са́спенс

«мы встретились зимой под покровом заснеженной ночи, когда свидетелями начала нашей глупой, но истинной истории стали только земной спутник и миллиарды сверкающих точек на чёрном, словно смоль, полотне. ты был закутан в идиотский шарф, а твои глаза, казалось, таили в себе столько печали и усталости, что я был не в силах отвести от них взгляд. я посмотрел на тебя оторопело — не буду скрывать тот факт, что я посчитал тебя странным, ведь на тебе было осеннее пальто и только этот тонкий, опущенный на твою грудь шарф. я был уверен, что ты простудишься, но кто скажет об этом незнакомцу? белые крупицы падали на твои ресницы и шептали мне: «уходи от него, уходи, иначе потонешь». а я не послушался. и глаза мои потухли вслед за тем, как ты ушёл.» хёнджин любил рисовать, пить кофе с апельсиновым сиропом в кафе возле дома и выгуливать свою собаку на рассвете, когда улицы ещё не казались сплошным человеческим муравейником. хёнджин выходил на улицу ровно в половину пятого утра, и только тогда сеул становился для него красивым. он не был красивым из окна его квартиры, не был красивым по пути в университет. возможно, он ещё был красивым ночью, но тогда хван боялся выходить из дома. хёнджин всегда был одет с иголочки, и только его светлые волосы были завязаны в растрёпанный хвост, и то потому, что иначе пряди не слушались и нелепо обрамляли лицо. хёнджин снимал квартиру со своим другом феликсом. феликс же был рэпером в группе, которая выступала в одном из сеульских клубов. хван любил наведываться туда, но редко чувствовал себя там в своей тарелке; ему говорили, что он слишком интеллигентен для такого рода мероприятий. да и с феликсом они были полными противоположностями — объединяло их только курение и вкус в сериалах. говорят, что зима жестока и груба. хёнджин соглашался с этим. правда, обычные люди, если их спросить о причине их неприязни к зиме, ответят что-то банальное вроде «холодно» или «темно». хван не любил зиму, потому что она запрятала в себе какие-то загадки, которые он не мог разгадать. а его очень раздражало, когда он не знал ответ на какой-то вопрос, пусть он и был абсолютно абсурдным и беспочвенным. хёнджину казалось, что за хрустально равнодушным светом солнца или особенно чёрным ночным небом в зимнюю пору таится что-то, что зима подготовила специально для него. ноябрь пропах одиночеством и невозможным желанием прикоснуться к чужим холодным рукам. когда они бесследно исчезли, не оставив после себя и капельки тепла, блондин начал осознавать, что только они согревали его по ночам, твердящим о скором декабре. декабрь. они познакомились в декабре, так почему в этот декабрь «им» не суждено было встретить новый год вместе? родные руки покинули хёнджина в ноябрьскую ночь, и с тех пор он стал бояться её. вдруг все, кого он любит, бросят его в одну такую ночь? когда розовый диск солнца скрывался за верхушками домов, хёнджин сразу же ложился спать. было не так страшно. только его любимые руки за всё время больше ни разу не обняли его во сне, не залезли замёрзшими под свитер, чтобы согреться посреди ночи. «и если время не знакомо с словом «стоп», и если мчит оно на месяца вперёд, пусть поклянётся обойти нас стороной, замедлит бег и познакомит с вечностью, пообещав строгой верности оправдать привязанность и отпугнуть все страхи от нас с тобой. пусть сто зим и сто вёсен, месяца и года – не коснутся наших согревающих чувств никогда...» — через месяц после того, как они начали встречаться, хёнджин обнаружил эту записку на холодильнике чужой квартиры. нет, эта квартира не была ему чужой где-то на подсознательном уровне, но записку на маленьком стикере, написанную тепло узнаваемым почерком, парень решил всё-таки забрать. выходит, что это был апрель, так? хвану не понадобилось много времени, чтобы полюбить этого человека сильнее кого-либо на свете, и ему казалось, что они встречались не месяц, а пять лет. а может и десять. тем утром он был счастлив. дурацкой записки стало достаточно, чтобы он поверил в то, что его любовь ничего не способно сокрушить. да, точно. это было 27 апреля. ровно месяц прошёл с того времени, как хёнджина в первый раз поцеловали. нет, он целовался раньше, и много-много раз, но только этот поцелуй был настоящим. он чувствовал это не только губами, но и телом, и душой; и грудь его загорелась огнём, и дышать стало невыносимо. хвану показалось тогда, что его сердце разорвалось, разрослось лианами чувств по всему телу, клеточками кожи, что касается чужой, передавая всё, что блондин чувствовал в тот момент. он сам не знал, что ждал этого поцелуя, и не знал, что ждал его от определённого человека. в ту же ночь хёнджин впервые засыпал по-настоящему не один. по-настоящему вместе с кем-то, кого хотелось увидеть спящим под боком утром. но когда хёнджин проснулся, кровать была пуста. о присутствии здесь кого-то прошлой ночью говорили только следы на постели и самая первая в жизни хвана записка. «и посмотрев в твои глаза, уж позабылось, что в моей душе война. без крови, лжи, обид и горьких слёз, да в примесь злость. твои глаза — мой долгожданный, тихий мир. дай поглядеть в них ещё долгие сто зим». хёнджин, вчитываясь в строки, где с особой чувственностью была выведена каждая буква, не знал, сколько таких записок он ещё прочитает за то недолгое время, что им будет определено. от самой первой записки, что ему посвятили, хёнджин заплакал. не знал ещё, что от последней будет плакать сильнее. 14 декабря, 2020 год. телефон под подушкой хёнджина неприятно завибрировал, отчего моментально заложило уши. феликс спал в другой комнате, но сон у него был невыносимо чуткий, поэтому хван мысленно поблагодарил самого себя за то, что поставил мобильный на беззвучный перед сном. сонно промычав, он запустил руку под подушку и вытянул оттуда телефон. на экране светилось имя минхо, и это моментально заставило хёнджина напрячься. с минхо и джисоном хёнджина познакомил феликс, и были знакомы они меньше полугода. джисон пел с ликсом в одной группе, но решил попытать удачу и подать заявку в одну крупную компанию в пусане. на всеобщее удивление, заявкой хана заинтересовались, и он, бросив всё, рванул в другой город. его парень, минхо был особенно рад за возлюбленного, но поехать с ним в пусан не мог из-за работы. хо раньше не расставался с джисоном надолго, и его отъезд воспринял болезненно — увлёкся алкоголем. хван часто вытаскивал друга из передряг, но они с феликсом не могли поделиться проблемой минхо с джисоном. все они понимали, что тогда тот непременно бросит только начавшую зарождаться карьеру, и никто этого не желал для своего близкого друга, чьей мечтой с малых лет были выступления на большой сцене. феликс и хёнджин порой по очереди приглядывали за хо, чтобы он не натворил глупостей. а в этот раз он позвонил хёнджину в час ночи, что явно не было хорошим предзнаменованием. – минхо? – голос блондина сорвался. – почему ты звонишь так поздно? что произошло? – хёнджин, я... – по ту сторону трубки был слышен подавленный полутон. – ты пьяный? – не «пьяный», а «облачившийся в алкогольные доспехи, защищающие от жестокой реальности». дверь в комнату хёнджина недоверчиво открылась, и феликс, убедившись, что тот не спит, молнией пронёсся к телефону и забрал его из хёнджиновой руки. – ли минхо, чёрт тебя побери! говори, где ты. – верни телефон хёнджину. я позвонил ему, а не тебе. – ну уж нет, придурок, если ты решил напиться и не предупредить нас, то теперь правила диктовать будешь уже не ты! – строгим басом приказал феликс. хёнджин сам натянулся, как струна, отбросив в сторону все идеи вернуть свой телефон. – у меня проблемы. ликс сматерился себе под нос, бросив мобильник на кровать и уйдя в угол комнаты. он был настолько зол, что казалось, будто он вот-вот со всей силы ударит стену кулаком. – сам с ним разбирайся. я больше не могу это слушать. хёнджин кратко кивнул. – что у тебя случилось, хо? – я подрался. – зачем? – молчание. – нет, серьёзно, минхо, зачем тебе это нужно было? ты был настолько пьян? – я не был пьян, хёнджин! – донёсся крик по ту сторону телефона. он был полон отчаяния и тоски, словно минхо вот-вот с хрустом сломается на две части. одну – жаждущую пить, другую – заплакать. хо считал алкоголь своим спасением, но все вокруг понимали, что он его только губит. и то, что он беспочвенно полез драться, было тому подтверждением. хёнджин видел, что феликс был на пределе, и понимал, что если тот поедет за минхо, завяжется ещё одна драка. поэтому он поспешно скинул с себя одеяло, встал с кровати и похлопал друга по плечу со словами: – я съезжу за ним. – ты уже третий раз вызываешься, – виновато пробубнил ликс. – всё в порядке, я переночую у него, да и мне завтра к третьей паре, – хван подбадривающе подмигнул ему и потянулся за своей толстовкой. к двум часам ночи хёнджин, наконец поймав такси, всё-таки прибыл в клуб, откуда надо было забрать хо. на месте он увидел лишь невзрачный бар, и единственной вещью, которая выделяла его на фоне остальных, была мигающая машина скорой помощи, припаркованная рядом. брюнет в кожаной куртке с растрёпанными волосами, сидящий на лестнице на пороге в сам клуб, выглядел невероятно бледным. хван немедленно пронёсся через дорогу, подбежал к минхо и, сев перед ним на колени, потряс его за плечи. – минхо, ты не ранен? брюнет засмеялся в кулак. – пострадал не я, если ты об этом, – и кивнул в сторону скорой. – я не знаю, что на меня нашло, хёнджин. прости меня. – не передо мной извиняться будешь, а перед ликсом, – хёнджин скучающе опустился на лестничную ступеньку рядом с минхо. – понял уже. – так ты пил или нет? – я пил, но... – парень ударил себя ладонью по лбу и уныло опустил голову на колени. – это не алкоголь заставил меня сделать это. мне просто кажется, что я уже схожу с ума. это возможно вообще? – что именно? – быть настолько привязанным к человеку, чтобы сходить с ума без него? – ли поднял на хвана глаза, наполнившиеся слезами. – я... я не знаю, – честно ответил хёнджин, опустив взгляд в пол. откуда ему было знать? он никогда по-настоящему не любил и привязанностью не отличался даже к родителям в детстве. владелец бара, наматывающий круги вокруг пострадавшего, которому врач неуверенно пытался вправить челюсть, постоянно срывался на водителя скорой помощи. «выключи уже эту мигалку наконец!» – время от времени кричал он и махал водителю рукой, пока тот его открыто игнорировал. понаблюдав за этой картиной, блондин устало вздохнул и легонько пихнул хо плечом. – ты выбил ему челюсть. – ты такой внимательный, хёнджин. старшего хотелось ударить, но хвану не хотелось, чтобы потом челюсть вправляли ещё и ему самому. поэтому он молча взял ли под руку и повёл через дорогу в сторону такси. – полиция ещё не приехала, куда ты меня тащишь? – стал вырываться тот. хёнджин резко остановился и посмотрел на него укоризненно. – а ты чересчур разговорчив. подожди меня в машине, – он пальцем указал на курящего в сторонке таксиста, который его ждал, развернулся и быстрым шагом направился к владельцу клуба. тот, заметив его приближающимся, тут же стал ровно, якобы прибавляя себе важности. – здравствуйте. я так понял, вы хозяин заведения? – здравствуйте, – раздражённо хмыкнул мужчина. от него несло потом и замороженным мясом, отчего у хёнджина сложилось мнение, что бар минхо выбрал не самый лучший. – значит, это ваш товарищ избил другого посетителя? – насколько я понял, завязалась драка, – исправил его хёнджин, начиная сомневаться в том, что с человеком напротив выйдет договориться. – вы ещё не вызывали полицию, так? – так, – нахмурился владелец клуба, – вы надеетесь, что я передумаю и соглашусь замять это происшествие? тебе-то сколько лет, чтобы просить меня о таком? видел, что сделал твой дружок?! – он в ярости указал пальцем на мужчину, сидящего в машине скорой помощи. тот держал приложенный к щеке пакет со льдом и попутно вытирал запёкшуюся кровь на лбу рукавом куртки. – прошу заметить, что мне двадцать. у моего друга сложный... период в жизни сейчас. поэтому... – не хочу даже слушать. молодёжь сейчас совсем без тормозов, и я не оставлю это безнаказанным! хёнджин раздражённо потёр виски́. – давайте я поговорю с мужчиной, и мы вернёмся к этому разговору. пострадавший сразу понял, что хван с хозяином клуба направились к нему, отложил лёд в сторону и уставился в пол. хёнджин было начал что-то говорить, но неизвестный начал первым: – меня зовут дону. вам уже всё рассказали? только прошу: давайте обойдёмся без полиции! я всё могу объяснить. блондин оторопел. дону выглядел лет на тридцать пять, был совсем тощим и весь дрожал. конечно же, хван не знал, как всё произошло, но ясно было то, что этот человек сам считал себя виноватым. он вопросительно посмотрел на мужчину, стоявшего рядом, и невинно улыбнулся, когда убедился, что на него тоже подняли взгляд. – хорошо. как видите, всё разрешилось само собой. не будем звонить в полицию, да? – в этот раз вам повезло, – процедил сквозь зубы хозяин клуба и удалился. одну проблему хёнджин уже уладил. он вежливо попрощался с дону и поспешил к минхо. по пути к хо домой они оба молчали. единственный раз старший заговорил, чтобы убедить хвана в том, что он уже трезв, и что второму не нужно оставаться с ним на ночь. блондин же настолько вымотался, что его не пришлось уговаривать. хо, бросив сухое «пока», вылетел из машины при первой же возможности, после чего таксист заявил хвану, что его смена заканчивается через полчаса, и что везти в другой район сеула он никого не будет. хёнджин не нашёл, что на это ответить – он молча заплатил таксисту за проезд и быстро смирился с тем, что домой пойдёт пешком. только он до жути боялся ночи. ночь, особенно зимняя, обволакивала колкими объятиями кромешной темноты, и от этого у хёнджина сжималось сердце от тревоги. он даже со своей собакой всегда гулял до того, как начинало темнеть. хёнджин съёжился, но твёрдым шагом направился в сторону парка. до дома через парк идти было дольше, но там хотя бы светили уличные фонари. падал снег. его было ещё совсем немного, но и его хван не жаловал. в зимнюю ночь хёнджин чувствовал себя одиноким и беззащитным. он сам не заметил, как по замёрзшей щеке потекла обжигающая кожу слеза. он боялся. ему казалось, что его кожа покрылась морозной коркой, а глаза почти ничего не видели. он остановился. – идиот. хёнджин, ты идиот! – он стал шариться по карманам пальто в поисках сигарет и зажигалки. нашёл пачку недокуренного чапмана. зажигалку не нашёл. – идиот, идиот, идиот! он сам не заметил, что дошёл до парка сквозь слёзы и плавно спускающийся с неба крупой снег. хван посмотрел на свои ладони – он уже их не чувствовал и даже пальцы согнуть не смог. мы все смотрим в небо, забывая, что небо никому ничего не должно. оно безразлично взирает на нас, неспешно перетекая из лазурной синевы в кобальтовую черноту. этому хрустальному куполу безразлично, что будет с тобой завтра, если ты вдруг решишься лечь под поезд или прозаично вздёрнуться на люстре. пушистые облака так же будут плыть по нему, когда тебя не станет; звёзды так же будут зажигаться каждую ночь, когда твоё тело будет мерно покачиваться на пеньковой верёвке. это только в дешёвых слезливых дорамах, которые хёнджин любил смотреть на стареньком ноутбуке в школьные годы, с неба льёт как из ведра в момент чьей-то смерти или похорон. незамысловатый ум создателя фильма оживляет синий хрусталь над головами героев, заставляя его меняться под стать их настроения. его превращают в спецэффекты. а хёнджин не мог отключить снег или нажать на воображаемый рычаг, чтобы его руки согрелись. и пусть его обрамит панический страх, и пусть он потеряет сознание – небу будет всё равно. пустой парк выглядел ещё холоднее, очерчивая одинокий силуэт где-то в другом конце аллеи, припорошенной снежной крупой, которая, к сожалению, не таяла. с трудом блондин вытащил из кармана телефон. было уже почти четыре утра, а он со слезами на глазах стоял посреди белого парка. феликс, судя по всему, уснул, потому что ни разу не позвонил. минхо просто был занят самоуничтожением по идиотской, как хвану казалось, причине. хо ведь знал, что они с джисоном расстались не навсегда, а всё равно убивался. будто он прирос к джисону и стал с ним единым организмом, который не мог сделать глоток воздуха без второй половины. хёнджин не был романтиком, и ему было сложно это понять. слёзы текли по щекам и моментально застывали от холода. хёнджин уже ничего не чувствовал, начиная от кончиков пальцев и заканчивая сердцем, что ещё несколько минут назад сжималось от тревоги. теперь ему разве что стало немного обидно за то, что таксист всё-таки не довёз его до дома. и тут перед хваном выросла тень. – молодой человек, вы в порядке? – к хёнджину обратился мужчина, и прежде, чем первый понял, что перед ним не триллерный маньяк, его горло успело сдавить от страха едва ли не до кровоподтёков. – вы стоите здесь уже несколько минут. вы... вы плачете? хёнджин очнулся и уставился незнакомцу в глаза. парень был закутан в идиотский шарф, а его глаза, казалось, таили в себе столько печали и усталости, что блондин был не в силах отвести от них взгляд. у неизвестного были такие же глаза, как и у миллиона других незнакомцев, которых можно встретить, но именно эти глаза хёнджин впервые увидел перед собой 14 декабря в 4:07 утра – чёрные, как смоль, но, кажется, трепетные, добрые. ведь как редко на лице другого человека можно увидеть отражение своих собственных мыслей. – молодой человек, вам нужна помощь? – да, – кажется, хёнджин очнулся. он в панике вытер блестящие дорожки от слёз со своих щёк и закрыл красное от холода лицо трясущимися руками. – да. – что-то случилось? – незнакомец выглядел безумно обеспокоенным, но хёнджина (непонятно, под действием смертного мороза или просто из-за оскорбления подобным его внутреннего эстета) волновало то, что сам мужчина был одет в тонкое осеннее пальто и носил шарф, который не только не сочетался с цветами в его одежде, но и совершенно ничего не согревал. – может, вам нужно присесть? его ресницы облепил снег, и, кажется, в этот момент в голове хвана пронеслась мысль, что так снежинки выглядели действительно красивыми. парень взялся своими горячими ладонями за хёнджиновы, и хёнджину показалось, что его скелет в тот же миг рассыпался, и ему пришлось собственным сознанием собирать кости с пола и сшивать их в форму тела, чтобы вновь вернуть себя в этот мир. он вздрогнул от тепла, что обожгло руки вплоть до вен, и открыл рот в полустоне от резко появившейся боли. в глаза ударил вышедший из собственных уст пар. хван зажмурился, но позволил незнакомцу поддержать себя и посадить на лавку. – у вас есть зажигалка? – первым делом спросил блондин. голос дрогнул, и от представления, как нелепо это звучало, у хёнджина загорелись уши. – зажигалка? – да, – хёнджин шмыгнул носом и достал из кармана сигареты. – зажигалка. – в предобморочном состоянии думаете только о том, чтобы закурить? – усмехнулся мужчина, но хёнджин понял, что смешок этот был осуждающим, и под рёбрами закололо. – просто... может, согреться поможет. – понятно, понятно, – незнакомец вытащил зажигалку и зажёг её ловким движением большого пальца, поднося к сигарете чапмана у хвана в руке. – меня зовут чан. бан кристофер чан. – приятно познакомиться, бан кристофер чан, – хёнджин с трудом согнул пальцы и поднёс сигарету к губам, чтобы затянуться, но всё равно улыбнулся. – я хёнджин. хван хёнджин. – взаимно. и что вы делаете в парке в четыре утра, да ещё и замёрзший, хван хёнджин? – подрабатываю супергероем, – выдохнул хван. кристофер был родом не из кореи, раз уж был обладателем такого имени. – просто надо было помочь другу. – я живу неподалёку. не могу же я оставить вас на таком холоде, верно? зайдёте? кристофер предложил согреться у него дома. хёнджин задумался. – мне неудобно, – ответил он. – вы сами-то одеты легко. вы не замёрзли? – говорю же, что живу близко. я просто вышел прогуляться, – ответил чан. – да и закаляюсь иногда. не волнуйтесь обо мне. на самом деле хван был уверен, что крис простудится, но кто скажет об этом незнакомцу? к тому же, он выглядел вполне счастливым, пусть и уставшим. – думаю, я лучше пойду домой. мне тоже немного пройти осталось, – хёнджин осадил сам себя. – ясно... – чан, кажется, расстроился. – в таком случае, дадите свой номер? – номер? – почему бы и нет? я только переехал, а вы тоже живёте поблизости. и, судя по всему, вы – хороший друг. – спасибо, – хёнджин достал телефон и подал его новому знакомому. тот в свою очередь вписал туда свой номер и поспешно встал с лавки, подавая хвану руку. – был рад поднять вам настроение, хёнджин, – банчан протянул его имя настороженно, как бы пробуя его на вкус. – давайте я одолжу вам свои перчатки. у вас очень холодные руки. – я... был бы признателен. чан отдал блондину свои перчатки и удалился – его новая квартира находилась в другой стороне. они ещё сохранили тепло из карманов его, казалось бы, совсем лёгкого пальто, и были сделаны из натуральной кожи. хёнджин натянул их и усмехнулся себе под нос – их руки значительно отличались, и поэтому перчатки на нём выглядели непривычно и забавно. хван докурил сигарету и возобновил путь домой, а в голове крутился образ добрых глаз и смешного шарфа. когда хёнджин открыл дверь в квартиру, он действительно обнаружил феликса спящим. однако тот быстро очнулся от сна, заметив зажёгшийся свет в коридоре. ками, собака хёнджина, радостно подбежала к хозяину, переваливаясь на своих коротких лапках. хван взял её на руки и завис посреди коридора, упёршись плечом о стену – грел руки о тёплую шерсть. ликс взволнованно выбежал к нему и вынудил его спустить собаку обратно, приглашая на кухню. когда хёнджин зашёл к феликсу и измотанно опустился на один из стульев, он, заваривая кофе, обернулся и испустил сочувствующий озадаченный вздох. – у тебя губы синие. ты что, пешком добирался? что минхо устроил? – таксист отказал довезти меня до дома, – потёр руками лицо хёнджин. в тепле его резко начало клонить в сон. – минхо был в каком-то баре, далеко отсюда... но я всё уладил, так что не о чем беспокоиться. – как он? – в порядке. ну, физически. – ясно, – подытожил феликс. блондину оставалось только гадать, почему его сосед в итоге выглядел расстроенным. – а ты? – что? – как ты? на самом деле, у самого хёнджина далеко не всё в жизни играло красками. он учился в модельном и параллельно рисовал на заказ. рисовал всё, что просили: эскизы для татуировок, оформления для заведений, вывесок и меню. это было заработком, на который хёнджин планировал и дальше оплачивать съём квартиры и обеспечивать себя. но его родственникам это не нравилось. если бы хёнджина спросили, на что жалуются его родители, он бы не назвал ничего конкретного, ибо критиковали они всё, чем он занимался: фотомодель – женская профессия, рисование – недостойная и «неполноценная» работа. поэтому деньги на проживание он зарабатывал сам. это не стало проблемой, ведь ему нравилось рисовать всегда, и клиентов он нашёл без особых заморочек. но с семнадцати лет он всегда был один. в какой-то момент ему повезло встретить феликса – они подружились, он переехал к хвану, и расходы поделились надвое. потом ликс познакомил хёнджина с парнями, которые играли в группе вместе с ним, и они неплохо поладили. но чего-то не доставало. чего-то родного. поэтому вечерами, когда феликс выступал где-нибудь или отсутствовал дома по другой причине, блондин устраивался на балконе или на кухне и писал песни. свои собственные, непохожие на те, что были в репертуаре у его друга. вкус в музыке у них был совершенно разный, поэтому хёнджин складывал тексты своих песен в одну папку, не собираясь ими ни с кем делиться. в остальное время у парня в голове крутились мысли, которые хёнджин лишал какого-либо содержания до тех пор, пока не выплеснет их в очередную безымянную композицию. эти мысли, что жуками разбегались из мозга по телу, пока не находили путь к сердцу, безудержно его терзали и высасывали всю концепцию жизни, что впринципе могла у хвана быть. особенно после того, как уехал джисон. джисон тоже был ему очень дорог, но скорее тем, что они были похожи. может, своим отношением к социуму. может, своими взглядами на мир, которыми они делились изредка. хёнджин не мог объяснить сходство между ними, которое он замечал. наверное, потому что хан лучше справлялся со своими страхами, чем хёнджин. а ещё у джисона был минхо, который мог помочь с ними справиться. у хёнджина никого не было. но он не завидовал джисону, потому что друзьям не завидуют. да и вообще, он не романтик, ведь романтики – хрупкие существа, уязвимые за счёт открытости своих чувств. а чувства хёнджина походили на лопнутую струну; на тупые осколки губ ангелов, которые оставили его, когда он в них та́к нуждался. первый год после семнадцатилетия, когда он был совсем один, и все годы после, когда он не мог перестать чувствовать себя одиноким даже в окружении множества людей. однажды хёнджин прочитал книгу, где нашёл презабавнейшую фразу: «вам нужно научиться расслабляться, иначе стресс убьёт вас раньше, чем то, что должно вас убить, получит на это шанс». почему парень посчитал её забавной? потому что она попадала в точку по всем параметрам его жизни, и он без сомнений наклеил бы её себе на лоб, если бы надо было представиться цитатой, с которой он себя ассоциировал. очнувшись из раздумий, хван стыдливо поднял на феликса взгляд. ликс слегка обиженно ответил: – можешь ничего не говорить. я всё понял. последнее время они стали общаться гораздо реже, и блондин догадывался о причине. он злился на себя. в этот момент, когда ликс невозмутимо отвернулся от него, дабы в молчании продолжить заваривать кофе, а хёнджину на долю секунды показалось, что от него едва ли не отреклись – особенно. – кстати, – былая решительность быстро его покинула, и он замялся, но всё равно спросил: – можно завтра сходить с тобой на концерт? глаза у феликса загорелись, как у ребёнка, подобно вспыхнувшим фейерверкам, и от былой обиды остался только крохотный след. – правда?! – после подтвердительного кивка он вдохновенно продолжил: – конечно можно! я даже выберу тебе наряд... – он сорвался с места и заставил подняться хёнджина, окинув его с ног до головы оценивающим взглядом. – в своё время я вытащил на сцену джисона, так что и тебя тусить научу. – договорились, – хёнджина больше обрадовало то, что ликс закончил обижаться на него, ещё не успев начать. – а теперь я пойду спать. – так кофе тебе не делать? хван уже скрылся в своей комнате. он с трудом надел пижаму – глаза слипались, и руки ещё жгло. в итоге хёнджин победно рухнул на кровать не в силах даже натянуть на себя одеяло. в голову ударила мысль о том, что ему ещё нужно вернуть перчатки кристоферу. хёнджин произнёс это имя от силы два раза, но звучало оно очень аристократично, поэтому у себя в голове он звал нового знакомого только так. но изящество его имени не исправило факт того, что на крисе был крайне нелепый шарф.