Неспящий в Алтуфьево

Неделя выдалась очень насыщенной: концерт в Питере, ранний перелет из Петербурга в Сочи, путешествие на машине до Красной Поляны. Дима думал, что у него совсем не останется сил на игру. Сказывались бессонные ночи и общее не слишком бодрое самочувствие. Как гласит известная шутка, в двадцать лет всю ночь пьешь и гуляешь, а на утро чувствуешь себя, как-будто ничего не было; в двадцать пять всю ночь пьешь и гуляешь и на утро чувствуешь себя соответствующе; после тридцати не пьешь и не гуляешь, а на утро чувствуешь себя так, как-будто всю ночь пил и гулял. Именно так себя Дима и чувствовал. А если прибавить сюда существенный недосып, то можно поставить на участие в турнире крест. Но Дима не был бы Димой, если бы не умел ясно мыслить в любом состоянии. Едва оказавшись за покерным столом, он тут же абстрагировался от плохого самочувствия равно как и от упаднического настроения. В крови забурлил азарт. Его подстегивало присутствие Вудуша, с которым он жаждал посчитаться за осенний проигрыш. Быть вторым для Димы всегда являлось недопустимым провалом. Он привык быть первым во всем. В каких-то жизненных сферах он признавал свою несостоятельность, но в сфере интеллектуальной деятельности, а тем более азартных игр позволить себе проигрыш он не мог. Второе же место было для него равносильно проигрышу. Но как бы он ни отрешился от внешнего мира, уйдя с головой в игру, кое-что (а точнее, кое-кто) из этого внешнего мира постоянно врывался, мешая сосредоточиться. Все эти дни Дима ощущал себя пубертатным подростком. Он расплывался в глупой улыбке при виде Матвиенко и ничего не мог с собой поделать. Он постоянно искал глазами Сережу. Он, черт возьми, рвался оказаться с ним за одним покерным столом. А ведь еще осенью это было для него абсолютно неважно. Более того, осенью его раздражало Сережино присутствие на турнире. Осенью ему казалось, что Сережа будто преследует его, надоедает своими глупыми кружками и неуместными стримами. Теперь же при мысли о том, что Сережа окажется с ним рядом, за одним столом, ему становилось тепло. Да, пожалуй, он слишком активно выпрашивал у фанатов эту возможность при голосовании. Но Дима слишком устал для того, чтобы держать себя в руках еще и в этом. Но все же Сережино присутствие сыграло с ним злую шутку. Полноценно думать не получалось. Просчитывать ходы тоже. Теплый локоть справа постоянно оказывался в поле зрения. А еще синие авиаторы, красивая стрижка и пробирающий до дрожи низкий голос. Дима давно провел для себя воображаемую ватерлинию между Сережей дневным, привычно уютным и немного ленивым, вечно опаздывающим, что-то жующим, бросающимся пошлыми шутками, и Сережей ночным, невидимым, загадочным, обладающим какой-то неосязаемой силой. Тот Сережа, который сидел от него по правую руку, словно соединял в себе эти два образа. Он был вполне осязаем и в то же время не вполне доступен. Шутил все так же пошло, но словно приобрел ту самую тайную силу. Надел супер-очки и чуть ли не с первой раздачи вынес Вудуша. Никто к такому не был готов. Дима так уж точно. От такого Сережи у него по крови растекалось шампанское: шипело, пенилось и без разрешения било в голову. А еще Дима перестал контролировать рот. Иначе как объяснить всех этих «мальчиков», брошенных в адрес коллеги (ныне соперника)? «Соперник, Сереж. Соперник», — крутились в голове слова, которые он еще озвучит на съемках будущего нового шоу. «И ох, какой опасный». Момент опасности он-то и проглядел: пока беззастенчиво любовался Матвиенко, из-за него же и вылетел. И, что хуже всего, ничуть не расстроился. — Какой-то ты слишком счастливый для проигравшего, — заявил ему Антон, когда они поплелись в бар, убивая время до следующего стола. Спать окончательно расхотелось, а вот выпить — наоборот. — Хуйня, отыграюсь, — отмахнулся Дима, глядя куда-то внутрь себя. — Звучит не слишком уверенно. — Шаст. — М-м? — Что я делаю не так? Антон вздохнул. — Во-первых, прекрати пялится на Матвиенко. — В смысле? Как пялится? — Так, как-будто тайно на него дрочишь. Дима слегка покраснел, вспомнив свою реакцию в ванной во время последней ночной переписки. Благо, неоновая подсветка полностью маскировала его лицо. — А во-вторых, ты же ведь не только о покере? — Не только… — Тогда ты спрашиваешь не у того человека, — вздохнул Антон, пригубив пиво. — Я не знаю, что делать с собственной жизнью, а уж с чужой и подавно. — Это хорошо, — сказал Дима. — Не в том смысле, что ты не знаешь, что делать со своей жизнью, а в том, что ты по крайней мере не будешь раздавать идиотские советы, как делает большинство. — Есть такая фигня, — согласился Шаст. — Я совсем перестал спать, — признался Дима. — Мне кажется, еще немного, и я сойду с ума. А от транквилизаторов я чувствую себя роботом. — Ты говоришь с человеком, который спит по три часа в сутки, — нахмурился Антон. — И готов спать стоя или на ходу, как в том романе Кинга, даже если мне в спину будет целиться автомат. — Ну вот, прикинь, а я не могу. Совсем. Ни стоя, ни лежа, ни от успокоительных. А еще меня до смерти изводит чувство вины. Перед Катей, перед детьми, перед родителями, даже перед друзьями. — Перед друзьями-то нахуя? — Не знаю. Я словно сам себе не принадлежу. Кручусь, как уж на сковородке, пытаясь всем угодить, но все равно не угождаю. Сюда вот ехал, а сам думал, что опять она там одна со всем справляется, а у нее осложнения после болезни. А еще, пока меня нет, она совсем не делает то, что ей нравится: не ходит в спортзал, перестает следить за собой и почти не отдыхает. Она ведь сама отпустила меня, Шаст. Сама позволила жить той жизнью, которую я хочу. Почему же тогда каждый раз после очередной поездки вместо счастливой, соскучившейся, любящей жены меня встречает нервная, замученная и до смерти уставшая женщина? Она пытается улыбаться, Антон, старается для меня быть радостной и веселой, но я все равно вижу, насколько она несчастна. А самое паршивое, что я, кажется, ничего не чувствую к ней. У меня просто не остается на это сил. Ни у меня, ни у нее. — Я понимаю, о чем ты говоришь. Чувство вины — хуевое чувство, способное разрушить любые отношения. Точнее, на нем их никогда не построишь. Да я и сам… Вот реально, Ира — святой человек. Она все терпела. Меня терпела, мои заебы, мои бесконечные отъезды на работу в любое время дня и ночи, не по графику, во время отдыха, чуть ли не из постели. Она терпела мою депрессуху и мою агрессию. А я что мог? Все бросить ради нее? Тогда я бы сам ей стал не интересен. И что мне оставалось, Поз? Причислить ее к лику святых и молиться, как на икону? Поэтому мы и расстались… — Не только поэтому, — напомнил Дима. — Об этом ни слова, — предостерег Антон, и Дима милосердно заткнулся. *** Эту ночь он, как ни странно, спал, но довольно беспокойно. Ему все еще казалось, что он за покерным столом: пытается просчитать карты, но постоянно забывает свои. Ему казалось, что он вот-вот позорно вылетит самым первым. А еще во сне Сережа сидел прямо напротив него. Равнодушно перетасовывая колоду, он смотрел непроницаемым взглядом сквозь синие стекла очков, через которые понять чужие мысли совершенно невозможно. Это чувство было сродни их ночной переписке. Текст сообщения, сдобренный парой-тройкой скобок или дурацкими эмодзи, никогда не передаст интонацию, голос, взгляд. Дима не был экспертом в улавливание чужих эмоций, а потому нуждался в комплексном наблюдении за человеком. Впрочем, и это не всегда помогало. Но Сережа из сна был отгорожен от него броней авиаторов, и все, что Дима чувствовал, это болезненное жжение в груди, словно кто-то пытался прожечь в ней дыру. Он проснулся далеко за полдень. До «стола неудачников», как окрестил его Шаст, оставалось не так много времени, и Дима поспешно спустился в обеденный зал, чтобы накачать себя кофе. Он даже е удивился тому, насколько разбитым себя чувствовал после девяти часов сна. Иногда лучше вообще не ложиться. Впрочем, в таком возрасте это непозволительная роскошь. Антона в зале не было. Наверняка пытался урвать как можно больше сна, и Дима уже хотел подсесть к молодым парням, тоже участвовавшим в турнире, как неожиданно почувствовал на себе внимательный, взгляд. Сережа, сидевший за дальним столиком, поднялся и уже собирался идти к выходу, но заметил Диму и направился к нему навстречу. Внутри все сжалось от легкого волнения. Странная штука, неуместная. Они столько лет работали бок о бок, да и до этого несколько дней и ночей провели вместе, но стоило оказаться один на один, пусть даже в многолюдном зале, Диму охватывала дрожь. И непонятно, от чего: то ли он ждал очередного удара, то ли… — Здорово, — протянул руку Сережа. Дима вяло пожал ее, чувствуя напряжение во всем теле. Сережа, видимо, уловил его настроение. Они уселись за свободный столик, и Дима сделал внушительный глоток крепкого, явно пережаренного кофе. — Выглядишь ты… — Как зомби? — Примерно. — Только чувствую я себя живой старой развалиной, — вздохнул Дима. Жаловаться Сереже на жизнь плотно вошло привычку. — Как-будто всю ночь огород копал. Шея ноет. — Хороший массаж способен решить эту проблему, — пожал плечами Сережа. Он скользнул взглядом по Диминому лицу, и Дима вдруг понял, что Сережа осторожничает, взвешивает каждое слово, опасаясь ляпнуть лишнего. Но в его взгляде, не скрытом зеркальными стеклами, мелькнуло что-то тревожное, отчего Диме сразу же захотелось отшутиться. — Кто-то, между прочим, обещал вчера массаж. — А я и не отказываюсь, — пожал плечами Сережа, и в его карих глазах вспыхнули смешинки. Дима подумал, что с этой стрижкой и этими смешинками Матвиенко выглядит непозволительно красивым. А тот как-будто снова считал его, потому что теперь в его взгляде явственно читался вопрос: «что это вчера было?». — Ничего, — ляпнул Дима вслух. Сережина бровь вопросительно дернулась. — В смысле, не отказываешься? — буркнул он, с опозданием реагируя на чужое предложение. — В смысле, могу сделать тебе, если хочешь. В перерыве. Диму словно окатило кипятком. — С каких это пор ты у нас заделался штатным массажистом? — грубовато спросил он. Сережа откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на него. — Я просто немного волнуюсь, — сознался Дима. — Ты справишься, Поз, — подбодрил его Сережа, и это прозвучало так тепло и искренне, что зарядило Диму энергией на весь предстоящий до безумия трудный день. *** Игра оказалась проще, чем он ожидал. У него словно выросли крылья за спиной. А еще он постоянно чувствовал на себе пристальный взгляд и исходящее от этого взгляда тепло. Он неосознанно ждал окончания, чтобы поскорее увидеться где-нибудь в закулисье, выпить невкусный кофе и обменяться колкостями. Он даже готов был вылететь (кубок вдруг стал удивительно безразличен), но тогда бы разочаровался человек, который верил в него. Поэтому Дима играл. Играл до победного конца, стиснув зубы и забыв про усталость. И в итоге вышел в финал вместе с Вудушем. Чувствуя за спиной изрядно потрепанные, но все еще целые крылья, он бросился в общий холл, где его ждал Матвиенко. Взгляд, которым он наградил его при встрече, стоил десяти кубков. Кажется, в него так никто не верил с самого окончания школы. — Я знал, Димка, — тихо, едва слышно сказал Сережа, с шумом втягивая воздух. Дима тяжело рухнул на стул, чувствуя чужое волнение, и Сережа, чтобы хоть как-то замаскироваться, принялся записывать дурацкий кружок. На этот раз он совершенно не раздражал. А потом было мучительное ожидание финала. Они молча, не сговариваясь, разошлись по разным углам, так как знали, что теперь им предстоит быть соперниками. Теперь-то уж точно придется играть на полном серьезе. Где-то за час до начала финального тура Дима вошел в номер, прикрыл за собой дверь и встал перед окном, разминая затекшую шею. Был велик соблазн повалиться на кровать, но он знал, что делать это ни в коем случае не стоит, иначе он точно продрыхнет до самого утра. Но глаза закрывались сами собой. Он уже почти засыпал стоя, видя перед собой мельтешение образов, когда сзади тихо скрипнула дверь и послышался звук шагов. Шаги приблизились и замерли за спиной. Судорожный выдох, и его плеч коснулись чужие пальцы. Пробежались вниз почти до локтевого сгиба и вернулись к стыку шеи и плеч, слегка надавливая, разогревая трапециевидную мышцу. Сережа не нежничал, но и не делал больно. Он словно профессиональный массажист знал, на какие именно точки нужно давить, чтобы принести облегчение, и Дима, сперва напряженный, начал расслабляться, слегка наклонив голову вперед, чтобы открыть больше доступа к шее. Сережины пальцы массировали с нужным нажимом, и от этих пальцев Диму насквозь прошибало разрядами электричества. Каждый раз они проходились в опасной близости от чувствительных точек на шее, едва не задевая их, и каждый раз Дима слегка вздрагивал. Мучительная смесь страха и желания получить больше доводила его до полуобморочного состояния, и когда чужие ладони в очередной раз скользнули к шее, задев большим пальцем нежную кожу за ухом, Дима издал тихий отчетливый стон и невольно повернул голову вправо. — Не оборачивайся, — шепнул на ухо Сережа. Сглотнув вязкую слюну, Дима послушно уставился перед собой, чувствуя, как по телу пробежала волна дрожи. — Подними руки, — тихо скомандовал Сережа. Дима послушно поднял руки вверх, и с него быстро сдернули футболку, отбросив ее в сторону. — Можешь опустить. Дима выдохнул. Его дыхание окончательно сбилось. Сердце давно уже неслось галопом и оглушительно стучало в висках, а обнаженный торс обдавало холодом и жаром от чужих прикосновений. Пальцы вновь заскользили по плечам, на этот раз явственно доходя до верхней части шеи и даже задерживаясь на чувствительных местах дольше дозволенного, ныряя кончиками под ушную раковину, чуть ниже, прослеживая контур слегка выступающих вен, там, где заполошно бился пульс, и Диме вдруг остро и мучительно захотелось, чтобы пальцы сменились губами. Он весь подался назад, прижался спиной к чужой груди и снова издал тихий хриплый стон. Сережины руки замерли на пару мгновений, а потом вдруг больно ущипнули его за загривок, так что Дима дернулся от неожиданности. Сережа застыл, опаляя затылок горячим дыханием. А Дима вообще перестал дышать. Особенно когда почувствовал, как с тяжелым вздохом на его плечо бессильно упала чужая голова. «Не оборачивайся». Через несколько мучительно долгих и вместе с тем коротких мгновений Сережа отстранился и шагнул назад. Кинул в Диму майкой, развернулся и вышел из номера, прикрыв за собой дверь. Спать Диме расхотелось. Это был плюс. Голова не работала совершенно. В этом заключался минус. *** В этот раз он играл на чистом адреналине. Он постарался забыть о том, что рядом с ним сидит Сережа и теребит в руках стек. В руках, которые каких-то пару часов назад касались его обнаженных плеч. Они оба пытались пошло шутить, чтобы разрядить обстановку (чтобы просто пережить эту ночь), но с каждым часом Диме все больше и больше хотелось встать и уйти из-за стола. Особенно когда вылетел Матвиенко. Но он снова держался. Знал, что кое-кто хочет его победу. Хочет сильнее, чем он сам. Быть может, поэтому третье место было до болезненного обидным. Он словно вновь не оправдал чужие ожидания. Детский ужас навалился на него с такой силой, что он едва передвигал измученное тело. Но стоило ему доползти до общего холла, как его сгребли в такие крепкие объятия, что отнялись ноги. Ошалевшие от усталости люди не обращали на них никакого внимания. Всем было настолько все равно, что станцуй он голым на столе, никто бы и бровью не повел. Поэтому он окончательно расслабился и крепко обнял в ответ, чувствуя, что наконец-то этот трешовый уикенд закончился.