Неспящий в Алтуфьево

После того позорного по мнению Димы случая, когда он дал себе слабину и сообщил Сереже о панической атаке, Дима удалил чат и твердо решил больше не переписываться с Матвиенко. Дима чувствовал себя слабым — ненавистное для него чувство. Недопустимое, стыдное и неправильное, особенно для тех, кто не умеет проигрывать. Для таких, как Позов. Его учили в любой ситуации оставаться мужиком, контролировать свои чувства и не позволять страхам держать себя за яйца. А уж жаловаться кому-то на жизнь и вовсе не по-пацански. Да, он не жаловался, но позволил глупым страхам заползти в душу так глубоко, что совсем потерял над ними контроль. Превратился в трясущееся желе, зависимое от чужих сообщений. Довел ситуацию до того, что Матвиенко, словно заботливая наседка, названивал ему по ночам, беспокоясь о его состоянии. Дима был так зол на себя и на Сережу, что всю неделю пребывал во взвинченном состоянии. Неумело косил под бодрячка и всячески огрызался практически на каждое Сережино слово. Сережа терпеливо игнорировал его агрессивные выпады, но во взгляде то и дело проскакивало что-то, похожее на разочарование. Из-за этого взгляда у Димы внутри все сжималось от досады. В конце недели, после окончания репетиции, он уже готов был подойти к Матвиенко и извиниться за свое поведение, но Сережа так быстро вышел, что Дима попросту не успел его догнать. Это разозлило его еще сильнее. Вечером он планировал пойти в спорт-бар вместе с ребятами из Площадки и хорошенько накидаться, когда позвонил отец и сообщил, что у мамы приступ. Дима по пути к машине отменил встречу, наспех позвонил Кате, сел за руль и поехал в Воронеж. По пути два раза чуть не попал в аварию, обгоняя всех по встречке. Еще и погода стояла отвратительная: мокрый снег шлепал по лобовому стеклу, перекрывая и без того слабый обзор. Дома он оказался около полуночи. Он ожидал, что отец отвезет маму в больницу, но тот ограничился вызовом скорой. От госпитализации родители отказались. — Ты же врач, — заявил он, — посмотри, что можно сделать. Все лучше, чем отдавать ее на растерзание этим шарлатанам. — Я стоматолог, пап. Лечить сердце я не умею. — Никакого от тебя толка. Дима еще раз вызвал скорую. Вместе с бригадой они доехали до больницы и остались ждать в приемном покое, когда узнали, что мать направили в реанимацию. Пока ждали врача, успели переругаться, и если бы не вовремя приехавший брат, неизвестно, чем бы все это закончилось. — Почему ты сразу не согласился на госпитализацию? — возмущался Дима. — Столько времени потеряли. — Не доверяю я им, — отрезал отец. — Одно лечат, другое калечат. — Это заблуждение. Если бы ты разбирался в медицине… — А ты в ней разбираешься? Ты не врач — ты комик! — Я учился, пап. — Чтобы потом стать клоуном? — Зачем ты мне это сейчас говоришь? — зло выдохнул Дима, чувствуя, как все внутри просто клокочет от гнева и обиды. — Почему ты вечно мной недоволен, отец? Просто ответь: почему? Я всю жизнь стараюсь доказать тебе и матери, что что-то могу. Школу закончил с медалью. Университет — с отличием. Степень защитил. Пробился на телевидение. Квартиру в Москве себе купил и вам с матерью в Воронеже, но мог бы в Москве — вы сами не захотели. Семью завел. Детей родил. Чего еще нужно сделать, чтобы ты перестал считать меня ни на что негодным? Скажи! Отец стоял напротив и прожигал его взглядом темно-карих глаз. Ниже Димы ростом, смуглый и коренастый, с крючковатым носом, он был похож на Димину карикатуру — смешного старика, каким его иногда рисовали для обложки очередной «Импровизация. Истории». Его нижняя губа заметно дрожала, словно он сдерживал гневные слова. — Ты никогда не был мужиком, — наконец выдал он и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Дима схватил его за локоть и со злостью развернул к себе лицом. — По твоему я не мужик?! — заорал он. — А кто тогда мужик? Может быть, ты? Ты, оставивший мать в тяжелом состоянии без медпомощи из-за своих идиотских принципов?! Не эти ли принципы тридцать с лишним лет назад… Громкая пощечина заставила его замолчать. — Ты ничего не знаешь! — выдавил отец, багровея от ярости. Его тоже всего трясло, и Дима вдруг испугался, как бы и его не хватил удар. — Что вы творите? — вмешался подошедший брат. Взоры всех присутствующих были обращены на них. Потом он сидел на жестком стуле в полутемном помещении приемного покоя, глядя на полоску света, освещающую коридор, и боролся с подкатывающими к горлу слезами. Гнев прошел. Они оба вспылили, и было, почему, но боль от разговора никуда не делась, тем более что в глубине души он разделял мнение отца. «Ты никогда не был мужиком». Страх и обида в душе переплелись так туго, что неясно, кто из них руководил им сильнее. Минуты тянулись очень медленно, а до рассвета оставалось еще не меньше пяти часов. Дима вытер сухие глаза, провел ладонью по затылку и потянулся рукой к пачке сигарет, но вдруг раздумал и вместо этого достал телефон. За прошедшие полчаса он ходил курить раза три, да и сигарет в пачке оставалось маловато. Он открыл девственно пустой чат и занес палец над клавиатурой, не зная, что написать. Сердце сжималось от тревоги. В такие моменты он был беззащитным, как ребенок, и готов был отдать все, чтобы близкий человек был жив и здоров. Мысли о матери причиняли боль. Дима не умел молча убиваться. Он привык что-то делать: ходить, звонить, решать вопросы. В этом они с отцом были одинаковыми, и сейчас от безысходности тот расхаживал взад-вперед, меряя шагами маленькое пространство приемного покоя. Диме же ничего не оставалось, кроме бездействия. Жизнь близкого человека находилась в чужих руках. Он вдруг подумал, что ничего не знает о состоянии другого человека, не такого уж близкого и уж точно не дорогого, но… Важного? «Ты как?», — написал он коротко и впился взглядом в экран в ожидании ответа. Но ответ не приходил. Минуты медленно ползли. В приемном покое сменялись люди. За стеклом бегали врачи. Слышался грохот каталок и отборный мат медперсонала. Телефон молчал. Сперва Дима злился на Сережу: тот явно обиделся, потому и не отвечал. По Диминому мнению, эти детские обиды и гроша ломаного не стоили по сравнению с настоящими проблемами. Но в груди постепенно разрасталось что-то давящее и большое, мешающее дышать и говорить, и это «большое» заставляло испытывать беспокойство и муки совести. Было горько признаваться самому себе в том, что он ставит чужие проблемы ниже собственных. Горько, стыдно, высокомерно. И всегда-то он принижал Сережины чувства. Считал их чем-то мелким и недостойным. А Сережа никогда эти чувства и не показывал. Просто Дима слишком хорошо его изучил и угадывал каждую эмоцию. Угадывал ли? Вот Сережа его эмоции угадывал. Чувствовать себя мразью было неприятно до отвращения. Телефон пиликнул, оповещая о новом сообщении, заставляя сердце забиться в учащенном темпе. Дима разблокировал экран и прочитал: «Пытаюсь спать». «И как попытки?» — набрал он. «Не очень. Носоглотка опухла, мешает дышать». «Когда ты успел простыть? Днем же нормально все было». Или не было? Дима снова почувствовал укол совести. Он лихо списал Сережин быстрый уход на обиду и совсем не подумал, что дело могло быть в плохом самочувствии. Эгоист. Законченный эгоист. Хотелось написать что-то теплое и подбадривающее, но гордость застряла в горле горьким комом. В конце концов, подумаешь, простуда. Дело обычное, житейское. «Это ты меня вчера сглазил, когда обозвал больным», — написал Сережа, прилепив в конце одинокую скобочку, чтобы его ответ не превратился в обвинение. Все-таки дуется, подумал Дима. Сережа умудрялся удивительным образом сочетать в себе необидчивость с оскорбленным достоинством. Но Диму это больше не злило. В груди разливалось непрошеное тепло. Он поднял глаза на отца, замершего возле окна, и почувствовал, что сейчас предательски расплачется. Замороженные чувства начинали таять, и страх за маму впился ледяными когтями в обнаженное сердце. «Сереж, я сорвался», — написал он. «Не хотел обижать, ты же знаешь». «А мне показалось, хотел», — подпустил яду Сережа. — «Ладно, проехали». «Да если бы», — подумал Дима, но вместо этого задал вопрос про нос. «Гайморит», — объяснил Сережа. — «Придется прокол делать». «С этим надо аккуратно. И в нормальной клинике». «Я же себе не враг». Этот бытовой разговор, такой неуместный в сложившейся ситуации, казался чем-то нереальным, словно это не он пишет Матвиенко, а кто-то другой, у которого все в порядке. «У меня мать в реанимации», — вдруг признался Дима, чувствуя, как к горлу подкатывает очередной ком. Он отложил телефон на пустой стул рядом с собой и уткнулся лицом в ладони, стараясь дышать как можно ровнее. В коридоре раздался звук шагов, отдающихся в сердце ритмичными толчками, с каждым шагом приближая неминуемый приговор. Дверь приемного покоя скрипнула, и на пороге показался врач. Отец вскинулся, готовый всем телом принять удар на себя. Брат, наоборот, весь подобрался, вытянулся по струнке у окна. Один лишь Дима остался сидеть на месте, не доверяя ногам в такие моменты. — Перевели в палату интенсивной терапии, — объявил врач. — Кризис миновал. Брат тихо выдохнул. Отец всхлипнул и принялся торопливо объясняться с доктором, а Дима еще сильнее зарылся лицом в ладони, боясь дать волю слезам облегчения, но глаза были предательски сухими. Уже в машине по пути домой он прокручивал в голове диалог с отцом. Наверняка завтра он позвонит и извинится за свои слова, но Дима почему-то не мог от них избавиться. Они бились и бились в больной от бессонницы голове, причиняя душевную и физическую боль. Самое ужасное заключалось в том, что это была правда. Мужиком он никогда не был, как его ни воспитывали родители, школа и дворовое общество. А Сережа был. И за это Дима его ненавидел. Мокрый снег не прекращался всю ночь. Под утро он превратился в серую пелену, за которой не было видно дороги, и Дима ехал практически на ощупь, не видя перед собой толком ничего, кроме мельтешения дворников и красных пятен габаритных огней. Он заехал во двор, когда уже окончательно рассвело, но низкие плотные тучи практически не пропускали дневной свет, и казалось, что все еще сумерки. Возле его дома стояла машина, мигая до боли знакомыми фарами. У Димы при виде этой машины внутри что-то екнуло, и он вспомнил, что заглядывал в телефон последний раз еще в больнице. Он разблокировал экран и тут же обнаружил несколько пропущенных вызовов от Сережи. «Вот баран», — подумал Дима. — «Знает же, что я не отвечу, а все равно звонит». Но как бы он сам поступил в подобной ситуации? Этого Дима не знал. В чате красовалось одно единственное сообщение: «Сейчас приеду». — Дурак. Какой же ты дурак, — непонятно на кого злился Дима. Он развернул клавиатуру и принялся раздраженно строчить, плохо попадая по буквам: «Зачем ты приехал? У тебя и так нос воспаленный, идиот». Ответ пришел практически сразу: «Это мой нос, разберусь как-нибудь». «Глупо, Сереж. Очень глупо». «Глупо сперва писать о том, что с тобой случилось, а потом не брать трубку». Дима откинулся на спинку, рыча от досады. «Да не мог я ответить. Не до того было». Он вперился взглядом в лобовое стекло напротив. Сквозь пелену снега водителя было не разглядеть, но Диме показалось, что темный силуэт, очертания которого едва проглядывались на фоне чуть более светлого салона, покачал головой. «Езжай домой, Сереж. Ты зря приехал». «Зря?». Три буквы, в которых чувствовалось столько досады и разочарования, что хотелось выть. «Зря. Вообще все это зря», — и, собрав остатки сил в кулак, добавил: «Уезжай». Сережа какое-то время молчал. Не набирал сообщение — просто был в сети. А потом написал короткое «Как скажешь», прижавшее Диму к земле тяжелой могильной плитой. Фары напротив пару раз мигнули на прощание, машина быстро развернулась и уехала, оставив вместо себя черный прямоугольник асфальта, на который падали крупные хлопья снега, тут же превращаясь в воду. Дима рухнул лицом на руль и наконец разрыдался. Отец оказался прав, но от этого было ни капли не легче.