руки Валерия. Наконец Волков смог вырваться, упал на пол, больно стукнувшись задницей, и пополз спиной вперед, перебирая руками и ногами, пока не ткнулся спиной в тумбочку под зеркалом. Не переставая корчить страшные морды и нечленораздельно рычать, покойник приподнялся на локтях. Глаза его неотрывно смотрели на Валерия. Голос чудовища стал более хриплым — тот обмяк как тряпичная кукла и стал медленно взлетать над кроватью. Неведомая сила тянула покойника к потолку и затем перевернула его в воздухе, повесив вертикально. Голова и конечности мертвеца отвисли, отчего тот стал похож на повешенного. Покойник не переставал выкрикивать проклятия, пусть сейчас его голос и звучал тихо и хрипло. Валерию оставалось лишь наблюдать: от страха у него отнялись ноги и он не мог встать и убежать. С необычайно гулким грохотом тело упало на пол, будто марионетка, которой перерезали нитки. Проклятия утихли — лицо покойника снова омертвело и он прекратил рычать и угрожать. Неужто все? В звенящей тишине, Валерий приподнялся на руках и пригляделся — перед ним было лишь брошенное на дощатый пол тело. Раздался звон стекла, и в комнату с диким визгом вскочило через окно некое существо, крупное и покрытое черной шерстью, приземлившись на пол со звонким стуком копыт. Оно было ростом с человека, очень грузное по телосложению. Тело его было грязным: кое-где лысым — там проглядывалась перепачканная землистого цвета кожа, кое-где покрытым слипшейся и свалявшейся черно-бурой шерстью. Большущая голова монстра походила на волчью из-за ушей и шерсти, но обладала также и витыми рогами. Кулаки его были размером с людскую голову каждый, пальцы кончались острыми ломанными когтями. Ноги его были толстыми и кривыми, заканчивались массивными копытами. На морде красовалось грязное свиное рыло. Настоящий черт собственной персоной. Чудовище запрокинуло голову назад и протяжно завыло. К завыванием добавились и рыки. Выкрикивая проклятья, демон принялся бить своими огромными кулаками по стенам, хлопать дверцами шкафа и выкрикивать проклятья. Валерий сжался в комочек под зеркалом, закрыв голову руками. Адское отродье носилось кругами по комнате, осыпая ударами кулачищ все, до чего только доставали его руки. Со звоном бились окна, рассыпаясь в осколки. Вот уже и люстра оглушительно грохнулась на пол. -Убийца! — с завыванием рычал черт, — на тебе его кровь! Черт бесновался в комнате, кружил под потолком, разрушая интерьер помещения. Волкову оставалось лишь сидеть и ждать, что же будет. Бес не прекращал метаться, осыпая Валерия проклятиями. Копыта его иногда задевали лежащее на полу тело Петровича. Вонючая и мутная слюна брызгала из его рыла, пачкая пол и мебель. Снова раздался звон стекла, на этот раз, в перемешку с яростным кошачьим визгом. Кипенно-белый, как снег, клубок шерсти вкатился в комнату, мягко приземлившись на пол. Неужели снова та призрачная кошка? Откуда она здесь? Белоснежная кошка выгнула спину, топорща шерсть, и, оттолкнувшись лапами от пола, прыгнула на демона. Кошачьи когти вцепилась бесу в шкуру. Тот зарычал и попытался скинуть с себя кошку. Кошачий визг смешался с рычанием демона, образуя адский гомон. Наконец, бес изловчился и смог сбросить с себя кошку, отбросив зверька прямо в лицо Валерию. Неприятно дернувшись, Валерий проморгался. Он сидел на полу, под зеркалом. Ни беса, ни трупа на полу, ни кошки не было. Зато голова Волкова раскалывалась от тупой боли. Неужто сон во сне? Громкий удар в дверь окончательно пробудил Валерия. Пока Волков поднимался на ноги, к ударам в дверь добавились и пьяные косноязычные выкрики: -Открывай бля! Убийца нах! Рожу тебе бить буду! — явно угадывался голос изрядно выпившего Николая. Валерий доковылял до двери и остановился. Стоит ли открывать? -Прекрати сейчас же, тебе говорят! Опять напился, скотина, сил уже никаких с тобой нет, — звучал за дверью и женский голос, — Домой, тебе сказано! На крыльце дома председателя происходила возня. Волков распахнул дверь. На крыльце стоял Николай с перекошенной от синьки мордой. Несмотря на мороз, он был без шапки — его темные волосы скатались так, что были похожи то ли на волчьи уши, то ли на рога. Жена Николая — Катерина Степановна — уставшая и измотанная непростой жизнью женщина лет сорока, дергала его за рукав, пытаясь оттащить от двери. -Гляди, разбудил уже! Черт пьяный, — укоряла женщина, — Домой, живо! Как Семён Петрович помер, так теперь снова пить начнешь? Услышав имя покойного, Николай вспомнил, зачем пришел: -Валерий бля! Убийца ты проклятый! Мать твою… Волков захлопнул дверь и вернулся в комнату. Стараниями Катерины Степановны, пьяная тирада Николая скоро прекратилась. Валерий же, оказавшись в избе, подошел к кровати Семёна Петровича. Покойный все так же чинно лежал на своей постели. Не было и намека на то, что его тело несколько минут назад летало по комнате, поднятое в воздух неизвестной силой. Значит, действительно сон. Валерий опустился на колени. Стоять так на дощатом полу было больно, однако, он почти не замечал боли. Дыхание Валерия сбилось и стало отрывистым — ему бы впору плакать, но слез будто не осталось в глазах. Вот уже и деревенские считают его убийцей. Пока об этом высказался только Николай, но, можно быть уверенным, его бы поддержали многие. Все-таки, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Действительно, те, кто были на разведке в тот день, все видели своими глазами. Остальные — либо услышат эту историю от разведчиков, либо сами додумают. Ну а кто же он, если не убийца? Все-таки, погубить человека можно и случайно, но ведь даже за убийство по неосторожности отправляют в тюрьмы. До двенадцатого числа, как минимум, отправляли. Валерий с трудом глядел на покойного — тяжесть вины грызла его изнутри. Запинаясь, он просил прощения у мертвеца и, не получая ответа, продолжал просить и виниться. Вскоре Волков провалился в беспокойную дрему, припав лбом к одеялу покойника. Его снова разбудил стук в дверь. За окном было еще темно. Кого это еще принесло? Или, может быть, вся деревня решила прийти и обвинить его в убийстве? Черт, а ведь в чем они были бы неправы? Стук повторился. Кажется, это снова Николай. Да, он, вроде бы, так же стучал! Валерий поднялся на ноги и решительным шагом отправился к двери, по пути набирая воздуха в грудь. Толкнув ручку двери, еще даже не разглядев ночного гостя, Волков выпалил: -Пошел ты нахрен, понял?! Я и без тебя знаю, что произошло! А еще раз сюда припрешься, пьяное ты быдло, я и тебя угрохаю! На этот раз уже по своей… а ой… Вместо пьяницы Николая на крыльце обнаружилась Марфа Васильевна, перепуганная насмерть. Она не отрываясь глядела на Валерия округлившимися от испуга глазами, не в силах сказать хоть что-то. Волкова тоже будто парализовало — тело его стало недвижимо, на лице застыл шок. Поняв, наконец, что случилось, Валерий болезненно зажмурился и опустил голову. Слезы градом покатились по его щекам, стуча об пол. -Прости, Марфа Васильевна… — залепетал Валерий, — я думал, что ты… не ты, а он… Николай этот… Он… Милосердная Марфа Васильевна ласково обняла Волкова за плечи и по-матерински прижала к своей груди. Поглаживая плачущего Валерия по спине, она промурчала ему на ухо: -Ничего, ничего… видала я уже Катеринку с ее придурком. Я не обижаюсь, все в порядке. Я-то дура сама, только вспомнила, что приказала Петровича на его же кровать положить. Как ты тут, Валерчик? Не страшно с покойником спать? Волков будто не слышал ее: -Марфушка! — завыл он неожиданно громко, — прости ж ты меня! Идиот я, все хамлю тебе постоянно! А ты… ты… да на тебе ж вся деревня держится! -Да ладно тебе, проехали, — Марфа Васильевна приветливо гладила его по спине, — пойдем ко мне? Выпьем чайку, я тебе накапаю кое-чего от нервов. Только у меня ж в доме малые спят, так что мы с тобой в баньке посидим, дабы не будить.