Ты полюбила панка, Моя Хулиганка

Просторное помещение с высоким потолком, дорогая удобная мебель, рюмка коньяка на столе, запах дерева и… денег – рабочий кабинет Ворона. Чёрные туфли, чёрные брюки, такого же цвета футболка – это пасынок Ворона. Саша сидит в кресле, скрестив ноги и локтем упираясь в подлокотник. Рядом стоит невысокий мужчина лет сорока пяти, Горский, – юрист Ворона. А сам Вениамин Сергеевич сидит напротив по центру стола, плавно по стенкам переливая содержимое рюмки. — Найди мне её. Если эта информация попадет к нам в руки, мы от этого очень выиграем. — обращается Вениамин к Саше. — Сколько? Парни спросят. — коротко и по делу. В таких вопросах не до шуток и подначиваний. — Скажи им, что не обижу. Пять лямов, если флэшка будет у меня через сорок восемь часов. Сумма увеличиться вдвое, если раньше. — Ш-и-и-к-а-а-рно. — с улыбкой довольно тянет Джокер, — Всю квартиру перевернули. Не нашли. У трупа тоже ничего не было. Сейчас парни телефон его проверяют. Комолов снова принимает деловой вид . — Это правильно. Если у него нет, значит успел её передать. — Если только тот, кто убил, не забрал раньше. — рассуждает вслух Комолов. — Тогда шансов заполучить её раньше Рысева мало. — к разговору подключается Горский. — Мы сделаем всё возможное. — говорит Александр и поднимается на ноги, а затем покидает кабинет.

***

— Им нужен подробный статистический отчёт по проекту. И цифровые версии всех документов на их почтовый ящик. Ульяна делает очередную пометку в своём ежедневнике, стараясь поспевать за короткими, отрывистыми инструкциями, которые её отец, вернее, Вениамин Сергеевич отдаёт Горскому. Присесть за стол её не приглашали, так что она ждёт конца пятиминутки в сторонке, у стены, и в разговор не влезает. — И да, Олег Михайлович, проследи, чтобы Ульяну ввели в курс дел, — это первый раз, когда к ней обращаются за всё время, если не считать короткого официального представления в начале дня. Встрепенувшись, Воронова отрывает взгляд от своих записей. Горский несколько секунд невозмутимо разглядывает её, а затем, помедлив, кивает. Они знакомы заочно и, кажется, он вполне спокойно отнесся к новости о том, что она получит место ассистента в отделе финансового менеджмента. Отец жестом указывает им на то, что они могут быть свободны, после чего Горский собирает все разложенные бумаги обратно в дипломат, поднимается со своего места и подходит к дверям, велев ей следовать за ним. Пользуясь случаем, Ульяна не без любопытства разглядывает обстановку вокруг. Выкрашенные в спокойные тона стены, обилие покрытого лаком дерева и лепнину на полотке. Чуть дальше, в коридоре возле лестницы, Горский оставляет её одну, дожидаться, пока он найдёт кого-то ей в помощь. Насколько ей известно, с бывшим финансистом компании произошёл несчастный случай, и в отделе до сих пор не навели порядок, поэтому поиски могут занять определённое время... Двадцать девять часов, пятнадцать минут, десять секунд – именно за такое время управляется Джокер и его люди. Чёрный внедорожник остается на парковке вместе со Шрамом. Александр тянет на себя дверь и быстро проходит внутрь. Он очень редко принимает участие в мини-совещаниях, предпочитая не забивать свою голову ненужной информацией, терминами и прочим. Ворон ещё не знает про хорошую новость, Комолов решил сообщить ему лично и сразу отдать флэшку в руки. Воронова с некоторым облегчением прислоняется к перилам, раскрывает синюю папку с документами в своих руках и подавляет зевок. После разговора с отцом вчера вечером (который, к слову, был на удивление коротким) она полночи потратила на изучение всевозможной отчётности компании. Наверное, зря, потому что теперь цифры в маленьких клеточках бессчётных столбиков пляшут и расплываются у неё перед глазами. Всё те же коридоры, двойная лестница, ведущая к кабинету Ворона. Только сегодня кое-что всё же выбивается из привычной обстановки. Ульяна. Это как увидеть маленького котенка посреди тёмного, циничного и порочного царства. Джокер переступает последнюю ступень. Подходит ближе, ладонью скользя вдоль перил, через которые можно посмотреть вниз, на первый этаж. — Привет. — мягко и как-то осторожно произносит Саша, будто ступает по весеннему льду. По его интонации нельзя сказать, рад он её видеть или нет. Ненадолго зажмурившись, Ульяна трёт переносицу пальцами, чтобы сфокусироваться, и упускает момент, когда у неё появляется компания. Вкрадчивый голос, раздающийся совсем рядом, почти заставляет её подпрыгнуть на месте. — Ч-чёрт! Ты меня напугал, — по его выражению, выдающему скорее настороженность, чем более привычную насмешливость, Ульяна понимает, что подкрадываться Саша не хотел, и уже расслабленнее, с улыбкой, добавляет: — Привет. Они виделись пару дней назад, когда он подвозил её на тренировку. Правда, за рулём тогда был Шрамов, так что разговор особо не клеился. А точнее, она провела почти всю дорогу, слушая подкаст про вечную мерзлоту на заднем сиденье. На этом всё. Если не считать дневные фантазии и то, как настойчиво Комолов встревает в её сны, конечно. Замечает, как Ульяна вздрагивает от неожиданности. Как будто это не её появление здесь самая большая неожиданность. — Ты здесь всего ничего, а уже боишься каждого шороха. — комментирует Комолов её реакцию. Сам тазом прислоняется к перилам, запустив одну руку в карман брюк. Пальцы сразу нащупывают холодную и гладкую поверхность флэшки. Хорошее настроение от находки уже не вернешь. — Не ожидал встретить тебя здесь. — не скрывает, говорит предельно честно. Комолов окидывает сестру таким придирчивым взглядом, будто это он её на работу принимает. Вспоминает про их разговор в первый вечер приезда и с досадой коротко сжимает губы. — Да я и сама не ожидала, — признаёт Воронова, ещё раз осматривая обстановку. — Наконец-то пришла к папе на работу. Не прошло и 30 лет. Кирилл бывал здесь чаще, заглядывал к отцу пару раз в неделю, особенно после поступления в ВУЗ. А вот её сюда в детстве не приводили ни разу. Слишком опасно было, да и тот факт, что у Ворона есть маленькая дочь, пытались тщательно скрывать. Ульяна теснее прижимает к себе папку, впиваясь пальцами в её края, покусывает нижнюю губу, качнувшись на каблуках. Выглядит, как первоклассник, готовый поделиться впечатлениями о первых школьных уроках. — Кстати, теперь это вроде как и моя работа тоже, — тянет она немного застенчиво. — У меня сегодня первый день в качестве ассистента. Помнишь, ты сказал, чтобы я поговорила с отцом? Заговорщицки приблизившись к Саше, Воронова понижает голос. — Я боялась, что он ни за что не согласится. Заготовила такую речь, аргументы, тряслась, как на суде. Но всё прошло довольно спокойно. Я просто спросила, он просто согласился. И вот. Она обводит себя рукой, словно предлагает Саше оценить её образ. Белую офисную блузку, чёрную юбку-карандаш, собранные в пучок волосы. — Правда, пока только на испытательный срок. — Помню. Поздравляю. — сухо отзывается Джокер. Если бы Ульяна не знала, чем он здесь на самом деле занимается, то, наверное, решила бы, что Саша и сам метил на эту должность. Не может поверить в это. Столько лет осторожностей, попытки скрыть существование дочери от посторонних, опека в виде охранников и личного водителя и ради чего? Чтобы в один день взять и всё перечеркнуть? Собственноручно нарисовать на дочери жирную мишень?! Столкнувшись с непроницаемой стеной безучастия, Ульянин энтузиазм потихоньку сходит на нет. Реакция Саши холодная и отчуждённая. Он как будто приходит в ярость от новостей о её новой работе. Или расстроен предельно, до негодования. На неё это не выплёскивает, конечно, но вид у Комолова такой... Сулящий кому-то неприятности. Воронова очень хорошо его знает. Раньше видела частенько, особенно в свой прошлый приезд. В противоположной от них стороне коридора открывается дверь, из которой выглядывает Горский. Приветствует Комолова наклоном головы и подзывает к себе Ульяну. — Надо бежать, — виновато улыбнувшись, поясняет она Саше. — Поговорим потом, ладно? Злость внутри него нарастает. Высокое и вроде бы свободное горло чёрной футболки начинает давить не хуже капкана. Александр ничего не отвечает Ульяне. Сразу срывается с места в сторону кабинета Ворона. Дергает ручку двери, без стука и любого другого предупреждения заходя внутрь. Чуть не сносит с ног молоденькую секретаршу. — Ай. — успевает воскликнуть она, отскочив в сторону под звон бьющейся о пол пустой кофейной чашки. Ульяна ещё пару секунд смотрит ему вслед, и лишь потом заходит за Горским в кабинет. И чем могло быть вызвано такое поведение? Ульяне очень хочется в первый день показать себя с лучшей стороны. Но пока временный ИО финансового консультанта, женщина с короткой стрижкой и широко посаженными глазами, рассказывает ей про их отдел, она всё равно нет-нет да возвращается к тяжёлым размышлениям. Для неё эта работа, как шанс. Маленький камешек, который она заложит в фундамент поводов остаться в Питере...

***

— Надеюсь, ты так спешишь сообщить мне радостную новость. — без крика и недовольства произносит Воронов, хотя по выражению лица пасынка сразу замечает, что оно не предвещает ничего хорошего. Флэшка всё ещё в кармане Джокера. Только он не торопится её доставать. Не сейчас… не потом, когда уйдет. — У тебя людей больше нет? Всех замочили? Таким же вихрем Комолов проходится по кабинету прямо к столу отчима. Останавливается напротив. Кулаками упирается в гладкую поверхность с краю. — Саша, сядь. — Вениамин сразу понимает, в чём дело, но оправдываться не спешит. Джокер не садится. Продолжает сверху вниз сверлить взглядом Ворона. — Забыл, чем это закончилось в прошлый раз? — Кирилл на меня не работал. А про то, что Ульяна моя дочь всё также никто знать не будет. — Будут. Слухи поползут рано или поздно. А Шумилов? Хочешь, чтобы с ней также?! По кускам собирать?! — Смерть Шумилова никак не была связана со мной или тем, чем он занимался. — твёрдо отвечает Вениамин. Саша качает головой и всё же садится в кресло. Но не от послушания – от бессилия. Хотя на что он надеялся? Что Воронов хлопнет себя ладонью по лбу и скажет: «ой, что-то я и правда не подумал»? — Мне приятно знать, что ты искренне переживаешь за Ульяну. — продолжает Ворон, воспользовавшись передышкой Джокера, — Но я взвешиваю все риски. И они минимальны. Комолов издает нервный смешок. — Вот, что это для тебя. Жизнь собственной дочери, как очередной проект, да? С вложениями и минимальными рисками. А я, получается… — Лучше не продолжай. Если не хочешь потом жалеть. Непримиримая битва холодными взглядами длится несколько секунд. Наверное, первая почти за полгода. — Тоже самое могу сказать тебе. Иначе потеряешь сразу… два проекта. — заканчивает Саша. Резко поднимается на ноги и быстро выходит из кабинета. Джокера провожает только напряженная тишина, а затем громкий хлопок дверью... Не может быть, чтобы Саша так резко реагировал из-за этого. Ульяна не обманывает себя: её присутствие так или иначе вносит перемены в его привычный распорядок жизни, чему он, возможно, не очень-то рад. Возможно, он даже втайне считает дни до её отъезда. Но она всё же не настолько значимая фигура. Останется или уедет, скорее всего, ему в конечном итоге было бы всё равно. Значит, тут нечто другое. Заново прокручивая в голове их разговор за ужином на террасе, Ульяна припоминает, как внезапно сменилась интонация Комолова, едва речь зашла про бизнес её отца. Словно он предпочёл бы никогда не поднимать с ней эту тему. А в идеале — чтобы она держалась от дел Воронова так далеко, как только может. Неужели он... Додумать ей не удаётся. Женщина-ИО приглашает её за собой пройти к новому рабочему месту. На полпути их застаёт раздавшийся сзади хлопок двери, насколько громкий, что от него разносится эхо. Обернувшись, Ульяна замечает Комолова, в том же рьяном темпе удаляющегося от кабинета Воронова и направляющегося к выходу из здания. В задумчивости заламывает пальцы, щёлкая суставами. А потом поспешно отворачивается и нагоняет женщину-руководителя. Дерганным движением Саша открывает дверь внедорожника и занимает место рядом с водителем. Шрамов сразу бодрится, ещё не успев разглядеть, в каком состоянии Джокер вернулся после разговора. — Ну чё? Когда будут деньги? Радость Шрама длится не долго. — Не будет денег. — Ну, ели-пали. Мы же всё сделали. Даже раньше времени. Чисто сработано. Флэшку проверяли. На ней именно то, что было нужно Ворону. — пытается понять, что не так Виталий. Комолов тянется в карман и достает маленький серебряный прямоугольник, небрежно бросая его на приборную панель под лобовое стекло. — Не знает он. Я решил себе оставить. — чеканит Джокер. — Э-э, а зачем? — Надо так. — Может поделишься? Джокер понятия не имеет, что делать с флэшкой. Но очень хочет сделать какую-нибудь гадость Ворону. А эта информация ему и правда очень-очень нужна. Видимо, даже сильнее, чем дочь. А с Шрамом Саша всё же делится возникшей ситуацией о новой работе Ульяны, о разговоре на эту тему с отчимом и даже о собственных переживаниях... и страхах.

***

Первый рабочий день даётся ей нелегко. Ноги гудят от восьмичасового марафона на шпильках, а голова — от смет и расчетов рентабельности. Ей не соврали о бардаке, творящемся в отделе. За всё проведенное в офисе время никто так и не смог поручить ей чётко сформулированное дело или задачу, а после обеда и вовсе начался какой-то цирк. ИО финансового консультанта вдруг заявила, что Ульяне, как ассистенту, не положен доступ к львиной доле действующей документации компании, и поручила ей задание из разряда «перенести числа на листочке в табличку Exel». С датой на бумаге, соответствующей позапрошлому кварталу. Если её работа будет представлять собой именно это, к концу месяца она максимум научится раскладывать пасьянс. Домой её отвез Стас, на специально взятой для этого случая Ауди. Отдельно от отца. Он же после подвозил на тренировку, которая вдруг отменилась. О Саше за весь день она больше ничего не слышала. Уже дома, взобравшись с ногами на кровать, Ульяна устало откидывается на подушки и в пару щелчков пальцев по экрану привычно находит аккаунт Комолова в соцсетях. Вокруг аватарки нет цветной окантовки загруженной сториз, а в графе «был в сети» неутешительное «вчера» и время очень позднего вечера. Воронова пробует перейти на страничку к Шрамову. У него последний онлайн ограничивается парой часов назад. Это уже лучше. Постукивая пальцами по задней стенке мобильного, Ульяна выходит из приложения, чтобы открыть обычный диалог с Сашей. Гипнотизирует взглядом лаконичные, если не сказать деловые, смс-ки. Тянется к клавиатуре, замирая в последний момент. «Эй, ты там в порядке?» — она жмёт на кнопку отправки, не позволяя себе раздумывать дважды. Выжидает несколько секунд, и, точно оправдывая свой вопрос, всё же посылает вдогонку скриншот с его статусом онлайна и подозрительно округливший глаза смайлик. Саша перед сном читает сообщение от Ульяны в бегущей строке уведомления. Только ещё очень злится. Поэтому игнорирует, делая вид, что не заметил.

***

В это утро Комолова будит ранний звонок. Казалось бы, обычный, рабочий. Если бы не кодовая фраза, которая дает понять, что его пытаются заманить в ловушку. — Здарова, Джокер. Я на счёт той партии санкционного бухла. Забрать нужно уже сегодня. — А-а-а, да. Понятно, скоро буду. — сонно бурчит Джокер, ещё не вылезший из кровати. — И ещё… поздравляю тебя с новой тачкой, брат. Глаза Комолов, до этого упрямо слипающиеся в надежде на хотя бы ещё пятнадцать минут приятной дрёмы, широко раскрываются. Он резко принимает сидячее положение. — Спасибо. Ночью устроим тест-драйв. Саша как можно непринужденнее прощается и сбрасывает вызов. — Твою мать! — ругается Джокер. Скидывает одеяло на пол и вскакивает с кровати. По пути набирает номер Шрамова. Его человека похитили, скорее всего, пытали и заставили назначить эту встречу. Совсем не связанную с озвученным в разговоре товаром.

***

Шрамов убирает руку с шеи, так и не нащупав пульс. Поворачивается к Джокеру, Углу, Ерёме и ещё двум парням, отрицательно качая головой. Все понимают его без слов. — Всё чисто. — нарушает скорбящую тишину другой голос, а с ним и звуки шагов ещё пяти пар ног. — Твари! — ругается Джокер, с силой пиная ножку пустого стула, — Похоже заподозрили, что он предупредить меня хотел. — Надо было ему кодовую фразу говорить вначале разговора. Так может не обратили бы внимания. — произносит Ерема. — Ага. Мотаем на ус. Может ещё пригодится. — невесело усмехается Угол. Джокер ничего не отвечает. В это время набирает номер Ворона. — Мертв. — сухо отчитывается Саша, как только длинные гудки прекращаются. — Давно? — Я чё по-твоему криминалист? — на нервах резко реагирует Комолов, к тому же ещё не забыл их разговор с отчимом про Ульяну. — Ладно. Не важно. В любом случае их нужно найти. Даже если они решили соскочить и больше не сунутся. Нельзя такое спускать. — Да знаю я! Комолов сбрасывает вызов, не дожидаясь, что скажет Ворон. В таких делах от него помощи почти никакой.

***

На следующий день... — Сегодня ночью вспыхнул автомобиль Mercedes-Benz G-Класс, припаркованный на улице Шпалерная. В результате возгорания машина полностью сгорела. По нашим данным в машине никого не было. Причина возгорания неизвестна. — вещает ведущая новостей с экрана телевизора. — Вот суки! Даже автомобиль такой же нашли, не пожалели ради ебанного предупреждения. Пижоны хреновы. — возмущается Шрам. — Скажи спасибо, что не наш гелик вместе с тобой сожгли. — отвечает ему Ерема. — Скажи Стасу, чтобы везде охрану усилил. — наконец, за двадцать минут молчания подает голос Джокер. Шрамов кивает и отходит в сторону, чтобы позвонить. — И всё это из-за блядской флэшки? — спрашивает Угол, вытирая рот после быстрого перекуса. — Не думаю. Рысев бы на такое не пошел. Это кто-то другой. Залетный. — отстраненно отвечает Саша, находясь больше в своих мыслях. — А может тот уголовник? Ты ему не дал работать на своей территории. Он тогда долго ядом плевался и пальцы гнул. Говорил, что с ним лучше дружить.

***

Перед Ульяной залитая светом терраса, стеклянный столик, сервированный для лёгкого перекуса, открытая бутылка коньяка, плетёное садовое кресло и сидящий в нём отец. Вдалеке отдаётся шум волн, надрывно лает соседская собака, с тихим шорохом жидкость наполняет пузатый бокал, оглушительно грохочет в груди сердце. Распущенные волосы щекочут плечи, пальцы правой руки стискивают хлопковую ткань платья, в левой зажат телефон в шершавом матовом чехле. Резко пахнет свежескошенной травой и чем-то пригоревшим с кухни. На языке вяжет алюминиевый привкус. — Ты видел? Самой себе Ульяна кажется шарнирной куклой. Такие деревянные, отрывистые у неё движения, когда она выводит на экран мобильного фотографии сгоревшей машины и тычет ими отцу в лицо. По тому, как Воронов едва удостаивает их взглядом, ответ становится очевиден, и запустившую в неё когти панику душит нарастающая злость. — Ничего не хочешь мне объяснить? — Ульяна не пытается скрывать напряжение в своём тоне. — Вначале вместо офиса ты говоришь мне остаться дома. Потом двор наводняют твои люди, как будто мы готовимся к какой-то осаде. А теперь я узнаю, что Сашина машина сгорела, а сам он неизвестно где и не отвечает на мои звонки вторые сутки. Что происходит?! — Ничего, о чём тебе стоило бы волноваться. Отец сохраняет невозмутимый вид, но слегка повышает голос, словно призывая её прекратить истерику. — Машина эта не Сашина, а чья-то чужая похожая. Полиция уже разбирается, кто и зачем устроил поджог, — короткий прилив облегчения от этих слов меркнет в вихре наслаивающихся эмоций. — Телефон его не выключен, в зоне доступа. Раз Саша не отвечает, значит, занят. Перезвонит, как закончит с делами. — Не надо разговаривать со мной так, будто мне пять и я не знаю, какие у Саши могут быть дела. Или мне лучше спросить по-другому? Не подскажешь, чем сейчас так занят Джокер? Вороновой не нужно обращать внимание на морщинки, образующиеся на лбу и подбородке отца, или на то, как подушечки его пальцев белеют, впиваясь в ручки кресла. В конце концов, она безупречно научилась определять, когда он ей врёт. Простите, умышленно недоговаривает. Если бы поводов для беспокойства на самом деле не было, он не стал бы юлить, а рассказал всё как есть. Поэтому Ульяна стоит на своём, намеренная продолжить разбирательство. Но их разговор очень невовремя перебивает мелодия рингтона. Воронов реагирует незамедлительно, точно не может позволить себе заставлять звонящего ждать дольше одного гудка. — Да? Да, я могу говорить. Возвращайся к себе, — отец отводит трубку от уха, обращаясь к ней, поднимается с кресла и наклоном головы даёт сигнал телохранителю. — Стас. Ульяна ещё несколько секунд таращится ему в спину, отказываясь верить, что отец может вот так от неё отмахнуться, а потом сердито сжимает губы и разворачивается, чтобы уйти. Каждый новый шаг к комнате под конвоем Стаса отбрасывает её назад в прошлое, лет на восемь. Тогда ей тоже велели не лезть. Никто не объяснил, почему Кирилл так и не пришёл забрать её после тренировки поздно вечером. Никто не сказал, почему Саша тоже куда-то пропал, а приехавший Стас отвёз её домой к отцу. Почему мама тоже была здесь. Почему так кричала на папу. Почему вокруг суетилось столько людей с оружием. Её просто заперли в комнате наверху под охраной и оставили в одиночестве на несколько изнурительных часов. А со следующим вошедшим она узнала, что потеряла брата навсегда. Прямо сейчас Ульяна ненавидит каждый квадратный миллиметр этой комнаты. Мечется по ней раненым зверем. То сжимает кулаки, то зарывается пальцами в волосы. Отмеряет равные промежутки между тем, как поднимается и опускается её грудная клетка, и всё равно чувствует, что в глазах темнеет от гипервентиляции. Это не может повториться снова. Пожалуйста, только не снова. Пожалуйста, только не Саша. В этот раз вместо статуса «ранен» будет статус «убит». Откинувшись головой на стену, Ульяна со злостью стирает слёзы тыльной стороной ладони, из которой не выпускает телефон. Машина чужая. В ней никого не было. Саша жив. Худшие сценарии неуместны. Он и раньше пропадал надолго. Гораздо дольше, чем сорок восемь часов. Она даже не знает, откуда этот страх. Никогда не страдала мистицизмом и прочей ересью. Но сердце действительно не на месте и всё ощущается как-то иначе. Может, нужно зажмуриться и посильнее стиснуть зубы. И Комолов ещё обязательно предъявит ей со своей дурацкой раздражающей усмешкой, какая она глупая паникёрша. Ну же, Саша, ты не можешь поступить со мной так же, как он.

***

После восьмидесяти четырёх часов отсутствия Джокер заявляется домой поздно ночью. Один. На машине. Сразу идёт к себе. Свет не включает, хорошо ориентируясь в темноте. Да и не хочет никого будить. Ворон, скорее всего, уже спит. Ещё пять часов назад Комолов позвонил ему, чтобы сказать, что все проблемы решил. Осталось только самое малое – замести следы. Не разуваясь и не раздеваясь, он устало падает на заправленную кровать. Спать мог только по пару часов в машине прямо в одежде. А её он не менял вторые сутки подряд. От него пахнет алкоголем, табаком, хоть это и не он курил, потом и… сырой землей. Больше всего в своей работе Саша не любит хоронить своих людей. Незаконно. Ночью. Без долгих прощаний и почестей. Иначе у всех возникло бы очень много вопросов. А ответы на них – срок, который тянет лет на двадцать. Джокер закрывает глаза, прислушиваясь к безукоризненному ровному тиканью часов. Этот звук немного возвращает из чёрной пучины таких же чёрных мыслей. Конечно, он боится умереть. А кто не боится? Вот так долго, мучительно прямиком в безымянную могилу. Перспектива так себе. К счастью, тиканье и знакомый уютный запах дома успокаивают нервы, с которыми не до конца справились 1/3 бутылки дорого виски. Поэтому он и приехал сюда, а не в квартиру. Зато алкоголь справляется с ноющей болью в рассеченной в драке брови. И с болью нескольких гематом по всему телу. Плевать. Главное, что дома. Главное, что живой.

***

Два дня ускользают из её поля зрения, смазываясь под гнётом ощущения, что она шагает по хлипкому подвесному мосту и вот-вот сорвётся вниз. Часть тревоги немного снимает Сашин звонок отцу, но Ульяна по-прежнему без сна ворочается в кровати, пока не различает врывающиеся в молчание притихшего дома шорохи в коридоре, и тут же бросается к узкой щёлке приоткрытой двери в её комнату. Замечает край мелькнувшего у двери в Сашину спальню силуэта. А ведь ей удалось убедить себя, что рычание Мерседеса под окном всего лишь почудилось. Она почти не думает, когда двигается за ним следом. Подчиняется какому-то инстинкту или невидимой тяге. Ей жизненно необходимо убедиться. — Саша? — Воронова скребётся в его дверь, неуверенно проходит внутрь. Нужно вставать, нужно хотя бы снять обувь и полностью лечь. Да тело, встретившись с мягким матрасом после почти трёх суток без нормального сна, становится таким тяжелым, что сложно даже просто пошевелить пальцами. Только второе дыхание всё же открывается вместе с открывающейся дверью. И это не предвкушение долгожданной встречи, даже не мысль о том, как же он скучал. Это обостренная реакция на новую возможную опасность. Это всего лишь Ульяна. Инстинкты говорят, что она опасности не представляет. Комолов — живойздесьвернулся – привстает на кровати, и по телу проходится электрический импульс. Каждым крохотным ядрышком внутри составляющих её ткани и органы клеток Ульяна рвётся к нему. Чтобы отогреться его теплом, чтобы вслушаться в сердцебиение, чтобы запустить знакомый запах в лёгкие вместе с первым настоящим вдохом за почти четыре дня. Чтобы вырваться, наконец, из затянувшегося ночного кошмара. За это время Джокер так отвык от простых людских радостей: разговоров без матов, приказов, жестких допросов и криков; теплоты объятий; близости чужого тела – без того, чтобы вступать в рукопашный бой или пытать ударами в живот. Даже собственное имя звучит как-то незнакомо. Поэтому на первых секундах Комолов неосознанно отстраняется, не желая нарушать дистанцию. К счастью, это не останавливает Ульяну. Сопротивляться нет сил, и она забывает застесняться или поспорить с собой. Уничтожив расстояние, жмётся к Саше крепко, но осторожно, потому что успела заметить кровь на лице и боится узнать про скрытые одеждой раны. Цепляется за его рубашку, утыкается носом в грудь. — Ты не брал трубку. Даже Шрамов нашёл время ответить ей на сообщение. То, первое и единственное, которая она отправила ему в полнейшем отчаянии, когда ещё думала, что у ресторана отца вспыхнула их машина. А в диалоге с Сашей остались лишь сиротливые свидетельства того, как страх за его жизнь пировал её рассудком. «Ты там живой вообще? Я начинаю переживать». «Это не смешно. Где ты?» «Перезвони мне». «Напиши мне». Прошу. Пожалуйста. Ответь. В день репортажа – взрыв звонков и смс, а дальше – порционно, по одному в день, чтобы не отвлекать. Рассасывая в промежутках от тошноты кислую мысль со словом «занят», пока отец кормил её второсортными историями о том, как ничего не случилось. Но в голосе ни толики обвинения или обиды. Ему пришлось занести номер Вороновой в чёрный список. Потому что нельзя было выходить из состояния хладнокровного и расчетливого Джокера. А сообщения и каждый пропущенный звонок Ульяны отдавались в грудной клетке неприятной ноющей тоской и никак не вписывающейся в его работу нежностью. Невыносимым желанием ответить. И тогда расклеился бы ещё сильнее. А в ситуации, что затянулась на почти четыре дня, нельзя поддаваться чувствам, слабостям. Именно из-за них они потеряли Кирилла. Ворон не смог мыслить и действовать с абсолютно холодной головой и трезвым расчетом. После похищения, пытаясь обойти все возможные риски для сына, он в итоге пришел к самому трагичному финалу. Может быть, поэтому Ворон сейчас с Ульяной так рискует? Заранее. Джокер позволяет этой мысли задержаться в голове подольше. Ульяну всю трясёт, и она лишь сильнее обвивает Сашину шею руками, когда признаётся тихо, не громче выдоха: — Я так волновалась. Очень медленно, плавно, будто выплывает с глубины водоема, Саша становится больше похожим на человека. А не убийцу. Слова Ульяны также медленно просачиваются через оборону, щит… ледяную маску. Как угодно. — Всё хорошо. — также тихо отвечает Комолов. Одну руку кладет куда-то на поясницу Вороновой, а пальцами второй руки поглаживает её мягкие волосы. Кажется, делает так впервые. Пальцы двигаются хаотично, неразборчиво и слегка подрагивают. Не всегда слушаются. Всё хорошо. Один выдох, два слова, четыре слога, девять букв, – и Ульяна ломается окончательно. Хотя уже как будто бы поздно, плечи сводит судорогой, стирая момент, когда ткань, в которую она зарылась лицом, становится солоноватой и влажной. Плакать красиво, как в фильмах Воронова не умеет. Не всхлипывает, но беззвучно давится собственными слезами, и неожиданно не может восстановить обратную связь с окаменевшими мышцами, чтобы заставить себя перестать дрожать. Самые ужасные сценарии, дюжина по-звериному оскалившихся теней вырывается из-за наспех сооружённого за три дня ограждения, сбрасывая на неё многотонную бомбу леденящего кровь ужаса. Хорошо, что Саша её держит, пока она раскалывается, рассыпается на части, без малейшего понятия, как потом этот пазл склеить. И чем. В его голове что-то похожее на мазут. Все мысли вязкие, тягучие: смешиваются, переливаются одна в другую, что тяжело думать, ориентироваться в пространстве, разговаривать. И реагировать так, как отреагировал бы в своем обычном состоянии… Каким Ульяна привыкла его видеть. В районе грудной клетки ощущает что-то мокрое, горячее. Так похожее на кровь, как после удара ножом в грудь. Горячее сбивчивое дыхание и подрагивающие плечи Ульяны наводят на правильный вывод. Это не кровь, а слезы. Испытывает смешанные чувства. Сначала просто не понимает, отчего Ульяна рыдает. Всё же хорошо. Потом испытывает мимолетное раздражение, желание хорошенько встряхнуть Ульяну или дать ей хлесткую пощечину. Всё ещё находится в этом пограничном состоянии. Когда воспоминание о недавних событиях ещё яркие, инстинкты обострены до предела, а все чувства кроме гнева притуплены. Чувства других же вызывают только отвращение. Вместе с тем собственные чувства начинают постепенно просыпаться. Только спустя пару минут приходит понимание вместе с угрызением. Хотя по-другому он поступить не мог. Это часть его работы. Это часть его самого. Тогда бы надо начинать с самого… начала. Со школы, где уже испытал жесткое похмелье, перепробовал курить всё, что можно и нельзя, а ещё в первый раз загремел в отдел полиции за кражу. И ещё следовало бы никогда не встречать Ворона… Без него он бы вряд ли стал столь авторитетен среди преступной части Охты и некоторых других районов Питера тоже. Поэтому не пропадал бы. Только при таком раскладе Ульяне, скорее всего, пришлось бы лечить его от всех зависимостей или опуститься до такого же уровня. Из такого киселя в башке даже одну маломальскую остроту не вытянешь. Это не опьянение. Это хуже. Его язык не заплетается, а если бы нужно было пройти по прямой линии, он бы это сделал, вместе с тем убив пару человек двумя точными выстрелами. Саша прикрывает глаза, наконец, снова позволяет телу расслабиться. Или это оно ему позволяет. Сейчас не разберешь. — Ульяна. — зачем-то произносит он имя сестры. Может, это окончание короткой фразы, озвученной ранее, а, может, что-то другое. Делает глубокий вдох рядом с виском Ульяны. Носом втягивает успокаивающий запах чистоты, свежести, смешанный с каким-то знакомым ароматом геля для душа, и ещё что-то сладкое, медовое. Приятное. Всё закончилось. Всё уже хорошо. Откликаясь внутри повторно, мысль на этот раз растекается прохладным и живительным бальзамом по телу. Латает дыры, обеззараживает раны, заново зажигает везде свет. Ульяна чувствует, как Саша начинает оттаивать, и его мягкость плавит суставы в её теле, не пропуская ни один острый угол. Ей кажется, он зовёт её. Нежно облекает каждую буковку её имени в ласковые звуки, так, как это доступно лишь ему одному. Отстраняться от него – величайшее, смертельное преступление, но Воронова приподнимает голову, чтобы посмотреть Саше в глаза. Полумрак спальни придаёт им необыкновенный лунный оттенок, какую-то глубину, в которой она пропадает на целую крошечную вечность. Горло сводит пронзительным чувством. Приоткрыв губы, Ульяна хочет сказать... Ульяна пробует выговорить... У неё не получается признаться. Прежде, чем над ними разрушительным молотом нависнет срывающее маски откровение, Вороновой удаётся первая за вечер вымученная улыбка. — Не смей больше так пропадать, слышишь? — сжав кулачок, Воронова едва-едва ощутимо, больше для вида, ударяет им по груди Комолова. — Не смей, иначе я... Так и не придумав продолжения, она повторяет свой жест. Изо рта вырывается странный шмыгающий звук, напоминая о недавних слезах. Ульяна нелепо думает о том, что вымазала Саше рубашку, и стирает ладонями остатки влаги со щёк. Занимает более удобное положение на кровати, но никак не может полностью запретить себе касаться Комолова. Случайно, краешком поджатых коленей, щиколоткой об щиколотку, кончиками пальцев, оставляя не больше ангстрема до его кожи. Будто в противном случае он растворится и исчезнет, как сон, в ту же секунду. Скользит по нему взглядом, щепетливо изучая каждую чёрточку. — У тебя кровь, — замечает она негромко. Рука тянется к Сашиному лицу. Не касается раны, чтобы не внести заразы, а спускается ниже. Плечо, локоть, предплечье... Ульяна ведёт невидимую линию к его правой ладони одной рукой, второй сразу находит кисть левой и аккуратно поворачивает к себе тыльной стороной обе одновременно, разглядывая сбитые костяшки. Саша точно не знает, как долго он здесь пролежал один. Минуту? Десять? Час? Но зато вместе с Ульяной может сказать наверняка: мало, недостаточно. Издает тяжелый вздох. Жалеет, что не опустился назад на кровать вместе с Ульяной, пока она ещё прижималась к его груди. Взгляд скользит по её лицу, очерчивая линию скул и челюсти. Ему бы хотелось сделать это по-настоящему, коснуться не только взглядом. Но даже в таком состоянии Комолов себя контролирует. Может быть, это даже единственное, что он контролирует сейчас, снова оказавшись в полной безопасности, дома. На простую констатацию факта Александр тоже ничего не отвечает. Новые нежные аккуратные прикосновения разливаются ещё большей слабостью по телу. Саша вспоминает, что хотел о чем-то важном поговорить с Ульяной, но не может вспомнить, о чем конкретно. Это как-то связано с тем, во что он вляпался три дня назад. — Сейчас вернусь, — снова встречаясь глазами с Сашей, предупреждает Воронова и сползает с кровати. Комолов откидывается назад, спиной снова встречаясь с мягким матрасом. Бездумно лежит, смотря в потолок и концентрируясь на собственном дыхании. Ему нужно отдохнуть, поспать, чтобы снова стать собой. Но не выгонять же Воронову с её заботой. Её забота намного приятнее. Цапля предлагала тоже обработать раны, но от неё Джокер без долгих раздумий отмахнулся. Воронова скрывается на пару минут в ванной – благо, она смежная с этой комнатой – найти всё необходимое, после чего возвращается назад. Ещё по пути смачивает сложенный вчетверо бинт дезинфицирующим средством. — Можно? — Ульяна устраивается рядом с Комоловым, но в нерешительности ждёт его реакции. — Можно. — разрешает Саша севшим хриплым голосом, не поднимаясь с кровати. Алкоголь только прибавил сухости в горле и не избавил от жажды. За всем этим состоянием в целом жажда пока ощущается меньше всего. Глаза не закрывает, продолжая смотреть на Ульяну. Сонливости как таковой нет, есть только дикая усталость, подавленность. — Тебе это доставляет удовольствие? Вопрос звучит странно. Наверное, Комолов имел ввиду что-то другое. Рана у Саши не слишком серьёзная, пусть и задела неприятное, наверняка болючее место над глазом. Ульяна дотягивается до лампы в углу прикроватной тумбочки, разбивая ансамбль серых и синих пятен в комнате слабым желтоватым светом, и только после придвигается ближе. Потому что проводить медицинские манипуляция на ощупь всё-таки не умеет и потому что остро осознаёт потребность слегка нарушить воцарившуюся сумрачную атмосферу. В ней чересчур много соблазнов. Помогает слабо: мощности ночника не хватает на нормальную освещенность. Вдобавок, теперь тёплые оранжевые блики ещё красивее очерчивают Сашино лицо. Склоняясь над ним для удобства, Ульяна различает вмешивающиеся в его запах этанольные нотки, отмечает характерное поблёскивание в глазах, но ничего не говорит. Только чуть усмехается туманно заданному вопросу. — Что именно? — уточняет она. — Вид чужой крови? Или игра в доброго доктора? Приходится опять отвлечься, чтобы заправить неудобно спадающие вниз волосы за ворот широкой спальной футболки. Более короткие пряди по бокам, всё равно норовящие из-за него выскользнуть, Воронова рассеянно смахивает наклоном головы. Она не сразу приступает к ссадине. Вначале стирает засохший багрянистый ореол вокруг неторопливыми промакивающими движениями. Саша щурится от света лампы, отчего боль от раны слегка отдает в глаз. От этого он морщит ещё и лоб, издав тихое шипящее: «с-с-с». К счастью, глаза достаточно быстро привыкают к свету. И обойдется без дурацких сравнений, что Ульяна и есть его свет. — Забота. — поясняет Саша, убирая правую руку под голову для удобства, — Обо мне. Всё же он эти травмы получил не после того, как девушку от хулиганов спасал. И не во время других благородных поступков. С Ульяной они не настолько близки, чтобы срываться посреди ночи в его спальню, обливать слезами его рубашку, а затем, как боевой товарищ, латать раны. Или ему кажется, что не настолько? Рассматривает Воронову. Такую естественную, по-домашнему привлекательную и чуткую сейчас. Чуть припухшие глаза, немного покрасневший кончик носа, расширенные зрачки, мокрые местами слипшиеся ресницы и ещё слегка влажные следы от слез на щеках – придают ей особенный шарм. Делают такой уязвимой, мягкой и чувственной. Комолов тянет свободную руку к Ульяне. Тыльной стороной пальцев слегка трет её щеку. Жест получается не интимным и нежным, а, скорее, приободряющим и благодарящим. Братским. — Вообще-то мои альтруистические инстинкты не так уж сильны, — Ульяна откладывает выпачканную плятку в бок, щедро смачивая перекисью новую. — Можно сказать, это супер-мега-вип опция. Для своих. Во взгляде мелькает весёлая искорка, и она, прерываясь, подмигивает Саше в манере, очень похожей на его собственную. Её ответ возвращает Сашу на несколько дней назад. Только тогда эти слова были произнесены им в схожем контексте. «Повторяешь мои же слова? Совсем плохо с фантазией?» — так бы с усмешкой ответил Александр в своем обычном состоянии. Но сейчас с едва уловимым намеком на улыбку отвечает только: — Запомнила. Синдром «спасателя» ей не к лицу, и за собой особого стремления кого-то вылечить или исправить Воронова не наблюдала. Даже в их семейном счётчике актов проявления заботы всегда уверенно вёл Кирилл. Хотя гигантскую форму ему, конечно, давали её занятия гимнастикой, с которых редко удавалось вернуться совсем без повреждений. Вздыхать укоризненно над Сашиными ранами и сокрушённо качать головой Ульяна не станет. Не припомнит в упрёк никогда двузначное число пропущенных звонков от неё. Поймёт, если когда столкнется с этим снова и не раз. Но огромный пласт тревоги за Комолова не вырезать и не вытравить из её организма, поэтому так тяжело не просить его быть осторожнее в будущем. Воронова так сосредоточена на своём деле, что даже не обращает внимания на то, следит за ней Саша или нет. Добравшись до самого болезненного места, она слегка дует на него, чтобы уменьшить жжение от антисептика. Убирает бинт, сменяет его тоненьким, узким лейкопластырем, сводящим края царапины вместе для лучшего заживления. И только закончив, в полной мере осознает их положение. Снова тихо шипит, когда пластырь плотно ложится на рану. А для обработки костяшек вытаскивает правую руку из под головы. Думает, насколько далеко зайдет Ульяна в своей заботе. Но Джокер не настаивает на том, чтобы она продолжала осмотр. Сам этим займется. К тому же для синяков под рубашкой нужна специальная мазь, а не перекись и пластыри. Кажется, у него была в одном из ящиков. Но перед этим надо бы в душ. Завтра. Что такое считанные сантиметры между ними? Случайно приподнятый подбородок. Ненароком опущенная голова. Одна дерзкая провокация. Ульяна выпрямляется и отодвигается на кровати, избегая смотреть Комолову в глаза. Обработать сдёртую на костяшках кожу у неё получается уже куда быстрее. — Вроде всё, — неуверенность в её голосе оправдывает быстрый взгляд на рубашку. Её черный цвет скрывает наличие говорящих пятен, хотя точно определить, принадлежат ли они Саше или кому-то ещё всё равно не вышло бы. — Теперь важны сон и покой. Понимая, что и так уже засиделась, Ульяна опускает одну ногу на пол, готовая уйти в любой момент. С её стороны глупо ждать от Саши, что он будет настаивать на её компании или придумает ей благовидный повод задержаться у него в спальне, вместо того, чтобы последовать в общем и целом правильным псевдолечебным рекомендациям. Хотя сейчас он даже... Не такой ершистый, как обычно. Терпеливо принимает её попытки за ним поухаживать. Что-то в этом есть. Как будто их обволакивает не приглушённое свечение лампы, а особая невидимая материя. Что-то умиротворяющее и родственное. Один из тех редких случаев, когда определение проскальзывает в мыслях без примеси невысказанной тоски. С секунду бесцельно поворочав в руках баночку перекиси, Ульяна приподнимается с кровати и периферическим зрением улавливает, как одновременно с ней похожее движение делает и Саша. Комолов привстает с кровати, ощутив неприятную боль под правым ребром. Приходя в себя, боль ощущается сильнее. Потому что адреналин вместе с алкоголем выветривается из крови. — Подожди. Нужно поговорить. — голос звучит уверенно и твердо. Он принимает сидячее положение и опускает ступни на пол. Ему нужно полминуты, чтобы заставить извилины работать и собрать воедино ту информацию, которую он хочет донести до сестры. Как ни странно, он действительно просит её остаться. Но интонации его просьбы предупреждают, что разговор им предстоит серьёзный. Воронова возвращается в своё прежнее положение, сидит полубоком, поджав одно колено под себя. Гадает озадаченно, о чём таком срочном пойдёт речь, если Комолов намеревается обсудить это прямо сейчас, невзирая на измождённость. — Тебе нужна кодовая фраза. — начинает Саша. Он немного оттягивает начало, и Ульяна успевает занервничать. Её так и подмывает после первой реплики отпустить какую-нибудь некачественную шуточку про спецагентов и шпионские фильмы, чтобы разбавить сгустившийся вокруг беседы саспенс, но она молчит. И не зря. От темы, которую они затрагивают, мгновенно становится не по себе. Надо сказать, у Комолова никогда не было склонности с ней сюсюкаться. Одно из тех качеств, за которые она ценит его больше всего. Ульяна привыкла к тому, что люди из её окружения чаще стремились создать для неё персональный пузырь безопасности. Покровительствовали. Опекали. Но Саша, казалось, единственный с уважением относился к тому факту, что она не всегда нуждается в чужой защите. И единственный, у кого не было никаких проблем с тем, чтобы научить её, как правильно защититься самой. Этого недостаточно, Саша знает, поэтому продолжает: — Конечно, в твоем случае тебя, скорее, похитят и будут сами выдвигать требования. И всё же нужно быть готовым ко всему. Если они захотят через тебя, как работницу Ворона, добраться до самого Ворона. Это важно. Мысленно прокручивает в голове то, что успел сказать, пытаясь понять, ничего ли не забыл. Не хочет откладывать этот разговор до завтра. Потому что это важно. Очень важно для него. — По телефонному разговору или в сообщении ты можешь использовать эту фразу, чтобы предупредить о подвохе. В таких случаях бандиты стараются, чтобы диалог выглядел как можно более правдоподобнее, так что не заставят тебя говорить только заученный текст. Поняла? К несчастью, в прошлый раз это не помогло. Серый вызвал подозрения. Но Джокер уверен, что Ульяна будет умнее. Воронова ёжится, как от холода, ногтями цепляя клейкую этикетку на многострадальной перекиси, и вместе с тем концентрирует всё своё внимание на Сашиных словах. Слушает, не перебивая, запоминает, вникает, обдумывает и анализирует. — Поняла, — наконец, вдумчиво кивает она. — Хотя, по-моему, отец заподозрил бы неладное уже после того, как я начала разговор с официального «Вениамин Сергеевич», а не с «привет, пап». Или, ещё лучше, назвала бы его «Веней». Это точно было бы подозрительно. Ну, конечно, при условии, что мной заинтересуются только как сотрудницей «Охты-Финанс». Представлять, каким образом развивались бы события, если бы кому-то понадобилась дочка Ворона, особого желания нет. — Верно. — Саша сжимает губы в тонкую линию, — Об этом я не подумал. Очень не любит, когда оказывается, что он что-то не предусмотрел. Сейчас это вроде бы мелочь, но в другой ситуации может стоит многого. Потери своего человека, например. Как вчера. И далеко ходить не надо. Комолов не отрицает, что ему ещё учиться и учиться, чтобы стать хотя бы на один уровень с Вороном. Если Вениамину достаточно будет всё понять по официальному обращению, а не будничному «папа» от Ульяны, то у Джокера такой возможности нет. Да и мало ли, вдруг похитители через дочь попытаются заставить Воронова что-то сделать... не вступая в переговоры о выкупе. Никакой вариант нельзя исключать. Да и дело не только в этом. Бизнес, Ворон, подвох... Ладонью взъерошив волосы, Ульяна переводит на Сашу сосредоточенные взгляд. Он хочет придумать им двоим условный знак, догадывается Воронова. Способ, которым она сможет незаметно подать сигнал о помощи. Дать знать, что в воздухе не просто пахнет порохом, а распространяется ядрёный керосиновый душок. Попутно прикидывая варианты, решает выяснить: — Это может быть что угодно? Или я должна выучить что-то конкретное? В мыслях отдаленно мелькает осознание, что через неё добраться могут не только до Ворона, но и до Джокера. У него ведь тоже есть враги, пусть и на порядок меньше. Они с Комоловым, само собой, предельно осторожны, лишний раз вместе нигде не светятся. Но принял же Глинский их за пару, в конце концов? Тут им на выручку скорее придёт репутация Джокера, ведь он явно не из тех, кто привязывается к более или менее постоянным подружкам. И всё-таки гарантировать, что никто не решит испытать удачу, заподозрив их в уж слишком частых встречах, нельзя. — Что угодно. — небрежно пожав плечами, произносит Саша, — Главное, чтобы вписалось в любой разговор. Конкретная фраза без каких-либо изменений после, чтобы случайно не сказать её в схожем контексте без необходимого повода. Подумай пока. Так сразу в голову может и не прийти. А в состоянии Комолова тем более. Так что он даже не пытается накинуть примерные варианты. — А у Кирилла тоже была кодовая фраза? — Воронова и сама не уверена, почему задает этот вопрос. Ей вдруг приходит в голову, что пока её держали в полной неизвестности, Саша, наверное, был на другом конце крайности. Тогда он уже числился человеком Ворона, а значит, вполне мог оказаться на передовой событий. Страшно предположить, каково было в тот момент ему. Родное имя ещё и с отсылкой на самые худшие дни в жизни отдается неприятным жжением в глазах и комом в горле. Саша медленно мотает головой, смотря в пол. Молча. Ничего не говорит, не объясняет, не дополняет свой ответ. Тогда казалось, что все эти похищения только из боевиков, из кино. А в жизни этого не происходит. Во всяком случае не в их жизни. Это же Ворон. У него всё всегда под контролем. И кто посмеет? В добавлении ко всему в двадцать лет у Комолова богатого опыта не было. Пороху не нюхал. И именно такого опыта ему бы хотелось избежать. Особенно его повторения с Ульяной. Ульяна снова кивает. Тоже молча. Не расспрашивая дальше. Находит Сашину ладонь своей, коротко сжав её, будто надеется этим простеньким жестом разделить на двоих тяжесть, одинаково сдавившую им трахею. Они знали об угрозах. Мать никогда не скрывала от них с Кириллом, кем является Воронов, открыто поясняя, почему им следует вести себя тем или иным образом. Но когда очень долго водишься с опасностью, как с закадычной подружкой, а ничего плохого так и не происходит, невольно начинаешь верить в то, что нет таких непредвиденных обстоятельств, от которых тебя не застрахуют сводка правил и собственная подготовка. Наверное, поэтому случившееся с Кириллом застало их всех врасплох. Цепляясь за последние умозаключения, Ульяна испытывает подспудную тягу пересмотреть ещё разок с дополнительной долей скептицизма все свои решения, принятые с того дня, как в её электронной корзине оказался билет Лондон – Питер. Включая стажировку в компании отца и даже выступление у Глинского. Всё это больно напоминает паранойю, поэтому она лишь откладывает переживания в воображаемую коробку на дальнюю полку в своей голове и возвращается к первоначальной теме разговора. — Ты прав, не так-то легко придумать эту кодовую фразу, — подперев рукой подбородок, вынужденно признаёт Воронова. Взгляд натыкается на полторашку минеральной воды, торчащую из под под кровати. Ту самую ещё с вечера Ульяны. Джокер наклоняется, достает бутылку и допивает остатки теплой воды в один заход – чуть меньше половины бутылки. Следит взглядом за бутылкой у Саши в руках, отказываясь от идеи прикинуть хотя бы примерно, сколько она там, на полу, провалялась. Вода ведь не портится, верно? Ловит себя на том, что опять отвлекается от вариантов фразы, и уже готова попросить окончательно определиться с этим утром на свежую голову. Но Комолов её опережает. Ставит пустую бутылку обратно на пол и вытирает рот рукой. Снова смотрит на Воронову, озадаченную кодовой фразой. Надеется, что она никогда не пригодится. Как и правила поведения в заложниках. — Тебе спать уже пора. — как маленькой, говорит Комолов с намеком, что разговор окончен. — Да, мамочка, — перехватывая на себя инициативу быть колючей и язвительной, усмехается ему Ульяна. — Уже ложусь. Она больше не мешкает перед уходом, пока Саша поднимается. Поднимается на ноги, чтобы откинуть одеяло и снова сесть. Стягивает ботинки и устало опускается головой на подушку. В этот раз уверен, что стоит ему закрыть глаза, сразу уснет. Только перед этим всё же успевает негромко сказать, глядя в сторону двери: — Спасибо. Едва умудряется различить Сашин голос у самых дверей. Разрешает себе обернуться на него в распоследний (на сегодня) разочек. — Не за что, — отзывается тихонько, приподняв уголки губ в ласковой улыбке. Сонным Комолов выглядит совсем не угрожающе. На самом деле, вид у него до того уютный и мирный, что у Ульяны щемит в груди, и она тут же себя одёргивает. А дальше что? Начнет поправлять ему одеяло и оставлять поцелуи в лобик? Воронова передёргивает плечами, прогоняя образ, как налипшую паутину, и прикрывает дверь с другой стороны. На полпути к своей комнате она всё же меняет направление и разворачивается в обратную сторону. Бесшумно крадётся вначале на кухню, а потом с кухни наверх. Прежде, чем вернуться к себе, оставляет недалеко от Сашиной двери графин с водой и пустой стакан с шипучей таблеткой внутри. Что-то ей подсказывает, утром это ему пригодится.