Unfeeling

      Эмилия проводила подругу до языковой школы. Они вместе доехали на автобусе, после чего попрощались и разошлись. У девушки было еще много времени, вдобавок пошел дождь, и она подумала: почему бы в такую прекрасную погоду не пойти пешком домой? Сазерленд всегда смотрела прогноз погоды перед школой и после уроков, поэтому была одета соответственно: в непромокаемый желтый дождевик, в желтые резиновые сапоги и прозрачный зонт.       Как и в прошлый раз, она с равнодушным выражением лица прыгала по лужам и пела ужасно равнодушной интонацией веселую песню про пение в дождь. Эмми играла с лужами в понятные только ей игры, потому что она пробегала или прыгала не по каждой, а только по определенной. Она вышла на одну из основных улиц, перешла дорогу, прыгая по зебре, на другую сторону и оглянулась. Здесь стоял арт-объект в виде замысловатых искривленных огромных геометрических фигур, состоящих полностью из прозрачного стекла.       Эмилия подошла к эллипсоиду из которого торчали шары по меньше и посмотрела сквозь него. Ничего особенного там не было видно, но звук падающих на стекло капель отличался от обычного звука дождя. Девушка пошла медленнее, слушая природную музыку, и вдруг наткнулась на человека, которого можно было бы выставить как отдельный арт-объект о вселенской задумчивости или депрессии: в насквозь промокшем черно-белом костюме, черные из-за воды волосы насквозь промокли, с каждого кончика пряди капали капли, он сидел, расставив ноги, сложив на них руки, весь сгорбившись и смотря в пол. Точь-в-точь скульптура «Меланхолия» в Женеве.       Что-то в его фигуре показалось Сазерленд знакомым, а когда она заметила, как с него стекает розовая и белая краска на черную плитку, то быстро поняла, на кого наткнулась. Она тут же надела капюшон непромокаемого дождевика, подошла к нему и поставила над ним зонтик.       Он поднял на нее лицо, и вселенская меланхолия сменилась сильнейшей надеждой.       - Ты простудишься, Джеймс, - сказала Эмилия. – Что-то случилось?       - Уже…все хорошо. Если ты согласишься… - темно-серые глаза блестели под очками.       - На что? – спросила Сазерленд, пугаясь его.       - Ничего страшного. Видишь ли…от нас сегодня сбежала натура…и нам некого рисовать. Я вышел на пять минут на улицу подышать свежим воздухом, но…кажется прошло уже десять, - делая странные паузы, проговорил медленно Джеймс, виновато улыбаясь. – На меня, бывает, нападает хандра.       - Я бы не назвала это обычной хандрой, - ответила Эмми. – А что значит «натура»?       - Я хожу в художественную школу, и мы часто приглашаем людей попозировать нам, чтобы нарисовать их. Я бы мог предложить тебе деньги за возможность нарисовать тебя, хотя у художников они, как правило, не водятся, - рассмеялся Джеймс. – Но я буду тебе очень благодарен, если бы ты смогла стать нашим натурщиком. Ты не занята?       - Я не уверена, что достойна подобной чести…       - Ты слишком многого думаешь о нас, - мягко улыбнулся Джеймс. - Мы еще не художники. Всего лишь ученики. Пойдем, я покажу тебе нашу школу, - он протянул руку.       Эмми взяла ее и заметила, что они ужасно холодные, а его пальцы очень тонкие, длинные и изящные. Парень нежно обхватил ее ладонь и повел в величественное, необычной формы, здание с большим количеством окон, с волнообразной крышей и металлическими деревьями в качество столбов. Внутри их встретил охранник. Джеймс показал ему бэйдж и объяснил ситуацию. Охранник выдал временный пропуск Эмилии. Они прошли стеклянные двери и вошли фойе. Все помещение было освящено холодным белым светом. Сазерленд удивилась тому, что они еще не в самом здании, а вокруг стояли уменьшенные копии известных скульптур и не очень, а также реплики и копии оригиналов картин. Джеймс помог ей раздеться и сдать все вещи в гардероб, а затем, как ни в чем не бывало, пошлепал в насквозь промокших ботинках по залам.       Эмми с детским любопытством оглядывалась вокруг, ощущая нечто странное. Она изредка ходила с отцом на выставки в детстве. В более сознательном возрасте она ничего не посещала, поскольку считала искусство далеким от себя предметом.       Вдруг она остановилась воле маленькой картины – реплики Клода Моне: «Впечатление. Восходящее солнце».       - Солнце красное… - тихо сказала Эмми себе под нос, чувствуя трепет в душе. Словно бабочки внутри трепыхаются и щекочут нервы по всему телу и где-то в глубине.       - Нравится? – спросил Джеймс.       - Не знаю… - честно ответила Сазерленд. – Много темных красок, дым и туман…и солнце кажется зловещим…но уже в другое мгновение оно кажется нежным после того, как посмотришь на окрашивание неба. Словно дым мешает увидеть его чистым, - описала свое мнение Эмми и добавила. - Если признаться, я не очень понимаю подобные вещи. У меня все плохо с выражением собственных эмоций, и я часто плохо себя понимаю, поэтому куда мне до понимания чувств других, - сказала девушка, не отрывая взгляда от картины.       - Ты рисовала когда-нибудь? – спросил Хейли, протирая очки частью сухой рубашки из-под черного пиджака.       - Нет, я не занималась искусством. Ни пела, ни танцевала, ни рисовала, ни играла. Я не умею вкладывать чувства и показывать их, а мои навыки в рисовании хуже, чем у пятиклассника, - слабо улыбнулась Эмми. – Наверное, нам надо спешить, верно? А тебе точно можно мокрым ходить возле картин и скульптур?       - Наша студия недалеко, я там переоденусь, - ответил Джеймс и повел ее в правый коридор, где третья дверь справа привела их в обширную комнату, заставленную мольбертами, планшетами, художественными принадлежности, небольшими постановками-эскизами, скульптурами голов знаменитых греков, искусственных цветов, кучи ваз и пенопластовых фруктов и в которой суетились люди.       – Итак, встречайте вашего спасителя! – громко объявил парень.       И группа будущих художников тут же подлетала к нему. Эмми испугалась этой мощной волны и спряталась за Хейли.       - Не бойся, Эмилия, - мягко сказал Джеймс. - Они ведут себя, как полнейшие дикари лишь в том, что касается живописи. Так они все безобидные ребята, - улыбнулся парень. – Лили, представь ей всех, пожалуйста, я пока пойду и переоденусь.       Эмили испуганно наблюдала за тем, как Джеймс взял пакет с вещами из шкафа и вышел из класса. Она осталась одна перед десятью его одногруппниками. Вперед вышел высокий, очень высокий парень с пепельными до лопаток волосами, собранным небрежно заколками назад, чтобы не падали на зеленые глаза. Он был жутко бледный, не выспавшийся, худой в черной одежде. И выглядел гораздо старше основной группы ребят.       - Меня зовут Лилиан, - холодным, с чуть хрипотцой голосом сказал парень.       - Ли…ли? – невольно повторила прозвище Сазерленд, оглядывая его неприличным взглядом.       - Да, а вас как зовут? – сухо спросил он.       - Простите мне мою грубость, я слишком удивилась, - извинилась Эмми, в открытую глядя на него. – Меня зовут Эмилия Сазерленд, - зеленые кошачьи глаза страшного и высокого парня сузились. - Я – одноклассница Джеймса Хейли.       - Джема? – переспросил кто-то из толпы.       - Да, - кивнула девушка.       Тем временем все оглядывали ее с головы до ног, но у них хотя бы было оправдание: они собирались ее рисовать. Сегодня она надела прямое бежевое шерстяное платье до колена, где задняя сторона была ниже передней и серые колготки. Белоснежные волосы собраны в высокий хвост, а синяя лента повязана на шее бантом. Только желтые резиновые сапоги явно портили весь нежный образ.       - Хм…любопытно, - протянул Лилиан и начал представление остальных ребят. Когда к ним вернулся Джеймс, они заканчивали со знакомствами. Он отсутствовал дольше, чем думала Эмилия, потому что протирал за собой кафель.       Большинство ребят в группе звали различными прозвищами: «Мандаринка» - миленькая низенькая девочка, обожающая оранжевый цвет во всех его проявлениях. «Клауд» - тихий парень, который обожает рисовать облака. «Маасдам» - она принесла как-то сыр в аудиторию и забыла его на несколько дней, пока запах стал невозможным. К счастью, ее не прозвали тем сыром, который девушка принесла. «Файерфлай» - любит сжигать свои работы, если они ей перестали нравится. «Анима» - парень, который очень хорошо рисует людей, он дружит вместе с «Реддир» - она замечательно умеет рисовать животных и так далее.       Джеймса все звали Джемом.       - Как нам вас называть? – спросила с любопытством Мандаринка.       - Как вам угодно, - сухо ответила Эмилия, сильно переживая в новом коллективе.       Ее тон резко контрастировал с ее словами, и ребята не знали, как поступить.       «Я их оттолкнула?» - подумала Сазерленд и поникла:       - Наверное, все-таки я не смогу…я ведь совершенно не умею показывать эмоции, если их нужно продемонстрировать, - тихо проговорила она Джеймсу. – А когда я волнуюсь мое лицо становится более каменным, чем сам камень.       - Все будет хорошо, - заверил художник, убирая назад промокшие волосы. Он переоделся в белую рубашку и светло-голубой комбинезон, замазанный всеми возможными и невозможными красками. – Ребят, Эмилия очень застенчивая, поэтому постарайтесь не наседать на нее, - попросил парень.       Сазерленд посмотрела на парня и снова на ребят:       - Извините, я могу показаться равнодушной или ледяной, но это не так… - она крепче сжала портфель и повысила голос до нормального. – Я плохо выражаю эмоции и ранее, когда я сказала, что вы можете звать меня, как угодно, я не лгала…я могу попробовать улыбнуться, - она напряглась и подняла уголки губ вверх, чем еще больше напугала часть группы, а вторая громко захохотала.       - Ужасно! – рассмеялись Мандаринка и Маасдам.       Клауд прятал лицо рукой и весь дрожал от смеха. Даже Лили улыбнулся.       - Я могу спеть про песню в дождь, - предложила Эмми и начала…правда, первая же строчка потонула в смехе учеников.       - Мы будем звать тебя мисс Плувия! – решила Реддир. Анима рассмеялся предложению своей девушки.       - Плувия? От плювиофил? – удивилась Эмми.       - Дождь на латинском «плувия», - ответила Реддир голосом ученого. – В принципе, правильно, потому что плювиофил образовано от двух латинских слов: «плувия» - дождь, и «фил» - любить.       - Она у нас немного зануда, - махнула рукой Файерфлай.       - Пойдем, - Джеймс провел ее на маленький подиум, где стоял живописный деревянный стул. – Садись, - зажатая пристальным вниманием, Эмилия села слишком правильно на стул, расправив плечи, выгнув спину, сложив руки на колени и скрестив щиколотки. – Нет, не так. Мы сегодня, конечно, делаем наброски, но ты можешь устать сидеть в одной позе, поэтому обопрись и сядь так, как тебе будет удобно.       - Хорошо, - Эмми села полностью на сиденье стула, оперлась спиной на спинку, оставила ноги в том же положение и собрала руки перед собой. В принципе, ей было удобно, но для художников слишком мало линий и композиции в фигуре.       - Может мисс Плувии распустить волосы? – предложил Лили. – Ты не против?       - Нет… - ответила девушка. Она сняла резинку с волос и раскидала их по плечам.       – Я, конечно, не художник…но мне кажется, что желтые сапоги лишние…я же не в желтом дождевике и зонтике, - заметила Эмми.       - Тебе не будет неудобно? – спросил заботливо Джем.       - Нет, - она сняла один и приступила ко второму.       - Стоп! – и Эмилия замерла. – Сможешь замереть буквально минут на пять?! – попросил Анима.       - Да, - ответила девушка.       Все тут же уселись за мольберты и начали рисовать, кто чем: мелками, карандашами, углем, пастелью, Джеймс начал сразу красками. Позировать оказалось тяжелее, чем она думала. В скором времени начали затекать ноги вместе со спиной, еще через некоторое время носок, на который опиралась нога в сапоге, начал дрожать. Эмилия осторожно перенесла вес с одной ноги на другую и еле выдержала семь минут.       - Молодец! Можешь отдохнуть, - сказал Джеймс. – Теперь ты понимаешь всю сложность, верно? В следующий раз выбери более удобную позу, - посоветовал он, присаживаясь на ступеньки возле стула. Эмми потянулась, встала, сделала небольшую разминку, вернулась обратно на стул, удобно уселась, перегнулась через подлокотник, чтобы заглянуть ему в лицо и мягко улыбнулась.       - Хорошо, - согласилась она.       - Замрите вы оба! – снова отдал неожиданную команду Анима.       И теперь уже рисовали двух натурщиков. В этот раз было легче, потому что Эмилия выбрала более удачную позу и могла разговаривать с Джеймсом. Он ей рассказывал о картинах, которые ему нравились.       Затем их снова попросили вместе попозировать, но при этом ни один из них не смотрел на другого и каждого попросили изобразить грустное лицо. Эмилия попыталась и снова всех рассмешила. Тогда Джеймс придумал способ: пусть она вспомнит что-нибудь грустное из фильма или из книги.       Девушка вспомнила сюжетную игру от третьего лица, в котором убили ее любимого второстепенного персонажа. Мандаринка подтвердила, что это то, что нужно, и попросила задержать это выражение.       Под конец третьего наброска вернулся их учитель. Женщина в облегающим черном платье до середины голени в туфлях на каблуке и растрепанными огненно-бордовыми покрашенными волосами. Она пришла в восторг от Эмилии, а именно от ее синих глаз, и тут же попросила написать ее портрет – по талию или по шею.       - Я пригласил Эмилию на один раз, - сказал Джеймс, защищая одноклассницу от шаловливых рук учителя. – А вы, судя по всему, хотите написать подробный портрет.       - Конечно! Такие глаза…       - Я не против прийти сюда еще, если Джеймс проведет для меня экскурсию по школе и покажет ваши лучше работы, - ответила девушка.       - Нет! Ты не понимаешь, на что соглашаешься! Работать задарма! – возмутился Хейли, закрывая Эмми собой.       - Но я хочу посмотреть вашу выставку, - сказала Эмилия.       - Это можно сделать в любое время. Ты уже заработала на нее, - ответил Джеймс.       - Джем… - раздался холодный голос преподавателя. – Ты мешаешь в развитии талантов своих одногруппников и меня. Это есть грех для художника! – она яростно махала перед ним длинной художественной кисточкой. – Развитие – есть жизнь, застой – есть смерть!       Сазерленд, честно говоря, немного побаивалась эту увлеченную живописью женщину. Она еще никогда не встречала, настолько погруженных в свое дело людей. Или встречала? Эмилия вспомнила о маме и брате, путешествующим по миру, и об отце, который может писать научную статью по физике и забывать о еде, или Аня, которая с одинаковым рвением учится готовит и учит языки. Все они так или иначе шли к своим мечтам.       Она же никогда не испытывала подобного чувства…       - Я все-таки хочу помочь вам. И не только для вас и для себя тоже. Для меня общение с вами тоже огромный опыт, Джейм…нет, Джем, - ответила Эмилия твердо и тихо. - Я никогда не общалась с таким огромным количеством людей и при этом не испытывала страх или дискомфорт. Поначалу, конечно, мне было не по себе, но сейчас мне вполне уютно вместе с вами. Может быть, потому что вы все так любите свое дело…и вы очень воодушевляете меня! – попыталась поделиться Сазерленд чувством вдохновения, что ее вдруг посетило.       - Ооо…какая милашка! – учительница прорвалась сквозь защиту Хейли, обняла высоковатую Эмилию и потерлась о ее щеку. Девушка от такого неожиданного проявления симпатии заледенела и все покрылась пунцовым румянцем. Ее еще ни разу не обнимал малознакомый человек. – Приходи к нам, когда захочешь. Думаю, Джем прав, тебе нужно отдохнуть. Может, хочешь попробовать порисовать?       - Я ужасно рисую, - сухо ответила Сазерленд.       - Давай посмотрим, - с детским любопытством предложила миссис Джексон.       Эмми надела очки и приступила к работе. Она рисовала на холсте Джеймса, его красками, кисточками и на его бумаге. Когда все увидел конец наброска, они застыли. Тем временем Сазерленд прятала лицо руками, краснея от стыда. Файерфлай взяла этот набросок и достала зажигалку из кармана.       - СТОЙ! – закричали ученики вразброс. К поджигательнице протянулись руки, не давая ей сжечь чужой труд и вызвать пожарную сигнализацию. Еще неизвестно, какая причина доминировала в каждом, когда они отобрали у нее зажигалку.       - Извини, она бывает импульсивной, - Хейли вернул работу на место. – Может тебе попробовать не рисовать что-то конкретное, а просто поводить кистью красками, которые тебе нравятся? – предложил Джеймс.       - Арт-терапия? – спросила Эмилия.       - Ты знаешь о ней?       - Когда-то в детстве психолог предлагал… - в голове встали мрачные картинки, которые она рисовала. – Правда, из этого ничего не вышло.       - Тогда рисуй с мыслями о дорогом тебе человеке, - предложил неунывающий Джеймс. – Например, семья или друзья, или любимый.       «Семья, друзья или любимый человек…» - с этими мыслями Сазерленд поменяла лист на чистый и внезапно попросила рисовать гуашью. Все оставили ее в покое, а Хейли тем временем просматривал у всех наброски с Эмилией и собой, одновременно думая об однокласснице: «Обычно нашим натурщиками очень интересно посмотреть на себя в набросках, однако Эмилия даже не поинтересовалась о результате. Она не умеет выражать эмоции, не умеет общаться с людьми, не всегда их понимает, и при этом очень добрая, и внимательная. Может ли быть, что причина ее никтофобии вызвала не только появление страха темноты, но и торможение в эмоциональном развитии?»       Через полчаса он вернулся к девушке. Она закончила с работой, сидела на расстоянии и смотрела на нее стеклянными глазами. Джеймс встал рядом и удивился. Весь лист делился на черное и белое, только на фоне черного проглядывали десятки маленьких точек: «Снег?» - подумал парень и немного приблизился. Внезапно он остановился: его сердце забилось быстрее, руки вспотели, зрачки расширились, - Джем испытывал страх перед тьмой.       За весело кружащимися снежинками была необъятная и бесконечно глубокая тьма. Казалось, она тянула руки к смотрящему и пыталась утянуть его в свое «ничто». Сильное чувство отчаяния завладело Джеймсом, словно от тьмы не было спасения, и практически неосознанно он сконцентрировался на снежинке, сначала на одной белой точке, потом на другой и снова вернулся к снегу. Тьма снова отступила на второй план. В этот раз никто не пытался сжечь работу или посмеяться. Всех охватило то же странное чувство страха перед тьмой. Но только Джеймс отчасти мог понять причину: почему она вызывает страх. Эмилия смогла перенести свои чувства на бумагу.       Все думали о том, кто же вызывал у нее такие эмоции, и не спрашивали. Все равно имя им ничего не скажет, да и грубо как-то спрашивать о подобном. Учитель больше удивлялась передаче глубины. Если присмотреться, там не только черный: синий, фиолетовый, коричневый, серый, - абсолютно черный только посередине.       - Тебе нравится, мисс Плувия? – спросил Клауд.       - Да, - кивнула Эмми и тихо добавила. – Я знаю: она мрачная и страшная, - но мне нравится.       Вдруг раздалась мелодия Лунного света Клода Дебюсси.       «Аня?» - удивилась Сазерленд и побежала к рюкзаку.