Ты полюбила панка, Моя Хулиганка

Спустя минуты три Воронова невольно вспоминает, что там отец говорил Саше о своей просьбе водить машину с ней поаккуратнее. За оставшийся до клуба километраж они успевают ещё дважды наплевать на мигающий сигнал светофора и разогнаться вышеобозначенных 70 на знаках. А на парковку заезжают с таким лихим виражом, что Ульяна непроизвольно цепляется за ручку автомобильной дверцы, по инерции отклоняясь в бок. Комолов дергает рычаг, проворачивает ключ, заглушая двигатель. Быстро отстегивает ремень безопасности, проверяет кобуру и забирает телефон. А после открывает дверь и быстро выбирается из машины. После такой поездочки Ульяна протяжно выдыхает, отстёгивая ремень. Наблюдает за тем, как Саша подготавливается, и немедля выбирается из мерседеса следом за ним. Понятия не имеет, чем она сможет там внутри помочь, но шагает позади очень уверенно, не забывая на подходе оглянуться по сторонам. В более комфортных (и подходящих) брюках чувствует себя здесь лучше, чем в узкой юбке или платье. Только у самого входа Саша понимает, что Ульяна идёт с ним. А он посчитал, что хлопок дверью, до боли заученный за столько лет и узнаваемый среди тысячи других таких, ему послышался. Спорить некогда. Поэтому Джокер лишь включает сигнализацию и убирает ключи от мерседеса в карман брюк. Со вчерашнего вечера в клубе практически ничего не изменилось. Аппаратуру, видимо, починили, потому что музыка грохочет на всю. Людей уйма, помещение в дыму. Ульяна скользит глазами поверх голов, не с первого раза натыкаясь на Шрамова. Легонько касается Сашиной руки, привлекая внимание, хотя предполагает, что он и сам уже нашёл. Значит, ищет Чернова и Евсеева. А вот их как раз Воронова в упор не видит. Толпа, двигающаяся под музыку, его снова совершенно не интересует. Комолов находит взглядом Шрама у барной стойки, а двух владельцев клуба в таком освещении хрен отыщешь. Им и не нужно. Саша тянет Ульяну за руку за собой, а по пути среди танцующих на расстоянии ладони встречается взглядом с Лерой. Да, той самой. Не здоровается и вообще никак на неё не реагирует. Вокруг все так и норовят пихнуться, или толкнуться, или налететь на ноги, дезориентированные алкоголем, сбитые с орбиталей мерцанием ламп. Если бы Комолов не тащил её, как на буксире, вперёд, Ульяна бы точно где-нибудь по дороге к барной стойке потерялась, отнесённая людским течением сильно в бок или назад. Одна особенно разошедшаяся компания, мимо которой они проходят, даже пробует заключить её в свой узкий кружок и заставить там танцевать. Отшатнувшись от их (кривых, костлявых, когтистых) рук (лап), с (дьявольским) смехом протянутых к ней, Воронова практически пробегает два следующих шага, чтобы вцепиться в Сашину ладонь и второй своей, протискивается перед попытавшейся было шагнуть (за ним) им наперерез девушки. Оглядывается на неё только потому, что в резком манёвре случайно задела плечом, но спотыкается на рефлекторном «простите». О, они вспомнили друг друга... Ульяна распознаёт это во взгляде, изменившемся, словно по велению вспышки света, с чуть обиженного на откровенно недоуменный, направленный уже не в спину Комолова, а ей в лицо. В презрении, стянувшем лоб и подбородок девушки морщинистой коркой. Но себя выдаёт разве что этим затянувшимся невежливым молчанием, в то время как глаза ещё целых три сильных доли играющей песни прикованы к той самой танцовщице из клуба Константинова. Не злорадствует, не шлёт ей никаких многозначительных усмешек, как тогда. Парадоксально, теперь, когда Саша по-настоящему её в этом уже нет такой острой терзающей потребности. Рядом со Шрамом Угол и ещё девушка. Смутно знакомая. — А эти здесь зачем? — первым делом спрашивает Джокер. Если спокойно сидят, значит пока рано и всё под контролем. — Так маскировка. — поясняет Шрам. — Ты вон тоже под прикрытием. — усмехается Угол, посмотрев на Ульяну (её руку Саша не отпускает), и добавляет уже серьезно, но от иронии на последней фразе не удерживается: — Два пацана у барной стойки, одни и ни с кем не знакомятся. Ещё б слухи пошли... — Иди тоже потанцуй. — чеканит Джокер, обращаясь к второй маскировке, чтобы не мешалась и не грела уши. Та не так, чтобы сильно расстраивается. Ульяна без слов заново приветствует ребят, ненадолго повернув голову к каждому, и бегло оглядывает незнакомую девушку. Вот ей Воронова, похоже, совсем не интересна. Или, может, она считает насмешливый комментарий Ильи достаточно информативным. Потому что смотрит на Ульяну перед самым уходом скучающе, равнодушно, будто вот-вот раскроет рот в широком зевке. Зато Шрамов в полной мере оценивает брошенную Углом шпильку, так многозначительно покосившись вначале на их соединенные руки, а потом на саму Воронову, что её нестерпимо тянет тут же потупиться и переступить с ноги на ногу. — Всё гладко идёт. Сидят, пьют, разговаривают. — говорит Шрам, — Обрабатывают по полной, короче. А они с Ульяной всего лишь влюбленная парочка, которые случайно встретили своих друзей в клубе. Просто стоят и разговаривают. Только бармен Денис знает правду. Ну, или опять только догадывается... Но, заметив Джокера, отходит подальше к другому краю стойки и нервно трогает лицо. — Коктейль уже относил? — Даже два, где-т минут десять назад. Угол видел. Ульяна бросает взгляд на барную стойку, когда вопрос Комолова возвращает её, собственно, к их делу. Вот тут всё-таки позволяет себе незаметно подмигнуть бармену Денису, чуть не выронившему из рук шейкер, и прикусывает внутреннюю сторону щёк, сдерживая подозрительно весёлую улыбку. — Ерёма едет? — Та должен уже. — Напиши ему, чтобы подежурил у чёрного входа. Перестраховаться. Угол не медлит, достает телефон и быстро набирает сообщение. — Лишь бы не соскочили в последний момент. — плотно сжимая правый кулак и обернувшись, произносит Илья. — Не таращься на них столько. — одергивает его Джокер. Сам он не взглянул в сторону столиков ещё ни разу, полностью доверяя Шраму, который единственный сидит к ним лицом и всё видит. Стоять просто так, молча, под ручку с Сашей, конечно, приятно, но тоже не очень естественно, поэтому Ульяна разочек меланхолично осматривается. Как раз завершает этот жест, когда Комолов одёргивает Илью. Воронова успевает перехватить нужное направление, и от этого желание снова обернуться туда в тот же миг становится нестерпимо сильным. Лишь строгий приказ Джокера, адресованный даже не ей, помогает его сдерживать. И то, слабовато. До сигнализирующей начало кульминации фразы Шрамова. — Опа, движуха началась. Встают, куда-то направляются. — комментирует Виталий, будто какой-то интересный матч. Угол уже собирается встать со стула, но Джокер его тормозит. — Рано. Ждём, когда зайдут в комнату, а затем ещё две минуты. Не раньше. Поддавшись нервному порыву, Ульяна, как и Илья, дёргается, чуть крепче сжав пальцы Комолова. Обрывает себя вот уже почти-почти повернув голову. Беспокойно заправляет за ухо прядь. — А мне здесь остаться? — кашлянув, Воронова поднимает глаза на Сашу, как будто так и собиралась это уточнить. Он переводит взгляд на Ульяну, ненадолго выключаясь. — Именно. — с нажимом произносит Саша, чтобы Ульяна даже не думала предпринимать каких-то действий и рваться в гущу событий. В голосе Комолова столько категоричной строгости, что Ульяне ничего не остается, кроме как без пререканий кивнуть и послушно замереть на месте чуть ли не в ту же самую секунду. — А ты уверен, что ей тут безопаснее будет? — усмехается Шрамов, покосившись в сторону танцпола, но в такой плотной толпе искать Леру тяжело. Джокер адресует ему холодный колючий взгляд. Больше эту тему никто не продолжает. — Вошли. Она даже не реагирует на очередное подначивание Шрамова, лишь мельком взглянув на танцующих. А потом и вовсе вся холодеет изнутри, когда Виталик даёт старт обратному отсчёту до их ухода. Две минуты. С его фразой, будто вся музыка стихает, а время переводится в какую-то тягучую липкую субстанцию. Джокер пытается поэтапно воспроизвести то, что сейчас происходит за стенкой. Самая главная проблема для них будет замок. Но для этого, если в комнате есть окно, у них есть Ерёма, который должен подоспеть к чёрному ходу. А если окна нет. Ещё лучше. Насильники сами себя загнали в клетку. Шрам слазит со стула, освобождая его для Ульяны. А Комолов отпускает её руку. Барабанные перепонки Вороновой надрывают сто двадцать глухих ударов, — а Шрамов ещё только поднимается со стула, уступая ей место в лучшем пункте наблюдения. Только чтобы его занять, приходится сперва расплатиться потерей последней крупицы тепла и отпустить Сашу. Странно... До сих пор переживала, как бы всё прошло успешно, а теперь вот, внезапно, переживает за него. Мало ли что стрельнет в голову этому ублюдку Чернову или его дружку-подонку Евсееву? По ощущениям, ожидание растягивается на гораздо больший срок, чем две минуты. Только по тому, как Илья разминает костяшки, подёргивая коленом, Ульяна понимает, что не одна как на иголках. Наконец, Виталик в один глоток осушает свой бокал, с чем бы то ни было, и выжидательно переводит взгляд на Комолова, как бы сверяясь, правильно понял, что уже — пора. — Шрам, ты останешься у стены и будешь на шухере, если кто из персонала туда сунется. Шрам явно не рад, что снова ему досталась эта роль, но не возрождает. — Ерёма ещё не подъехал. — сообщает Угол. — Некогда ждать. Пошли. Бросив на Ульяну немигающий безэмоциональный взгляд, Джокер направляется через толпу к той самой скрытой двери в стене. Она находится в отдалении зала, за столиками, так что их остановка здесь не слишком привлекает внимание. Вороновой не нравится ни то, что Комолов оставляет именно Шрама на стрёме, ни его решение идти вдвоём на двоих. И от того, как он на неё смотрит прежде, чем развернуться, легче не становится. На зубах скрипит тошнотворный привкус тревоги, пока глаза неотрывно, словно красную точечку лазерной указки, преследуют двигающуюся к тёмному закутку фигуру. Жаль, что больше она ничем не может помочь... Шрам остается чуть впереди, а за его спиной Угол и Джокер пытаются открыть дверь. Заперто. — Плечом выбивай. — отдает указание Комолов. Илья прицеливается, напрягает мышцы и с силой наваливается на панель. Громкая музыка заглушает любой посторонний шум. Дверь поддается и распахивается. Открывается вид на комнату в приглушенном свете, но без клубного мерцания. На кровати отчетливо видны два полураздетых силуэта, а под ними ещё два. Первые два резко дергаются от неожиданности, а другие так и остаются неподвижными. Угол оказывается в комнате первым. Хватает того, кто ближе. Наносит два удара, не жалея ни силы, ни рук. Второй же оказывается проворнее. Он что-то хватает с тумбочки и устремляется к окну. Пока Джокер преодолевает расстояние в четыре широких шага, тот подцепляет пластиковую ручку и выскакивает на улицу. Комолов ступает ботинком на тот же подоконник, опирается рукой и быстро спрыгивает вниз. Расстояние невысокое, но по ступням ощутимо бьет это немягкое приземление. Услышав глухой звук позади, Евсеев останавливается, понимая, что уже не успеет убежать. Наставляет на Джокера пистолет, целясь в грудную клетку. Ульяна терзается собственной бесполезностью ещё сто двадцать, более медленных, ударов о грудную клетку, для отвода глаз попросив Дениса плеснуть ей джин (и так и не сделав ни одного реалистичного глотка). Пальцами выбивает неровный ритм на барной стойке. Опускает одну ногу на пол. Заметив, что Шрамов уже дважды оглядывался за спину, Воронова лишается остатков рассудительности. Что-то пошло не так... Вот она думает об этом, — а в следующий миг уже обнаруживает себя толкающей тяжёлую дверь чёрного выхода. Для перестраховки. На крыльце случайно задевает носком ботинка какой-то обломок толстого, проржавевшего, металлического штыря. Поднимает, пока не уверенная, всерьёз ли планирует им в случае ЧП пользоваться. Больше не возится, делая ещё два шага и сворачивая за угол... Где открывшаяся взгляду картинка словно огревает её по затылку чем-то очень тяжелым. С такого расстояния разбирает одни контуры... Всё как в её самом худшем кошмарном сне. Беретта осталась в кобуре. Саша медленно отводит руку в сторону, так и не достав свое оружие. — Я выстрелю! Дай мне уйти. — рука дрожит, голос тоже, — И это не моя идея была, это все он придумал, и он насиловал. — А ты свечку держал? Утырок... Сашу держат на прицеле, а она слишком далеко. Не добежать, не дойти, не сдвинуться с места. Ты вроде бы есть, но только как заэкранный зритель. Наблюдаешь без права вмешаться (спасти). В под завязку заполненных водой лёгких глохнет истошный крик. Джокер всматривается ещё пару секунд в тусклом свете настенного фонаря. И вместо того, чтобы не провоцировать, не двигаться и дождаться Ерёму, он делает один медленный шаг вперед. Саша знает, что делает. Никогда ещё в жизни ни на что Ульяна так отчаянно не надеялась, наблюдая за тем, как он делает шаг. Вдруг, у Евсеева дрогнет палец? Вдруг спусковой механизм сработает без осечки? Ладони трясутся тысячей разных вдруг, всё трогая безжизненно похолодевшие приоткрытые губы. Воронова заморожена во всех измерениях, потому что если сейчас из-за неё Евсеев сорвётся, она себе этого никогда не простит... Не надо! Не думай! Хорошо, что Саша снова перебивает мысль. Ещё шаг. И ещё один уже отчетливее, без сомнений. Выстрела не происходит, даже когда пальцы Комолова цепляются за дуло пистолета, отводя его в сторону и выбивая из рук. Гигантский пузырь страха лопается с тихим хлопком и стуком приземлившегося на бетон пистолета. Как по команде «реверс», меняется расположение игроков. Воронова закрывает глаза, сгибаясь пополам и прижимая свободную ладонь к стянутому спазмами желудку. Ещё целую секунду вспоминает, как делать вдох. — Чё? Заклинило? — усмехается Джокер, — Урод, думал я настоящий ствол от зажигалки не отличу? Он бьет Евсеева в живот, а затем достает уже свой пистолет из кобуры. — Найди пять отличий, сука! Наводит настоящий ствол на подонка. Руки Комолов не трясутся. Только и он не стреляет, а бьет рукояткой в висок, вырубая, как минимум, на несколько минут. Нескольких секунд хватает, чтобы поразмыслить и принять решение. Джокер прячет пистолет и носком ботинка с долей отвращения подцепляет плечо Евсеева, чтобы перевернуть того на спину. Дышит. К его же несчастью. — Помощь нужна? — с запозданием в открытое окно высовывается голова Угла. — Сам справился. Второго не упусти. — отвечает Комолов, поворачиваясь лицом к Илье. — Он бегать ещё долго не сможет. С кровожадным смешком Илья снова исчезает в окне. — Ульяна? Чё..? — голос подоспевшего вовремя Ерёмы заставляет её распрямиться. Не отвечая толком, Ульяна наклоном головы указывает ему в нужный бок. Комолов там уже и сам справился, но всё равно же кому-то надо будет этого совладельца обратно до его клуба дотащить. Воронова двигается за Ерёмой, при приближении, как и он, переходя на лёгкий бег. Потом вновь на ходьбу. Отчетливый топот, как минимум, двух пар ног заставляет напрячься и снова потянутся за береттой. Комолов переводит взгляд и сразу замечает Ерёму и... К нему бегом, переходящим на быстрый шаг, направляется перепуганная и бледная Ульяна. Выглядит она намного хуже, чем в ту ночь на промзоне. — Блять. — совсем не радостно встречает её Джокер, — Я же просил. Не кричит, но голос звучит с пугающей претензией. Схоже с тем, как разговаривал с Евсеевым минуту назад. Злость, которую Саша без подготовки на неё обрушивает, стоит к нему подойти, обескураживает настолько, что перебивает даже завязавшийся истеричный приступ. Ульяна оторопело переводит на Джокера какой-то по-детски уязвлённый взгляд. Она так за него испугалась... — Ты в порядке? — этот вопрос нужен не ему, а ей. Как и обшаривающий Сашину грудь взгляд, прикосновение ладоней к его плечам. Ульяна натыкается на валяющееся совсем недалеко оружие — мутное, чёрное пятно знакомой формы, — и её снова пробивает дрожь. — Он же мог... Он... Чуть... — не получается успокоиться. Ерёма решает не вмешиваться в семейные разборки. Поэтому, поняв, что одно тело точно не подвижно ближайшее время, цепляется за край подоконника и подтягивается на руках, забираясь внутрь. Джокер не собирается пускаться в утешающие «всё хорошо» и «иди ко мне». Отступает в сторону на шаг, глазами исследуя землю под ногами. Хотя Воронова не собиралась ни (за что?) извиняться, всё равно подаётся ближе, — Саша почти синхронно отступает назад. Ульяна стискивает челюсть, скрывая подрагивание нижней губы. Комолов наклоняется и поднимает то, что выстрелить не могло бы даже при всём желании. Снова подходит к Вороновой, пальцами в перчатках удерживая зажигалку. Нажимает на спусковой крючок, освещая этот тесный закуток ещё и небольшим огоньком пламени. Глуша частыми шумными выдохами всхлипы, Ульяна следит вначале за его махинациями, а потом, не мигая, за пистолетом в его руках. Всем телом вздрагивает от щелчка, совсем не похожего на выстрел. Даже на холостой. Она глупо таращится на обычную зажигалку. Саше ничего не угрожало. — Дарю. — холодно произносит Джокер, насильно вручая зажигалку Вороновой. Некогда подтирать ей сопли. Ульяна бы не пережила эту маленькую смерть, если бы сделала так, как ОН ПРОСИЛ. Поворачивается к ней спиной и подходит к окну. Ей не успевает поплохеть от облегчения, потому что Комолов ставит жирную точку в своей демонстрации. Вновь отворачиваясь от неё, делает так больно, как умеет, наверное, только он. Разом ослабевшие руки еле удерживают лёгкий пластик, замаскированный под ледяной смертоносный металл. Таким он кажется неподъёмным. Тянет к земле, рухнуть, не жалея коленей. Ульяна поудобнее перехватывает рукоятку, накрывает подушечкой пальца спусковой крючок. Не прицеливается даже ради пробы: на ощупь его с настоящим уже не перепутать. Понятия не имеет, что с ним... с ней... с этим делать. Поэтому неловко прячет в карман, стараясь поменьше касаться. — Под чьей крышей они, выяснили? — спрашивает Саша, приподняв подбородок. Там темнота и часть чёрной плотной шторы. С улицы не видно действующих лиц, только доносится приглушенная музыка, два мужских голоса и какая-то возня. — Чернов бубнит, что сами по себе. — отзывается Угол. — Коршуна этот район у метро, но он клубы не крышует. Говорит, от них грязи много. — добавляет Ерёма. — Так значит вольные птицы? Ну, сейчас полетаем. В тачку их обоих. — командует Джокер. Снова подниматься через окно Комолов не собирается. — Вдвоем справитесь? — Всё путем. — бодро почти синхронно звучит из окна. Ульяна сглатывает, но избавиться от ощущения, что по горлу прошлись перьевым сверлом это не помогает. Пока Комолов обсуждает рабочие моменты, берёт под контроль дыхание, мимику, разгоняет покалывание в мышцах. Подходит к Саше уже другой, чтобы между делом, ненавязчиво, как это обычно и бывает, помириться, но передумывает, перехватив его взгляд. Значит, ему можно. Переживать за неё, беспокоиться. Злиться и вымещать это всё на ней же, срываться, перегибать палку, потому что он сам не свой из-за тревоги. И она всегда, всегда с пониманием к этому относилась. Но ей, выходит, положено проявлять свои чувства только в удобное для Джокера время, чтобы — не дай Бог! — его ими не обременять. Ульяна не просила её утешать, но он мог, по крайней мере, не вести себя с ней как полный придурок. Ладно, поиграем по твоим правилам. Саша бросает (всё ещё хмурый) взгляд на Ульяну, затем снова на окно. — Глаза ему там закройте чем-нибудь. — Ща! У Чернова прорезается голос: — Давайте мы договоримся, давайте я вам заплачу! Сколько хотите? Миллион? Два? Скажите, сколько! Кто у вас глав… — И рот. — чеканит Джокер, после чего звук почти сразу пропадает. Через минуту на улицу снова спрыгивает Угол и помогает Ерёме через окно вытащить мужика с какой-то тряпкой на голове, напуганного дулом уткнувшегося между лопаток пистолета. Ульяна послушно останавливается рядом с Комоловым, только один раз отходя, чтобы уступить дорогу Ерёме. — Моя тут за поворотом, без проблем доставим. К Кривому его? — спрашивает Ерёма, одной рукой удерживая Чернова, другой пистолет. Джокер лишь коротко кивает. — Я позже подъеду. Второго не забудьте. — усмехается Комолов. Ерёма направляется дальше, а Угол поднимает обездвиженного Евсеева, перекидывая его руку через свою шею. Когда они скрываются за углом, Комолов обращается к Вороновой: — Нужно помочь девушкам. Вызови им такси со своего номера, и давай я тебя подсажу. Через дверь в зале ходить туда-сюда лишний раз не стоит. Ульяна никак не комментирует конвоирование владельцев клуба к его машине и не меняется в лице, когда Саша снова к ней обращается. — Поняла. Сделаю, — коротко кивает, без вопросов становясь под окном и бегло осматривая стену. Ответ Ульяны, как будто странное эхо всех тех раз, когда Комолов сам получал какие-либо задания от Ворона. Понял. Сделаю. Она бы предпочла опереться на Сашины скрещенные руки, как на дополнительную ступеньку, и дальше взобраться самой, но ничего не говорит, ждёт, пока Комолов сам выберет, как её подсадить. Без шуточек, возмущений и других мелких разговорных форм. Сути это так и так не поменяет. Как удобно, когда твоя девушка гимнастка… и не только в постели. Дотянувшись до водоотлива, Воронова цепляется за его край, без труда вытягивает своё тело наверх, забрасывая одну ногу, забирается внутрь. Без страховки её не оставляет. Саша отходит, только когда Ульяна уверенно двумя ногами устраивается на подоконнике, а затем всё в той же пока не напрягающей тишине скрывается в комнате. Он делает один шаг в сторону, но прислушивается, если вдруг Воронова его позовет. А пока достает телефон и набирает сообщение Шраму. «Закончили. Остались девушки. Там Ульяна. Встреть их». «Всё тихо. Тебя понял». Убирает телефон во внутренний карман и продолжает дожидаться у окна. Одна из девушек уже пришла в себя. Сидит на краю кровати, но подскакивает, заметив её. Сверкает из полумрака дикими полными страха и слёз глазами. — Спокойно. Я тут, чтобы помочь, — Ульяна поднимает обе широко растопыренные ладони на уровень своего лица. — Т-ты заодно с э-т-ими? С... с... Девушка складывает подрагивающие ладони в кривоватом недоделанном жесте, призванном обозначить пистолеты, и Воронова, догадавшись, к чему она клонит, приподнимает уголок рта с одной стороны. — Вроде того. Ни у Чернова, ни у Евсеева пистолетов не б... Чертыхнувшись, вспоминает о зажигалке и под пристальным, напряжённым взглядом пострадавшей, рывком стягивает свой бомбер, отбрасывает назад на подоконник. — Но я без оружия, — она медленно поворачивается вокруг своей оси, позволяя девушке лично в этом убедиться, а потом бросает взгляд на её всё ещё лежащую без признаков сознания подругу. — Сколько она выпила? Приближается к кровати, не спрашивая разрешения, похлопывает бессознательную девушку по щекам. Добивается лишь слабого стона, но на передоз это всё-таки не похоже. — Свой коктейль и ещё моего... Половину. — Понятно. Взяв с примостившегося в углу столика ещё один чистый стакан, Ульяна наполняет его из графина и возвращается к второй пострадавшей. Садится рядом, осторожно приподнимая ей голову и приоткрывая рот. Заливает немного воды, следя за тем, чтобы она не поперхнулась. Вначале девушка не хочет пить, вода проливается на одежду, но затем закашливается, продирает глаза, делает жадный глоток и почти сразу сгибается над полом. Отплёвывает что-то жёлтоватое и малоприятное. — Тут... Тут есть ванная... — внезапно подаёт голос её подруга. — Или что-то вроде... Высокий парень нашёл. Ульяна поворачивает голову к месту, где за рисунком обоев скрыт ещё один узкий проём. — Тогда помоги мне. Вдвоём у них получается дотащить её до раковины. Воронова смачивает прохладной водой полотенце, но почётную миссию держать волосы своей склонившейся над унитазом подружки, оставляет одной из сегодняшних несостоявшихся, к счастью, жертв. Та, хоть и делает вид, что в уже в порядке, продолжает подрагивать и сдирать лак на ногтях. После того, как девушку отпускает тошнота, на неё, очевидно, в полной мере накатывает осознание. Обхватив колени обеими руками, она раскачивается взад-вперёд, не вставая с пола и не реагируя на успокаивающие поглаживания по плечу от подруги. Что-то шепчет в полубреду. — Кого она зовёт? — протягивая заново наполненный стакан воды, уточняет Ульяна, после того, как умудряется разобрать в этом бессвязном потоке имя. — Парня своего. Они поссорились как раз... Воронова задумчиво поджимает губы. Уходит в комнату поискать телефоны девушек. С первого раза находит нужный. На экране порядка тридцати пропущенных от контакта «Любимый» и примерно столько же сообщений, часть из которых ограничена лаконичным «прости». В черновиках сообщений записан, но не отправлен адрес клуба... Вдруг, просто не успела? Возможно, Ульяне придётся ещё разок отступиться от рекомендованного Комоловым плана. — Сама сможешь позвонить? — присаживаясь перед девушками на корточки, твёрдо задаёт вопрос между всхлипами. Получает в ответ неуверенное, но согласное покачивание головой и какой-то странный, чуть пристыженный взгляд. — А... Теперь Воронова понимает. — Соври, что перепила. Не обязательно сразу признаваться. Ещё одно покачивание головой даёт знать, что такси всё же придётся отменить. За всё время Ульяна к помощи Саши так и не прибегает. А потом, сообщив, что они выходят, снова скрывается в темноте. Ему ничего не остается, как одному отправиться на парковку.

***

Парня долго ждать не приходится. Ульяна наблюдает за счастливым воссоединением парочки на парковке перед клубом, взобравшись на лестничное ограждение. Тот самый «любимый» выпрыгивает из машины чуть ли не на ходу. Взволнованно оглядывает свою ненаглядную, что-то у неё спрашивает, поглаживает по плечу, прежде чем притянуть в объятия. Оставить ласковый поцелуй на её лбу, с явным облегчением прикрывая глаза. — Дура! Какая же ты дура!.. — Или ты думаешь, они бы тебя... поймали, а потом отпустили? ...всё хорошо, Ульяна... — Дарю. Парковка почти пустая. Рядом с клубом лишь дежурят несколько машин с яркой подсветкой «такси», желая обогатиться. В клубе ещё полно народу, веселье и ночь в самом разгаре. Джокера абсолютно не интересует, что происходит в метрах шести с теми самыми девушками. Его работа заключалась не в их спасении. И она ещё, к сожалению, не закончена. Привалившись к бамперу, он размышляет о дальнейших действиях. Убить (,) нельзя (,) помиловать. За неправильно расставленные или вообще упущенные в диктанте запятые учительница по русскому языку очень редко ставила Комолову балл выше тройки. А в этот раз от запятой зависит чья-то жизнь. Целых две жизни. Гнилые, ничтожные, но жизни. Только узнай об этом Нина Ивановна сейчас, она бы вряд ли удивилась. И за советом к Ворону не обратиться… — Не знаю, как вас благодарить... Слишком глубоко увязнув в собственных мыслях, Воронова упускает момент, когда Юля (так, она узнала, зовут одну из пострадавших девушек, без бойфренда) подходит к ней со стороны. — Моей заслуги тут нет, поверьте, — со смешком, честно замечает Ульяна. — Ну, тогда ваших друзей. Друзей... Ульяна поворачивает голову правее, туда, где у джипа Комолов о чём-то разговаривает со Шрамовым. Под рёбрами отдаются три гулких удара, но с лица мгновенно сходят все эмоции, взгляд становится отрешённым, пустым… Ульяна не подходит и даже будто их сторонится. Может, так даже лучше. Зачем ей слушать эти разговоры? Может она, наконец, поняла. — Найди и свяжись с Коршуном. Скажи, что разговор к нему есть. Срочный. Если ему со мной заподло будет, козырни Вороном. Ворон в курсе. — произносит Джокер, переведя взгляд с Вороновой на Шрама. — На промку его доставить? — уточняет Шрам. — Нет. Туда он по своей воли не поедет, а мы не хотим, чтобы у него седых волос прибавилось. — усмехается Саша, — Я с ним на нейтральной территории встречусь. Место пусть сам Коршун предложит. Виталий понимает, что вопросов больше нет, и щелкает сигнализацией. Коротко прощается с Вороновой, а Джокеру адресует беглый взгляд — все инструкции он понял, и направляется по своим (шрамовским) делам… — Всё в порядке. Просто... Поменьше вспоминайте о том, что случилось... Перед кем бы то ни было, — Ульяна выразительно всматривается в глаза девушки, пока не убеждается, что она точно поняла о чём речь. — Даю слово, эти уроды больше никого не тронут. Теперь может спокойно дать такое обещание. Интонация, правда, заставляет Юлю слегка побледнеть. Скомкано попрощавшись, она отходит. Спрыгнув, Ульяна направляется к мерседесу. Шрамов как раз собирается уезжать на своей машине. Быструю улыбку Ульяна адресует исключительно его «пока», а перед Сашей застывает, словно натянув непроницаемую восковую маску. Держать её сейчас несравнимо тяжелее, чем было двадцать минут назад, под окнами. Но и притвориться, что ничего не произошло, Воронова пока не в состоянии. Воронова снова молчит. Устала? У него тоже нет желания и настроения поддерживать легкие и ненавязчивые разговоры. Саша выпрямляется, правой ладонью слегка растирает шею и смотрит на часы. Домой сегодня он раньше трёх ночи точно не вернется, так что, как минимум, до утра его квартира в её полном распоряжении. — Садись. Довезу тебя сначала. — произносит Комолов и без того очевидное, без каких-либо выраженных эмоций, но голос звучит мягче, оттаявшее, как весенний лед. Открывает дверь водительского сидения и садится за руль. Её безмолвие Комолова, похоже ничуть не смущает. Правда, теперь уже сложно сказать, хорошо это или плохо. — Ага, — сухо отзывается Ульяна, вытаскивая из карманов руки и двигаясь к машине. Перемена в Сашином тоне отчасти предсказуемый ход. Такая своеобразная отмашка, что ей можно заново к нему приблизиться, а он начнёт её слушать и с ней говорить. Воронова терпеть не может с ним ругаться, поэтому и ведётся на неё, мгновенно зарывая топор, вилы, ножи, всё колючее и острое рядом со своими обидами, каждый раз. Кроме сегодняшнего... По пути пнув ботинком попавшийся под ноги камешек, Ульяна в последний раз оборачивается туда, где ещё недавно стояла машина спасённых девушек, а потом занимает переднее сиденье, пристёгивает ремень, откидывается на подголовник. Медленно выдыхает, чувствуя себя так, будто её изнутри заполняет чем-то вязко-болотистым, неприятным. Той же тоскливой апатией, которую она так стремится отыграть. Он снова бросает телефон под стекло, ожидая звонка. Снова от Шрама, но теперь на каждое уведомление, подсвечивающее экран смартфона, реагирует спокойнее. И не станет разворачивается мерседес посреди маршрута. Вряд ли успеет сразу проехать на промзону. Шрамов найдет Коршуна быстрее. Так что сначала нужно будет смотаться с ним на встречу, а уже потом в офис Кривого. Но там желающих отвести душу и без него хватит. Когда приедет, от блюда останутся только жалкие огрызки. Только именно сегодня, когда Ульяна ночует у него уже в новой роли, Саша бы предпочел остаться с ней и без досады отдать Евсеева и Чернова на перевоспитание к Кривому, его людям и Ерёме с Углом. Только не всё так просто. В его работе всё намного сложнее. Сложнее выкроить лишний спокойный вечер или даже ночь. Нельзя прийти домой, поесть, поспать и с новыми силами вернуться к незаконченной работе. Со стоянки они выезжают в тишине. С ней же проводят весь путь до дома. Воронова не заводит первой разговор, но и не отворачивается от Комолова нарочно. Не строит обиженное лицо, не сопит возмущённо себе под нос, не отодвигается показательно подальше. Даже не сбрасывает Сашину руку, ощутив на светофоре (знакомое, родное, тёплое) прикосновение к своему колену. Наоборот, повернув к нему голову, переводит на Сашу взгляд. Без холода или раздражения, всё такой же неяркий, будто выцветший. Не накрывает его ладонь своей, никак больше не реагируя. Мысленно шикает на предательски коснувшиеся позвонков мурашки. Скандалы и экспрессивные разборки — не её конечная цель. Гнев — это тоже какой-никакой отклик, а она сейчас всё равно что выключенная. Как неигровой персонаж, вступающий в действие только по сигналу от управляющего сюжетом мастера. Надеется, наглядность примера поможет лучше до Комолова достучаться. Комолов заметил (пока только это), что Ульяна предпочла его варианту с такси — свой. На это он не злится. В такой ситуации может дать свободу выбора. Но не в те моменты (секунды, за которые обычно всё решается), когда речь идет о безопасности. Её, блять, безопасности. Безобидный бармен Денис — это не насильник, которому, возможно, нечего терять. Он бы заподозрил что-то неладное, если бы сейчас его без того невыраженная эмпатия, не была притуплена ещё сильнее. Зато в этой приятной тишине успевает продумать дальнейшие детали. Весь путь они преодолевают без происшествий и в полном молчании. Правда Воронова сидит рядом ни живая, ни мертвая. Дом встречает их редким светом в окнах соседей и безлюдной улицей с оставленными на ночь машинами. Рядом нет вооруженного конвоя, никакой засады. Всё тихо. Вот так просто сдался и ушёл? Возможно, Саше уже стоит искать снайпера на крыше. Хотя сам Ворон за такой короткий срок без помощи своего верного помощника не сумел бы найти надежного стрелка. Если только сам не полез на крышу… От своих мыслей Джокер негромко усмехается, остановив джип в двух метрах от невысокого крыльца. Сложнее всего ей оказывается перед самым его домом. Ульяна за эти пару дней — всего ничего — так привыкла на прощание тянуться за поцелуем. И сейчас хочет забрать один, прежде чем отпускать Сашу обратно в опасную зону. Но первой к нему не полезет, не станет, иначе точно не сможет продолжать профилактические меры. Отстегнувшись, Воронова вместо этого тянется за своей спортивной сумкой, чтобы не забирать её отдельно с заднего сиденья и спускает для удобства на пол, в ноги. Поправляет задравшийся во время поворота бомбер. — У меня ключей нет, — зачем-то напоминает вслух, отвлекаясь от придумывания тысячи способов задержаться в мерседесе подольше. Саша открывает бардачок раньше, чем звучит замечание, и находит нужную связку из двух ключей. — Запасного у меня нет, так что придется тебя разбудить своим приходом. — произносит Джокер без привычных в таких ситуациях виноватых ноток в голосе. Сашино предупреждение не удивляет, и вот на него Воронова, возможно, впервые за весь вечер, реагирует с искренним спокойствием. Едва ли у неё вообще получится до возвращения Комолова сомкнуть глаз, да и к бессоннице ей не привыкать. — Ладно, — отзывается по-прежнему односложно, потянувшись за ключами. Когда Воронова протягивает руку, Комолов слегка отодвигает свою, всматриваясь в её глаза. Что-то поменялось? На секунду ей кажется, Саша вот-вот поймёт, что не так. Ульяна замирает, физически ощущая, как болит челюсть от попыток её не сжимать. Не помогать ему встречным «что?». Смотреть в никуда, скользя зрачками по голубоватой радужке. Молчание. Пока он не понимает причины, а на выяснения всё также нет времени. Хотя вариант один кажется ему очевидным: она устала, ещё не отошла от увиденного, а девушки напомнили ей себя пятнадцатилетнюю. Хотя эти две не настолько дуры, какой была она. Поэтому без вопросов отдает ключи от квартиры. — Спокойной ночи. — добавляет Александр всё же с долей нежности в голосе. Мысль, что Ульяна будет спать в его постели, в его квартире приятно согревает изнутри. И даже рад, что сам ещё не скоро сомкнет глаза, лежа на подушке, а даст этому ощущению настояться, пустить корни. Ненагретый металл отрезвляюще касается внутренней стороны ладони. Воронова моргает раз, два, внутренне борясь с едкой досадой. В любой другой день она бы придумала что-то оригинальное, как-то пошутила, обыграв намёк на Сашино времяпрепровождение, которое точно не гарантирует ему спокойную ночь. Сейчас выдавливает в ответ только: — Спокойной, — скрипучей записью автоответчика. И всё же... Позорно сдаётся этой толике мягкости. Наклоняется чуть вперёд, касаясь губами самого краешка Сашиных губ. Механически, поверхностно, вежливо. Отстраняется сразу же, чтобы не оставлять ему возможности это исправить. Выбравшись, без хлопка прикрывает за собой дверь. По пути к дому не оборачивается и мерседес взглядом не провожает. Но прислушивается, тормозя за дверью, к звуку мотора. А потом сползает по ней на пол, задевая лопатками рельеф железного профиля. Может ли результат оказаться не таким, как она ожидала? Ульяна рассчитывала, что Комолова как минимум насторожит её близкое к коматозному состояние, но в машине он выглядел не слишком обеспокоенным тем, чтобы она поскорее стала сама собой. А что, если она ему такой понравится больше? Красивая и безропотная. И бездушная, как кукла из магазина. А всё, что от неё будет требоваться, так это время от времени произносить записанное ласковым голосом «Саша». Остальное он сделает сам, выставит, перестроит её под себя, как ему удобно. — Ты не привыкнешь. Наиграешься, тебе наскучит. С тобой она будет только страдать и мучиться! Встряхнувшись, Воронова откидывает волосы с лица, решительно поднимается на ноги. Пора прислушаться к своему же совету... И не позволять отцу хозяйничать у неё в мыслях. Это оказывается проще, чем она предполагала. Воронов доказывает, что упрямством она пошла в него, и больше не звонит. Вряд ли, смирившись с тем, что его номер на сегодня в чёрном списке. Скорее, считая, что тем приятнее будет потом вернуть ей поучительное «я же говорил». На счастье, Ульяна все равно находит, чем занять хотя бы парочку наполненных мучительным ожиданием часов. Выкладывает немногочисленные вещи из сумки, забросив спортивную форму и пропахшие клубом кофты в стиральную машинку. Заказывает доставку, потому что в Сашином холодильнике даже мышь не стала вешаться, побоявшись покушений на свой облезлый, но теоретически съедобный труп. Приходится выбирать из того, что работает круглосуточно. Себе берёт какой-то салат с курицей, а Комолову — готовое горячее (которое будет уже остывшее к его возвращению): мясо и гарнир. Олег Игоревич живьём бы её съел за такие нарушения диеты. Хотя с этой нервотрёпкой она, по ощущениям, не то, что не наела, а даже сожгла килограмма два. Что, конечно, нельзя однозначно считать хоть сколько-нибудь полезным для её физической формы... Умывается, пока ждёт. Сперва переодевается в захваченную из дома пижаму — короткие шорты и майку. Но потом, гораздо позже, ночью, вытаскивает у Комолова из шкафа чёрную толстовку с капюшоном, накидывает сверху, кутаясь в неё и в оставшийся на ткани тёплый запах. Спать не ложится. Перетаскивает подушку и плед в зал, устраиваясь перед включённым (для появления хоть каких-то звуков в доме) телевизором. Пару раз усталость берёт своё, утягивая в зыбучую тяжёлую дрёму, из которой Ульяну вырывает на одном и том же кадре. Тёмный переулок. Два силуэта. Пистолет. Непреодолимое расстояние. И на этот раз раздаётся выстрел…

***

Привычная для таких ночей усталость наваливается, как старое тяжелое одеяло. Неуютное, нелюбимое, но всё же расслабляющее и согревающее. К дому Комолов подъезжает один. Ворону ничего не докладывал, сам он тоже ни разу не позвонил. Даже через Стаса не пытался узнать, как идут дела. Да и похуй. Главное, что ещё с утра успел выкроить для себя выходной. А точнее официальную причину выйти на работу после обеда. Во рту горчит привкус коньяка. Единственное, что Джокер принял за эти несколько часов, когда встречался с Коршуном. За что голодный желудок отомстил несильной, но ощутимой изжогой. Саша по привычке тянется к бардачку, секунду соображая, куда он сунул ключи от квартиры. Воспоминание об этом становится светлым пятном в эту тёмную ночь. Хотя скоро уже и так начнет светать. В его окнах темно, потому что шторы задернуты. Лишь на первом этаже есть легкое свечение, как будто от включенного телевизора. Возможно, ему только кажется, и это просто отблеск на окне от чьей-то сигнализации. Оставляя внедорожник припаркованным возле дома, выходит из салона с плотным конвертом в одной руке. Деньги от Лии, которые он получил пятнадцать минут назад в обмен на красочные фотографии Чернова и Евсеева. Деньги не мог не взять. Хотя бы потому что ему нужно платить чем-то своим людям за работу. А, как и в случае с Вероникой, снова брать деньги из своего кармана... Джокер — это не хренов миллионер-филантроп. На улице так тихо и пусто — драгоценные часы… Воронова дёргается всем телом, просыпаясь. Со злостью отбрасывает плед и босиком направляется на кухню. В квартире у Саши, к сожалению, нет (необходимого) вина, поэтому ищет мельком увиденную в шкафчике наверху начатую бутылку с виски. Не успевает налить себе скромные пятьдесят грамм, вместо этого проливая их на столешницу, когда с первого этажа раздаётся грохот. На секунду, которая нужна, чтобы осознать в звуке стук в дверь сердце обрывается, а потом начинает колотиться, как заведённое. — Чёрт! — ругается Ульяна, пытаясь вытереть бумажными полотенцами пролитое. Умудряется только зацепить бутылку ещё раз и разлить немного уже с другой стороны. Снова ругается. Плюнув, кидается вниз. На первой ступеньке вспоминает про плед, телевизор, подушку, толстовку... Стук звучит настойчивее. Видимо, чтобы точно долететь до второго этажа. Ульяна спускается. Замедляется перед самой дверью, аккуратно, не вставая перед, а держась чуть сбоку, заглядывает в глазок. Саша. Руки немного дрожат, скоро расправляясь с замком. Распахивая дверь, Ульяна готова с порога кинуться Комолову на шею. Прогнать всего лишь кошмар неоспоримой явью его присутствия... Ульяна останавливает себя. — Привет, — жмурясь, будто не успела толком согнать сон и раскрыть глаза, произносит Воронова. В абсолютно нейтральном тоне. Только через пару минут ожидания раздается скрежет замка. Ульяна встречает его полусонной в его толстовке, чем вызывает невольное движение уголка губ вверх. — Привет. Отступает, давая Саше пройти. Прислоняется к стене в прихожей. Рукой проводит по взъерошенным волосам. — Который час? — для пущей убедительности Ульяна растягивает последнее слово зевком. Он устало заходит внутрь, на ходу расстёгивает кнопки и снимает перчатки. Бросает конверт с деньгами на барную стойку, а затем и перчатки. На нём всё те же брюки, футболка и пиджак. Только в темно-синюю ткань в районе правого плеча и рукава впиталось небольшое количество крови. Чужой крови. Тёмные цвета в одежде, тем и хороши, что на них невидно лишнего. И всё же, если приглядеться… на шеи тоже можно разглядеть несколько мелких бордовых капель. Поэтому Саша не настаивает на объятиях и других проявлениях нежности. Только есть ощущение, что он зашел не в помещение, а вышел на улицу, где его окутало привычной для раннего утра прохладой. Приевшиеся манипуляции, осточертелые до невозможности спазмы в мышцах и самозатягивающийся хомут кольцом вокруг трахеи. Дышать Ульяне приходится с особой осторожностью. Для неё не новое состояние: держать тело в ежовых рукавицах, на определённой от Комолова дистанции, примолкшим и неподвижным. Разрешать себе только пунктирным взглядом изучать его фигуру и что-то подмечать. Выпачканный пиджак, кровь около ворота футболки, встрёпанные пряди на затылке и у лба. Чётче обозначившиеся тени под глазами. Вялость движений. Никаких новых ссадин и синяков. Воронова дожидается, пока Комолов пройдётся по прихожей, и, убедившись, что при этом он не хромает и не морщится, тайком переводит дух. За него, а не вообще. Потому что Саша продолжает вести себя так, будто всё нормально. Ульяна бойкотирует противное покалывание в груди. Делает (утешительную) скидку на то, что он слишком вымотан этим днём. — Пять утра. — сразу сообщает Джокер, потому что ещё в машине смотрел на часы, — Можешь идти досыпать. — негромко произносит он, не желая, чтобы Ульяна с ним возилась и тоже не выспалась. Он не маленький, чтобы его встречать и обслуживать. Она может задержаться, только если захочет узнать подробности. — Хорошо, — такой же негромкий отклик продолжает марафон немногословности. Воронова секунду мешкает. Ей бы уточнить, как прошло. Не было ли проблем с Коршуном? А с самими Черновым и Евсеевым? Что будет теперь с клубом? Точно ли всё закончилось? Нужно ли позвонить Лие? Хотя последнее, вероятно, уже не актуально. Красноречивый бумажный свёрток на барной стойке говорит сам за себя. Джокер и там всё уладил. Расспросы откладываются на неопределённое потом, а Ульяна, оттолкнувшись от стены, делает так, как ей позволил Комолов. Уходит вначале в гостиную. Выключает телевизор, забирает подушку и плед, разгладив за собой заломы на обивке. Комолов стягивает пиджак с плеч и бросает его на перила лестницы, не слишком переживая о беспорядке. Только тогда замечает в гостиной подушку и плед, а также включенный на минимальной громкости телевизор. Впрочем, он бы больше удивился, узнав, что Воронова наелась пиццы и завалилась спать, будто он проводит время на нормальной работе. Но ей придется привыкать. Таких ночей (и намного длиннее, неопределеннее, страшнее) ещё будет немало. Саша, замерев у лестницы, пытается определить, что он хочет больше: поесть, принять душ или поспать. Наверное, стоит всё сделать именно в таком порядке. — Ты заказывала еду? Чё-нибудь осталось? Когда Ульяна возвращается в прихожую, Саша ещё стоит у лестницы. Забыл, куда идти? Может напомнить, что они вообще-то в его квартире? Тяжело сглотнув вертящуюся на языке остроту, которой раньше с лёгкостью поделилась бы, Воронова обходит его кругом. Успевает подняться на целых три ступеньки прежде, чем снова оборачивается. — Заказывала. В микроволновке. Котлета и рис. В холодильнике осталось немного салата, если захочешь, — докладывает, словно по рапорту, не меняя тона. — И заварка в чайнике свежая, если что. Вроде, всё сказала. Очередной укол прямо между рёбер. Да нет... Но, не отклоняясь от курса, Ульяна поднимается на второй этаж. Саша будто слышит какие-то помехи, как на радиоволне. Брови невольно слегка опускаются к переносице. Ульяна отвечает понятно и по делу. Так люди спросонья не разговаривают, как роботы... Будто кто-то случайно включил голосового помощника Алису. Чтобы это проанализировать нужна порция кофеина или хороший сон. А пока его мозг может сформулировать только: — Хорошо... Спасибо. Поднимается следом, прихватив с собой пиджак. Кровь обычным порошком или гелем в машинке не отстирается. Но это тоже не сейчас. На втором этаже они расходятся в разные стороны. Воронова бросает подушку на кровать, плед — на кресло, откуда его и стащила. (Нехотя) стягивает Сашину толстовку, аккуратно уложив там же, на подлокотник. Подхватив специально выставленный на прикроватную тумбочку тюбик, втирает в руки крем, а заодно параллельно слушает звуки возни на кухне, напрочь позабыв о впопыхах забытых уликах на столешнице. Комолов небрежно набрасывает пиджак уже на диван и, пройдя дальше, включает микроволновку. Только после оглядывается и замечает оставленный натюрморт. — Если это мне, то я всё же предпочитаю пить из специального стакана.— с усмешкой (пока) беззлобно комментирует он лужицы на столешнице. Подхватывает бутылку вместе со стаканом, чтобы перенести на чистую поверхность барной стойки и плеснуть себе виски. Выпивает одним глотком, а затем повторяет процесс дважды, наплевав на желудок и всё остальное. Саша не чувствует себя хорошо и спокойно после выполненной работы, не испытывает радости от встречающей его Ульяны. И всему этому одна причина. Ворон. Их конфликт заставляет постоянно чувствовать себя в ненавистном подвешенном состоянии. И дело не в страхе, а в... угрызениях совести? С каждой свободной минутой, а это путь на машине с промзоны до Лии, от Лии до дома, ощущение, что он не прав, что он слишком много на себя берет, усиливается. Для него разлад с Вороном воспринимается острее, чем с Ульяной... чем с кем-либо. Не Воронова за него вписывалась, не Воронова вытаскивала его из всякого дерьма и дерьмо из него, не Воронова не жалела денег, чтобы облегчить и продлить последние дни жизни его матери... Дзынь! Комолов отмирает, поднимается со стула и идёт за своей порцией очень позднего ужина или уже раннего завтрака. За висками болезненно пульсирует. У Ульяны уже никаких сил. Возможно, поэтому она вновь отступает от намеченного плана и перед тем, как лечь, возвращается на кухню. Подходит ближе, замирая возле одного из стульев. Невольно поджимает пальцы на ногах — здесь подогрев плитки не включен. Он ставит тарелку на стойку и снова садится. Вилкой отламывает кусочек котлеты и почти подносит ко рту, когда замечает Ульяну. — Я... Я тогда пойду..? — вопросительная интонация в конце и вкрадчивость в брошенном на Сашу взгляде получается сама собой, совершенно без её разрешения. Пришла, чтобы уйти? Как загадочно. О, Комолов узнает этот взгляд. Правда раньше видел его в глазах других девушек. От Ульяны впервые. Она что-то от него ждёт. Как, блять, вовремя! Чё за гребанный цирк! Он, конечно, слышал все эти приколы о том, как «девушка поссорилась со мной, пока я спал»... но не думал, что именно это будет его ждать в первую их официальную ночевку здесь. Тем более после бессонной ночи на работе. Тем более от неё! Алкоголь + пустой желудок + самобичевание + недавнее насилие над людьми = горючая смесь. Сейчас он даже не может сформулировать, что ему не нравится, что его бесит. Всё! И что это началось ещё раньше, чем он заметил. Злится. Опять. Ульяна находит взглядом переместившуюся на барную стойку бутылку и сто раз за секунду жалеет, что сюда пришла. Помириться, не ложиться спать в ссоре, а не нарваться на очередной удар. Комолов бы удивился, как мало ей надо, чтобы выдать ему индульгенцию и кинуться с объятиями на грудь. Она почти сдалась ещё там, в машине, от одной лишь ласковой нотки его голоса. Но уже так измотана, что отдала бы лот своей гордости и за меньшее. Улыбку, взгляд. Ей нужно знать, что она это не зря. — Если хочешь? — с такой же интонацией с издевкой отвечает Джокер. Переводит взгляд и отправляет котлету в рот, жадно, но без аппетита и наслаждения, прожевывая. Если хочешь. Как это удобно! Вечно перекладывать всю ответственность за эти отношения на неё! Превращать всё в испытание на её прочность. Бесконечный испытательный срок, где риск попасть в немилость выше вероятности получить поощрение на целый порядок. Будто это не она предложила ему целиком, безраздельно своё сердце в подарочной коробке с гигантским бантиком. Чего она действительно хочет, так это чтобы Комолов начал говорить, чего хочет он. Прекратил делать вид, что ему плевать, останется она или уйдёт, потому что получается у него всё равно хреново. А у неё, видит Бог, не такая уж и ангельская выдержка. Ульяне сводит скулы вновь проснувшимся желанием следовать своему сценарию. Поставить на этом вечере росчерк ещё одним шаблонным «ладно», развернуться и уйти. Пусть знает, что она может. Пусть всё поймёт. На сегодня у нее никаких ресурсов бороться с ним не осталось. Саша выглядит ещё более измученным. Чем-то... Ей даже сложно понять. Кажется, именно это заставляет её молчать. Опустив голову, Ульяна цепляет ногтями спинку стула, сжимает и разжимает пальцы на ногах, невнятно покачивает головой. — Я не могу уснуть, — еле слышно, на грани различимого признаётся и приподнимает подбородок, встречаясь глазами с Сашей. Не ждет ответ, но выдерживает небольшую паузу. Потом вздыхает. Комолов отводит взгляд и ничего не отвечает. Если сейчас откроет рот, то наговорит много нехорошего злого, о чём будет жалеть. Поэтому, будто не расслышал, продолжает есть, вилкой поднося большие порции. Еда почти не имеет вкуса, тяжелыми кусками падая вниз и не доставляя никакого удовольствия. Люди явно сильно преувеличивают, романтизируя слащавое «так приятно, когда тебя кто-то дома ждёт и встречает». Или это с ним что-то не так? — Ты не привыкнешь. Наиграешься, тебе наскучит… Возможно, уже. Ему хочется побыть одному. Ещё избавиться от роя жужжащих в голове мыслей — с этим поможет справиться сон. А для быстрого засыпания поможет виски. У чая таких свойств нет. Она отходит к столешнице, так же ничего не говоря и не глядя на Комолова. Возится там с чайником, заваркой и чашкой пару минут, высыпает в неё два дополнительно заказанных вместе с доставкой пакетика сахара. Ульяна его так усердно заваривает, но только создает раздражающий нервы шум. Джокер очень надеется, что она возьмет кружку и пойдет в комнату. Диалог у них явно уже не сложится. Только чай оказывается перед ним, а сама она к нему не притрагивается. Воронова придвигает кружку ближе к Саше. Только присаживаться на стул напротив пока не спешит. Потому что их ссора не закончена, в ней взят технический тайм-аут. Им обоим надо выспаться и прийти в себя прежде, чем продолжать. «Я не просил». — жестокое и безапелляционное так и остается лишь покалыванием на языке. Знала бы Воронова, сколько сил он сейчас прилагает, чтобы сохранить этот хрупкий мир. — Ладно, — Воронова все-таки произносит его, но уже мягче, спокойнее, немного неловко, словно не зная, куда себя деть. — Ладно. — эхом повторяет Саша. Без грубости в знак благодарности за то, что Ульяна не забирает бутылку, не просит не пить больше. Только Джокер заранее делает вид, что она ушла, доедая остатки ужина и не смотря в её сторону. Воронова мнется рядом еще какое-то время, заправляя волосы за уши и одергивая края пижамных шорт. В концовку напрашивается «не сиди долго» или «приходи скорей», но для них нужно другое настроение, которого сейчас нет совсем. Поэтому, оставив фразу так и подвешенной, Ульяна все-таки отступает к коридору в спальню. Саша запивает ужин ещё двумя рюмками. Не успевший даже остыть чай выливает в раковину, туда же отправляет грязную тарелку, вилку. У дивана стягивает ремни от наплечной кобуры, бросая всю конструкцию на журнальный столик. На очереди душ. Всё происходит в каком-то тумане. Мозг уже не думает, ставит все оставшиеся действия на автопилот, отчитывая минуты до долгожданной встречи с кроватью. Смыв с себя присохшую кровь под горячей водой, Саша заходит в спальню. Откидывает одеяло со своего края и присаживается на кровать, на минуту задерживаясь в этом положении, чтобы поставить телефон на зарядку и установить будильник на 11:30. Шум воды за стеной стихает. Крепче сжав пальцами уголок подушки, Ульяна прикрывает глаза и делает медленный, глубокий выдох, чтобы придать себе более расслабленный вид. Как будто она давно уснула, а не провела последние тридцать минут попеременно то ворочаясь, то прислушиваясь к шорохам. Тихое поскрипывание дверных петель и хорошо узнаваемый звук шагов подсказывает ей, что Саша уже пришёл. Матрас с противоположной стороны слегка прогибается под его весом. Нос щекочет еле-еле различимый запах геля для душа. Будильник сработает через 5 часов 19 минут. С тяжелым вздохом Комолов опускается спиной на матрас, а затылком на подушку, прикрывая глаза. Перед тем, как полностью погрузится в сон, пару минут негромко, но глубоко дышит, вдыхая запах присутствия Ульяны. Полюбившийся успокаивающий запах её крема для рук и всяких других ухаживающих типично женских средств для волос и тела. Воронова отсчитывает убедительные промежутки между движениями грудной клетки и секунды, за которые ничего не происходит. Даже когда Комолов ложится. Только бы он не услышал, как часто и сильно колотится её сердце. Уже в полудреме Саша переворачивается на бок, головой пододвигаясь к краю своей подушки, и рукой находит устроившуюся на другой половине кровати Воронову. Это неловко. Вот так лежать. Словно она действительно заглянула на ночёвку к брату. Не хватает ещё положить подушку между ними по центру. Хотя там и без неё — невидимый барьер. Комолов первым его пересекает его. Различив негромкое шуршание простыней, Ульяна почти удивлённо замирает от скользящего прикосновения к своему животу. Пододвигается немного ближе, помогая Саше притянуть её к себе. Его размеренное дыхание над ухом, эти мягкие объятия со спины... Действует как порция чистого спирта на свежую, незатянувшуюся рану. Обеззараживает, заживляет, но и печёт так, что хоть на стену лезь. Ульяна накрывает рот рукой, заглушая всхлип. — Представь, что... всё будет так, как сказал Ворон... Каждый день всё будет в шаге от того, чтобы развалиться. Комолов что-то неразборчиво бормочет ей в макушку. Сжимает руку сильнее, до слабого давления в рёбрах, но всё равно — бережно, осторожно, как нечто очень хрупкое и оттого еще более драгоценное. — Ты всё равно хочешь пройти через это? Пристроив одну свою ладонь поверх его, второй Воронова аккуратно вытирает правую щёку, поудобнее устраивается рядышком. Так, чтобы всем телом ощущать исходящий от него жар. И в горе, и в радости. Готова. С тобой. Опустившийся на сознание дремотный занавес больше не тревожат кошмары.