Неспящий в Алтуфьево

После окончания турнира по покеру в работе образовался небольшой перерыв. Нужно было хорошенько отдохнуть и отоспаться перед предстоящими гастролями, но Дима пребывал в таком возбужденном состоянии, что не мог расслабиться ни в постели, ни в ванной, ни на массаже, на который сдуру записался после возвращения из Сочи. Он даже сходил пару раз на стадион чисто проораться (оба матча оказались совершенно не зрелищными), но единственное, чего он добился, это сорванных голосовых связок, которые нужно было в срочном порядке восстанавливать до начала гастролей. И вот наступило очередное собрание накануне предстоящего тура. Несмотря на разный характер сборищ, у Димы было стойкое ощущение дежавю. Такое стойкое, что он уселся в самый дальний угол, надвинул на голову капюшон и уткнулся в смартфон, стараясь не отсвечивать. Особенно когда в офисе появился Матвиенко, еще более расфуфыренный и надушенный, чем обычно. Дима узнал его по шагам и по запаху. Ему даже не нужно было поднимать голову, чтобы понять, кто вошел. Вяло пожав протянутую руку, Дима скользнул взглядом по пестрой рубашке, старательно избегая столкнуться с ним взглядом, и уселся на место. Поднять на Сережу глаза он решился ближе к середине собрания, когда игнорировать его присутствие стало совсем уже подозрительно. И ничего не произошло. Небо не рухнуло. Сережа не вскочил со своего места, дабы рассказать об интимной ситуации, произошедшей во время покерного турнира. Он вел себя совершенно как обычно, с чувством собственного достоинства принимая от коллег поздравления за выход в финал. Сережа ни единым взглядом не выдал, что между ними уже месяц происходит что-то особенное. Лишь под конец собрания он посмотрел на него внимательно, и как-будто тревожно. Но тревога быстро сменилась игривым выражением лица. На этом их переглядки закончились. Последний уикенд перед предстоящей поездкой Дима твердо решил провести с семьей. Он хотел выкинуть из головы нездоровые мысли, которые не переставая лезли в голову с самого начала покерного турнира, и наладить отношения с Катей. Ну хотя бы попытаться это сделать. И как же хорошо, что они всегда находили общий язык и темы для разговоров. Дима убедил себя, что поступает правильно, что он на верном пути — пути исправления ошибок. Он старательно игнорировал поселившийся в глубине души тревожный холодок. Он все делал правильно. В конце концов, он действительно любил свою семью и ему было хорошо рядом с ними, поэтому и прогулка по парку, и совместный поход в кино пролетели довольно быстро. А семейный ужин наконец-то прошел в миролюбивой атмосфере. Уснул он довольно быстро. Даже почитать толком не успел — глаза стали практически сразу слипаться. Сперва ему ничего не снилось, а потом сон стал липким и мутным. Он шел по коридорам университета и никак не мог найти нужную ему дверь. Коридоры петляли, причудливо переплетались и менялись местами, как лестницы в Хогвартсе, а он все шел и шел, практически срываясь на бег, и никак не мог выйти из этого мрачного лабиринта, пока вдруг не осознал, что ничего не видит перед собой. Дима слепо шарил руками, продолжая слышать звуки и чьи-то голоса, но перед глазами была непроглядная чернота. Тут он понял, что это сон, и все, что ему нужно — просто проснуться. Он постарался выплыть на поверхность, как какой-нибудь водолаз, и у него это даже почти получилось. Он открыл глаза и увидел перед собой комнату, но какую-то непривычно маленькую. Дима подумал, что он у родителей, в Воронеже, только вот никак не получалось вспомнить, когда именно он там оказался. И тут стены начали медленно надвигаться на него. В странном синеватом свете он увидел, как незнакомые обои лопаются, обнажая обшарпанные стены с потрескавшейся штукатуркой; как эти стены покрываются трещинами и разломами, из которых вываливается бетонное крошево и покореженная арматура, и сквозь образовавшиеся провалы в комнату сыпятся пригоршни земли. Дима попытался пошевелиться, но не смог. Руки и ноги словно парализовало. Открыл рот, чтобы закричать, но лишь беспомощно двигал губами подобно рыбе. Следом за стенами начал трескаться потолок. Сквозь его изуродованную разрывами плоть летели мокрые, склизкие комья, постепенно заполняя комнату, падая на кровать, на тело, на лицо. Ноздри забила земля, и он не мог сделать вдох. Он запоздало вспомнил о сонном параличе. Остатки сознания, державшиеся за реальность, подсказывали, что нужно проснуться, нужно прорваться сквозь оцепенение тела и шевельнуть хотя бы пальцем. Но он не мог. Он задыхался от этой земли, которой было уже так много, что она почти целиком и полностью погребла его под собой. Телефон, лежавший на тумбочке, низко завибрировал, и похожая на могилу комната куда-то провалилась. На ее месте возникла другая, с жутким кроваво-красным ковром. Но и она куда-то исчезла, сменившись не менее страшной и незнакомой обстановкой. Переместившись еще пару раз, Дима наконец-то очутился в собственной комнате. Он резко сел в кровати, глотая спертый воздух. В комнате было душно. Повернул голову вправо, пытаясь рассмотреть Катю, но не увидел ее. Горка из одеяла, лежавшая рядом, будто сдулась. С улицы из окна сквозь плотные шторы лился тусклый серовато-желтый свет. А вот в углах под окном Дима заметил явное копошение. Чернильные тени ползли к кровати, и это точно была не игра света от проезжающей мимо машины. Они ползли к нему. Дима придвинулся к спинке, глядя на них, как завороженный, не в силах оторвать взгляд. Ему вдруг вспомнились сцена из старого фильма «Призрак» с Патриком Суэйзи, который он смотрел когда-то давно, в детстве. В том фильме похожие тени утащили душу плохого парня в преисподнюю. Теперь они явились за ним. Дима вспомнил про телефон. Он схватил его с тумбочки и сделал экран на полную яркость, направляя его на пол. Тени шарахнулись в стороны, давая ему возможность запрыгнуть в тапочки, схватить со стула висевшую на нем толстовку и добежать до балкона. Заперевшись изнутри, Дима кое-как нацепил на себя кофту и нашарил в кармане сигареты. Сунул одну из них в рот и дрожащими руками прикурил, с облегчением сползая по стене. Он знал, что тени никуда не исчезли. Они ждали его возвращения, и хуже всего было то, что он сознательно проговаривал про себя все эти безумные вещи. А еще хуже было то, что он трусливо сбежал на балкон, оставив Катю наедине с ними. — Блять. Я точно ебнулся, — пробормотал он, спрятав лицо в ладони. Он разблокировал телефон и открыл чат с Матвиенко. «Ты сказал что я могу писать тебе если мне страшно», — набрал он, едва попадая по буквам. — «Так вот мне сейчас пиздец как страшно». Дима нажал на «отправить», практически не ощущая стыда за свое сообщение, а тем более за отсутствующую пунктуацию. Он крепко зажмурился и принялся ждать, посильнее вжавшись спиной в холодную стену. Ожидание еще никогда не превращалось в такую пытку. Он старался дышать глубоко, но легкие словно уменьшились в размере, не впуская достаточное количество воздуха. Экран погас. Ожидание затягивалось. Где-то на улице, далеко внизу, тоскливо завыла собака, и от этого одинокого воя, раздавшегося в полной тишине, стало еще страшнее. — Сереж, пожалуйста, — прошептал он одними губами. — Ну пожалуйста… Телефон оглушительно пиликнул, разорвав ватную тишину и заставив Диму вздрогнуть от неожиданности. «Поз, блять. Я с тобой скоро ебнусь». От этого бессодержательного сообщения Диме сразу стало легче. Особенно от того, что Матвиенко практически повторил его собственные слова. Воздух медленно заполнял легкие, и в голова закружилась от внезапного переизбытка кислорода. «Что случилось?» — спросил Сережа. Дима не знал, что на это ответить. Говорить о тенях все еще было слишком безумно, даже несмотря на то, что ему до одури хотелось обо всем рассказать Сереже. Он посмотрел на балконную дверь и вздрогнул: ему показалось, что дверная ручка едва заметно дернулась. Дима плотнее вжался в стену и написал: «Да просто». Это «да просто» звучало еще тупее, чем правда, но что он мог поделать? Он не хотел лишиться единственного человека, готового общаться с ним по ночам, разгоняя его страхи. Дима впился взглядом в экран, стараясь больше не смотреть на дверную ручку. Он понимал, что это всего лишь игра больного воображения, но выглядела эта игра слишком реалистично. «Серьезно? Дим, если ты мне не объяснишь, в чем дело, я не смогу тебе помочь». Жестко, но справедливо. Дима снова занес трясущуюся руку над клавиатурой, раздумывая, что написать. — Я не ссыкло, — повторял он себе под нос. — Не ссыкло. Звук от поворачивающейся ручки прервал его размышления. Он вздернул глаза на дверь и увидел в стекле собственное отражение. Оно смотрело на него зловещим двойником. Диме казалось, еще немного, и этот двойник войдет внутрь, чтобы… Чтобы что? Сбросить его с балкона? Сигарета выпала из рук, покатилась по холодному ламинату. Следом за ней выпал и телефон. Какое-то время он лежал безжизненным серым прямоугольником — надгробие несостоявшегося разговора — а потом оглушительно завибрировал, оповещая о входящем вызове. Дима поднял его с пола, нажал на зеленую трубку и приложил экраном к уху. — Поз, — раздался в динамике голос Матвиенко. — Ты там живой? Дима в ответ промычал что-то неразборчивое, все еще таращась на дверную ручку, снова находящуюся в запертом положении, как ни в чем не бывало. Двойник тоже куда-то смылся, очевидно, испугавшись звонка. — Сереж, я схожу с ума, — хрипло сказал он. — С чего ты взял? — Да я даже не знаю, как об этом рассказывать. Это так тупо… — Давай так: что бы ты ни рассказал мне, я не стану считать тебя сумасшедшим. Хорошо? Дима прерывисто вздохнул. — Мне… Всякая хуйня мерещится. Даже не хочу рассказывать, какая именно. — Ты никакие таблетки не принимал в последнее время? — Это не от этого. Думаешь, я не знаю о побочке? Кто из нас врач, Сереж, ты или я? — Ты. Разумеется, ты. Так принимал? — Да. Принимал. Повисла пауза, в которой Дима слышал только собственное дыхание и учащенный пульс в ушах. Он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться, но перед внутренним взглядом тут же возникла комната, наполненная землей. — Дим? Ты меня слышишь? — М-мф… — Представь, что ты не дома. Представь, что ты снова на турнире, у себя в номере. Представил? — Пытаюсь. — Хорошо. Я рядом, Дим. Я подхожу к тебе сзади и успокаивающе глажу по плечам. Тебе помогает? Мне продолжать? Низкий Сережин голос проникал глубоко в сознание, и картинка со страшной комнатой становилась мутной. На ее месте проступали очертания номера. — Мне продолжать? — Да. — Представь, что я разминаю твои плечи. Напряжение уходит. Страх тоже. Здесь никого больше нет. Только мы с тобой. И тебе больше не страшно. Тебе спокойно и хорошо. Тебе хорошо, Дим? Со мной. — Да. Хорошо. Голос обволакивал. Дима проваливался в него, как в теплую перину, не вполне понимая, что именно говорит ему этот самый голос. Сердце продолжало биться в учащенном темпе, но уже не от страха, а от волнения. — Ты хотел бы, чтобы я снова сделал тебе массаж? — Хотел бы. — Ты бы позволил мне уйти, как тогда? — Нет. — Я останусь, Дим. Что мне сделать? — Обними меня, — прошептал Дима. — Обнимаю. Прижимаю тебя к себе, крепко. Кожа к коже. Ты без футболки. И я тоже без футболки. Я больше не отпущу тебя, ты меня слышишь? — Да. Слышу. Пульс барабанил в ушах, в висках, голова гудела колоколом от накатившего возбуждения. Страх практически полностью отступил, сменившись чем-то не менее страшным и опасным, но думать об этом сейчас не было сил. — Сереж? — Да. — Почему ты возишься со мной? Почему не пошлешь к черту? Тебе ведь давно пора спать… Сережа отвечать не торопился. Он тяжело вздохнул, и вздох этот звучал красноречивее любых слов. Дима понимал, что с его стороны жестоко выпрашивать ответ, но ему необходимо было услышать эти (запрещенные?) слова. — Ты знаешь, почему, — сказал Матвиенко. Да. Он знал. Наверное. Только знание это закопал глубже собственной могилы, являвшейся ему в кошмарных снах. И выкапывать оттуда пока что не собирался — боялся нарваться на чей-нибудь полуразложившийся труп. Скорее всего, свой же. А отчаянные Сережины попытки гальванизировать этот труп воспринимал как надругательство над светлой памятью того, что когда-то давно между ними было. И слава богу, что умерло, потому что жить с этим они оба так и не научились. И вот теперь, стоя в одиночестве посреди разрушенного кладбища, Дима молча смотрел на то, как из земли медленно поднимается синюшная рука памяти, и не знал, чего хочет больше: ударить по ней лопатой или ухватиться, чтобы вытащить на свет божий. Зато Дима знал, что врет самому себе напропалую. Врал все это время. Этим враньем он сам себя довел до необоснованных страхов, кошмаров и галлюцинаций. Он практически довел себя до сумасшествия. Похоронил заживо. Задушил на корню собственные желания. Но что он мог поделать? У него была семья. У него была социальная ответственность. Он не хотел и не мог изменять Кате. И тем более он не мог от нее уйти, оставив одну с двумя детьми, которые даже при полном финансовом обеспечении никогда не смогут вырасти полноценными в неполноценной семье, зная, что отец бросил их. Он так не мог. Он был воспитан иначе. Его полукавказская по образу жизни родня с самого детства прививала ему семейные ценности, значение кровных уз и нерушимость брака. Он впитал это с молоком матери. Он на собственной шкуре прочувствовал, что такое быть нелюбимым ребенком, и он абсолютно точно не желал этого собственным детям. Поэтому он жертвовал собой. Точно так же как жертвовала собой его жена. И при этом никто из них не был счастлив. Но их обоих грела мысль о том, что они делают хорошо Савине и Тео. Это ничего, что они сами не очень счастливы. Они уже старые. Они уже пожили. Вот дети — им только предстоит жить. А он — он уже… — Дим? — Сереж. Нет. Он не готов. Пока не готов. Все, на что они имеют право — маленький холодный балкон, этот островок иллюзорного уединения. И красный огонек надежды, вспыхивающей на конце недокуренной сигареты, который будет вспыхивать до тех пор, пока не дотлеет до самого фильтра. А потом обреченно полетит вниз следом за другими окурками несбывшихся надежд.