Неспящий в Алтуфьево

Дима вернулся домой около половины десятого. Ввалился в дверь, как запойный алкаш, скинул кроссовки и сразу, не раздеваясь, прошлепал в ванную, надеясь, что его как можно дольше не обнаружат — не хотелось отвечать на расспросы, что с губой и почему так поздно. На последний вопрос ответить было проще. Он не поехал сразу домой, потому что пытался успокоиться. Пошатался по городу в районе станции «ЦСКА» (благо, было темно и никто его не узнал), выкурил полпачки сигарет, пока не затошнило. Он теперь даже курить нормально не мог: губа распухла и ныла при малейшем шевелении, а на вопрос, что с ней случилось, достойного ответа не было. Не то чтобы Дима никогда не врал Кате. Честность, по его представлениям, часто граничила с глупостью. Но и скатываться в откровенное вранье ему не позволяли жизненные принципы и вера в бога. Поэтому он старался выкручиваться, как мог: что-то замалчивал, что-то не договаривал, что-то озвучивал в таких формулировках, которые, хоть ложью и не являлись, но ловко отводили разговор в сторону от опасной темы. Иногда истину имело смысл прятать на самом видном месте. Не зря же говорят: «Скажешь правду — никто тебе не поверит». — Что с губой? — спросила Катя, выловив его на выходе из ванной. — Подрался, — честно ответил Дима. — А на самом деле? «Надо же, работает», — мысленно удивился он, проходя на кухню в надежде, что расспросы на этом закончатся. Но Катя проследовала за ним и замерла в дверном проеме, молча буравя взглядом, пока он пил воду, половину проливая на себя. — Сегодня твоя очередь купать Тео, — напомнила она, вытирая руки кухонным полотенцем. — Знаю, — кивнул Дима. Это напоминание звучало, как обвинение. Катя развернулась и ушла в комнату Савины. Оттуда сразу же послышались голоса, смех и совсем другие интонации. Он уселся на стул и окинул взглядом вымытую до блеска кухню. На плите стоял казан, под запотевшей крышкой которого просматривался плов. Пах этот плов до одури вкусно, и у Димы чуть слюна не потекла от досады — он даже поесть толком не мог. Открыв холодильник, он нашарил возле задней стенки питьевой творожок и раздраженно открыл его. Переход на детское питание энтузиазма не прибавлял. А ведь еще надо было обработать рану — и без гнойного абсцесса проблем хватало. Разобравшись с губой, Дима вошел в комнату Тео, закрыл за собой дверь и уселся прямо на пол, глядя, как сын, лежа на ковре, катает по нему большую строительную машину. Мысли его при этом витали совсем в другом месте. Он вытащил из кармана телефон, разблокировал его и открыл чат с Матвиенко. Вверху, под именем, значилось, что последний раз он был в сети вчера вечером. «Значит, почти не заходит», — подумал Дима. — «Пользуется другими мессенджерами. А этот использует только для нашего… Общения». Ему остро захотелось что-нибудь написать Сереже: как-нибудь гадко обозвать его, проехаться по самому больному, отомстить за физическую боль словесной. Мысли о мести на какое-то время захватили его, немного подняв градус настроения, но довольно быстро сменились тоской. Тоской и разочарованием. — Пап? — М-м? — Какая масына самая крутая? — В смысле? — не понял Дима. — Какая у тебя любимая масына? — Не знаю. — Как это не знаю? Тео разложил перед ним свои игрушки, выстроив в аккуратный рядок. — Смотри: вот севроле камаро, вот БМВ, вот субару импреза, вот мой старенький монстр-трак; это девятка, это масына скорой помоси, это позарная, это пикап, а это ягуар-родстер. Какая из них самая крутая? — Без понятия. — Ну па-ап! Тео схватил его за рукав толстовки и принялся настойчиво трясти. Дима поднял с пола игрушечный ягуар и уставился на него невидящим взором. Одна из Сережиных машин выглядела почти так же. Не та, которая оставила черный след на асфальте возле его дома (а, может быть, не только на асфальте), но до боли похожая. От мыслей было не спрятаться. Уже намного позже, лежа в постели без сна, Дима терзался душевными муками. Губа все еще саднила, и он понимал, что дело не в поврежденных тканях. Его жгли воспоминания. Он понимал, что сам во всем виноват. Понимал, что вспылил не по делу. Понимал, что заслуженно получил по морде. Понимал, что все то, что сказал ему Сережа открыто и прямо в лицо, было опасной правдой, которую он не хотел самому себе озвучивать, потому что последствия имели бы слишком разрушительный характер. Именно поэтому он прогнал Сережу в ту ночь (а точнее утро). Он всегда старался вести себя смело и по-мужски, а сам поступил, как трус. Впрочем, ответственность… Он покосился на Катю, слишком тихо лежащую рядом. Она отвернулась к стене, так что лица видно не было. Дима виновато вздохнул, тихо поднялся с кровати и прошел на кухню. Достал из выдвижного ящика пепельницу, включил вытяжку и закурил. На часах было два ночи. Разблокировав телефон, он порылся в контактах и нашел номер знакомого продюсера, который вел ночной образ жизни и когда-то задолжал ему помощь. — Юр, здорово. Не спишь?.. Ну я так и понял, — усмехнулся Дима в трубку. — Слушай, помнишь, ты мне обещал помочь, если понадобится?.. Молодец, что помнишь. Надо одну девочку на работу пристроить. Молодая, активная, зовут Аня… Немного потрепавшись о всякой ерунде, Дима коротко попрощался, сбросил вызов и отправил Юре контакты уволенной стажерки, которые еще вечером выпросил у Стаса. На душе не то чтобы полегчало, но перестало мучительно зудеть. Дышать стало немного легче. Дима уставился в синеватый квадрат окна, за которым не было намека на предрассветные сумерки, и выпустил в потолок очередную струю дыма. Свет он включать не стал, чтобы не нарушать спокойствие ночи, разбавленное тиканьем часов и тихим жужжанием вытяжки. В углах уже потихоньку собирались густые чернильные тени, грозясь рано или поздно выпустить наружу свои щупальца, чтобы добраться до его босых ступней, но пока они затаились, пристыженные его недавним поступком. Поколебавшись пару минут, Дима открыл чат с Сережей и замер над клавиатурой. Сперва он хотел написать насчет Ани, но потом раздумал, коря себя за то, что просто ищет предлог. Аню еще никто никуда не устроил, и трубить об этом на всех углах было бы глупой бравадой. Вдруг в верхней части экрана, прямо под именем абонента, появился статус «в сети». Дима вздрогнул, чувствуя, как за пару секунд сердце разгоняется до галопа. Он попытался успокоить себя мыслью, что Сережа собирается написать кому-то другому, но статус внезапно сменился на «печатает…». Дима провел пальцем по потемневшему экрану и впился в него взглядом, ругая Матвиенко за то, что тот так долго пишет. «Как губа?» — наконец, пришло сообщение. Дима не стал скрываться и делать вид, будто заходил в мессенджер за чем-то другим. Он знал, что у Сережи под его текстом сразу же высветились синие галочки. Так было честнее. Но вот что ответить, он не знал. Он ждал, что Сережа отключиться, но тот не отключался, по-прежнему оставаясь в сети. «Нормально», — коротко ответил Дима. «Как нос?» «Ты мне его вроде не ломал». А должен был? Дима раздраженно цыкнул: ведь знает же, о чем речь. Знает и притворяется. Сережина манера прикидываться дурачком иногда искренне бесила. «Я про другое», — пояснил он. «Гайморит вылечил, если ты об этом». Повисло неловкое молчание. Диме отчаянно сильно хотелось сказать что-то теплое. Это желание рвалось из груди помимо его воли. «Я не хотел, чтобы так получилось», — опередил его Сережа. «Я тоже». «Это должен был быть не кулак. На твоих губах». Сердце пропустило удар. «О чем ты?» — тупо переспросил Дима. И кто еще прикидывается дурачком? Чувствуя, что еще немного, и он совершит какую-нибудь глупость, Дима поспешно вышел из чата и погасил экран, спрятав лицо в ладони. Между пальцами все еще была зажата дымящаяся сигарета. Сердце не унималось, продолжая болезненно колотиться о ребра. Телефон на столе снова вспыхнул экраном, оповещая о новом сообщении, но Димина рука, раньше, чем он успел сообразить, перевернула его лицом вниз. Он затушил сигарету, встал из-за стола, дошел до ванной, заперся и включил воду. Нужно было успокоиться. Нужно было прийти в себя. Дима скинул футболку с шортами и залез под душ, подставляя под горячие струи голову, лицо, плечи. Вода успокаивала ноющее тело, но сердце — нет. В памяти вспыхивали образы прошедшего дня: профиль Сережи, страстно целующегося с ассистенткой, его рука на ее щеке, а вторая — на коленке, сладко сомкнутые веки. А потом — парковка, перекошенное от гнева лицо, разочарование в глазах, боль от удара. Вода стекала по щекам, попадала на губы, обжигая рану, затекала в рот и ниже, к шее, на грудь. Перед глазами вдруг возникла немного другая картина: все тот же диван, Сережа, на этот раз лицом к нему, только целует он не Аню, а его самого. Скользит пальцем по щеке, помогая раскрыть губы навстречу, углубляет поцелуй, а потом переходит к шее, горлу, ключицам… Дима вжался спиной в кафель, пряча лицо в ладонях, будто это как-то могло укрыть его от собственных мыслей. «Дыши. Просто дыши», — звучали в голове Сережины слова, а следом за ними взволнованное «Дим…» сразу после удара на парковке. И он послушно дышал, чувствуя, как с каждым вдохом в его теле нарастает мучительное возбуждение. Рука резко потянулась к крану, чтобы отключить горячую воду, и Дима тихо вскрикнул. Отрезвляющий холод прошил его тело с головы до ног. Постояв так несколько секунд, он отключил воду и вылез из ванной, на ходу заматываясь в полотенце. Прошлепал, не вытираясь, на кухню, оставляя за собой мокрые следы. С коротких волос капала вода, затекая в глаза и уши. Резко выдохнув, он взял со стола телефон и открыл сообщение. Оно было от Юры: «Принято. Завтра же наберу ей». От Сережи ничего не было. Дима рухнул на стул и отложил телефон в сторону. Пальцы мелко подрагивали. Он дотянулся рукой до тумбочки и вытащил оттуда мешок с лекарствами. Вытрусив его содержимое на стол, он нашел упаковку Фенибута, щелкнул блистером и сунул в рот таблетку. После ледяной воды тело вырабатывало приятное тепло, и Дима постепенно начал расслабляться, когда пришло очередное сообщение, на этот раз от Матвиенко: «Я больше не стану это озвучивать. Только если ты сам захочешь». Димина рука замерла над телефоном. От беспорядочного сердцебиения уже кружилась голова. Сережино сообщение выглядело слишком откровенно, и Диме было все сложнее сдерживать собственные слова. «Могу я снова иногда писать тебе по ночам?» — спросил он. «Да», — пришел короткий ответ. Внутри стало щемяще-тепло. «Ты будешь рядом, если…» — Дима задумался, стоит ли это писать. — «Если мне станет страшно?» Сережа какое-то время молчал, оставаясь сети. А потом прислал короткое: «Конечно, Дим». Это надо было срочно заканчивать. Дима схватил с полки прохладный стакан и приложил его к полыхающей щеке. По влажному телу пробежала волна дрожи. Поднялся из-за стола, влез в тапочки и прошел на балкон прямо так, в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер. Распахнул окно, позволяя холодному, еще зимнему, воздуху пронизывать обнаженное тело. На балконе валялась пачка крепкого Davidoff, и он сунул в рот сразу две сигареты, как когда-то в далекой юности. Сделал затяжку, ощущая, как по телу растекается расслабляющее тепло, и прикрыл глаза. Он просто ненавидел себя за то, что на лицо лезла идиотская улыбка. Благо, никто ее не видел, кроме темного неба, раскинувшегося над спящим Алтуфьево.